Сколько стоит канделябр или Призрак в Опере (джен)

— Глядите-ка, у мастера Бронака новая невеста!

— Ммм... Горячая штучка! А как томно кричит, как жарко стонет!.. Гы-гы-гы...

Какой же юродивый смех у этих стражников… В Шолсгейт специально недоразвитых набирают?..

Гарретт разлепил глаза и попробовал осмотреться сквозь спадающие на лоб пряди грязных волос.

Всё было по-прежнему очень скверно.

Он был прикован к стене и с трудом понимал сколько прошло времени. Спина закаменела, рук и ног он почти не ощущал, зато чувствовал дикую боль и горькое унижение.

Палача Бронака в пыточной не было. Видимо куда-то ушёл… Но прямо напротив, за квадратным окошком запертой двери, столпилось сразу несколько тюремщиков. Они бесцеремонно пялились на вора и довольно ржали, отвешивая сальные шуточки по-поводу его «смазливой» мордашки и тощей задницы. Кто-то глумливо цокал языком, другой — пытался острить. Причём, вообще не смешно… Чтоб их в жопу буррика затянуло! Уроды ущербные…

Ох... Как же горит истерзанная рука!..

Уже заранее представляя жуткое зрелище, вор медленно повернул затёкшую шею и боязливо посмотрел налево. И сразу отвернулся. На руке не было кожи от запястья и почти до подмышки. Теперь это был просто продолговатый кровоточащий кусок мяса — словно подвесили кусок освежёванной оленины. Уфф…

Страшно. Тошнотворно. Больно. Очень больно…

Вовремя же он вырубился.

А ещё... Кажется, он что-то наговорил этому «лекарю»...

Хм... Недолго же он продержался, изображая героя...

Да, вор сдался и рассказал Бронаку про опаловое ожерелье, что украл у шерифа… Рассказал, но при этом постарался запутать... Соврал, что большой камень продал на распил, а оправу проиграл в карты матросам из Доков… Ведь похоже на правду? Вроде бы… Ещё какую-то дичь наболтал про пузырёк с зельем. Якобы это яд, который дали ему язычники, чтобы отравить колодец в Шолсгейте. Вот это звучит сомнительно... Остаётся надеяться, что агенты шерифа не смогут слишком быстро всё перепроверить и подловить его на лжи... А если смогут? Что делать-то?..

Гарретта сразу начинало мутить, когда он думал о новой встрече с палачом. Казалось, стоит ему вновь появиться, и вор сразу же в подробностях расскажет обо всём на свете, лишь бы только этот живодёр к нему не прикасался. Сколько же нового можно узнать про себя в этом месте? Например, что ты — жалкий трус…

Как же пакостно…

А Бронак, как Трикстер — был лёгок на помине. Тут же объявился, разогнал сачкующих стражников, бравой походкой зашёл в лазарет, приветливо улыбаясь. Он был вновь одет в свой щёгольский костюм, и это давало надежду, что на сегодня инквизитор закончил свою работу.

— О, наконец то наш малыш очнулся, — доктор приблизился к оробевшему вору, деловито потирая ладони. — Не думал, что ты такой нежный — в самый ответственный момент хлопнулся в обморок, словно барышня!

Он взял Гарретта за подбородок, потрогал лоб, посмотрел в глаза и подмигнул:

— Жаль, что мне пора уходить, а то бы мы ещё пообщались. Но, знаешь ли, дела-дела… У меня практика в Дейпорте, да и семья заждалась: жена, дети — с ними ведь тоже надо побыть... Так что ты тут не скучай, завтра вновь увидимся. — Снисходительно потрепав пленника по щеке, Бронак развернулся, чтобы уйти.

— Пить… — вместо привычного голоса из рта вора вылетело какое-то шипение.

— Что, малыш?

— Воды… пожалуйста, — сухие обветренные губы наконец смогли произнести нечто, отдалённо похожее на слова.

— Хочешь пить? — доктор добродушно рассмеялся. — О, мне нравится, когда ты такой… учтивый. Ладно, ты заслужил награду!

Он подошёл к раковине и налил воды в стеклянную колбу. Вернувшись, Бронак поднёс склянку к губам вора и позволил сделать пару жадных глотков. Вода слегка отдавала ржавчиной, но это была самая прекрасная жидкость, что ему когда-либо доводилось пить.

— Ну-ну, довольно… — палач поставил колбу с водой на столик с медицинскими инструментами. — Тебе много нельзя, а то ведь опять стошнит. Давай-ка… Лучше ещё раз обработаем твои раны!

С этими словами доктор взял бутыль с соляным раствором и обильно плеснул на изуродованную руку Гарретта, не обращая внимания на его судороги и хриплые стоны.

— Всё-всё, мне пора, дружочек мой... Уже поздно, да и тебе спать пора, — вылив всю жидкость из бутылки, Бронак наконец прекратил экзекуцию.

Ещё немного понаблюдав за ошалевшим от боли пленником, он направился к выходу. Остановившись в дверном проёме, палач напоследок обернулся и с улыбкой произнёс:

— Спокойной ночи, малыш!

* * *

А ночь оказалась очень длинной и отнюдь не спокойной.

Казалось, время остановилось именно на той отметке реальности, где воедино слились самые дурные события и воспоминания, где были только разочарования, обиды, страх и страдание.

Гарретт очень устал, но не мог уснуть из-за бесконечной томительной боли, не утихающей ни на минуту. И это было невероятно изматывающее чувство беспомощности, когда ты — словно насекомое наколотое на булавку и не можешь даже толком пошевелиться.

Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо…

Так же нельзя. Нельзя... Он не вытерпит такое... И сейчас, прямо в следующую секунду это закончится. Он потеряет сознание или сойдёт с ума, или умрёт… Ну и пусть!.. Потому, что так продолжаться больше не может... Не может!

Но нет. Оказывается, может. Ещё как может…

И ночь по-прежнему длилась: нескончаемая, безжалостная, безнадёжная…

* * *

Если долго не открывать глаза, начинает казаться, что вглядываешься в бездонный колодец... Тёмный, прохладный, гулкий… А где-то внизу — вода, кристальная и свежая, как зимнее утро...

Прыгнуть бы туда, уйти целиком на глубину и остаться там навсегда, подальше от людей и от этого мира… Валяться на дне колодца, как пустая бутыль, как никому не нужная сломанная вещь… Чувствовать отстранённость и безопасность... Всей своей сущностью ощущать одиночество и знать, что никто никогда не увидит, насколько ты жалок и запуган…

Но сейчас… Сейчас он был не один...

За ним наблюдали.

Гарретт почувствовал чей-то взгляд на своей коже, словно к нему прикоснулся кто-то незримый... Ну вот, ещё одно еле уловимое касание... Ещё и ещё…

Открыв глаза и проморгавшись, он увидел, что через решётку железной двери на него смотрит человек. Он стоял молча, сложа руки на груди, и рассматривал распятого на стене узника. В его взгляде не было ни жалости, ни сострадания, только бесстрастная сосредоточенность. Пронзительные серые глаза будто пытались прожечь дыру в том месте, где у вора было сердце. Гарретта тут же бросило в жар и снова замутило. Он узнал этого человека. Конечно, его ни с кем не перепутаешь — это был Бенедикт, Маг Огня.

Но… зачем он здесь?

Наверное заявился, чтобы убить вора, пока тот не выдал их всех с потрохами… Что же, правильная тактика… Очень разумно. И милосердно. Ну, давай же... Давай!..

Словно прочитав его мысли, маг оторвал взгляд, резко развернулся и исчез из поля зрения.

Что это было? Как он сюда попал?

Гарретт не знал.

* * *

Спустя вечность наступило утро.

В катакомбах стало оживлённо и шумно, из коридора доносились звуки топота слоняющихся стражников, их болтовня и весёлый смех. Иногда они мельком заглядывали в окошко пыточной камеры и вор надеялся, что может хоть кто-нибудь из них даст ему воды, но... Нет. Охранники равнодушно проходили мимо.

Так прошло ещё несколько часов. Счёт им был уже давно потерян и это окончательно вытянуло из пленника последние силы.

Когда железная дверь отворилась и в "лазарет" зашли шериф Хобб и доктор Бронак, Гарретт в бессознательном состоянии безвольно висел на цепях.

— Ну и что делать с этим дохляком? — Начальник городской стражи разочарованно нахмурился, — я хочу, чтобы он обязательно дожил до виселицы. Бронак! Ты уже перестарался с Раулем... С этим тоже переусердствовал. Вчера было столько шума и грязи, а в результате — что мы имеем? Без пяти минут труп! В таком состоянии этот ублюдок точно ничего не скажет... А ведь он ещё нужен мне для показательной казни!..

— Ничего-ничего... Я приведу его в порядок. Парень молодой, сильный, не то что старикашка... Скоро придёт в себя.

— Очень на это рассчитываю, Бронак! Мне нужно, чтобы он выдал своего сообщника. Вчерашний допрос ничего путного не выявил... Все наши агенты в Городе говорят, что мастер-вор Гарретт — одиночка и на редкость скрытен. Просто призрак какой-то… Никаких зацепок... Надеюсь, сегодня будут результаты? — Хобб произнёс это с особым нажимом.

— Будут, господин шериф. Он обязательно заговорит.

— Тогда я жду доклада. — Ещё раз окинув неподвижного пленника брезгливым и раздражённым взглядом, Алан Хобб вышел из лазарета.

А Бронак, бегло осмотрев своего «пациента», спокойно удалился за ширму, где вновь переоделся в свой кожаный фартук палача. Затем он подошёл к двери и позвал стражников своим неподражаемо бархатистым голосом:

— Ребятушки! Мне срочно нужна ваша помощь!

* * *

Опять... Опять это тягостное полубредовое пробуждение...

Гарретту казалось, будто он лежит на дне неглубокого ручья.

Приятные прохладные струи омывают уставшее тело, шёлковые упругие волны настойчиво возвращают к жизни. Что с ним?.. Где он оказался?.. В лесу что ли? А почему очнулся в ручье? Почему так сильно болит левая рука?.. И кто-то находится рядом... Неужели это неугомонные озорные дриады выдёргивают его из небытия?

Вор открыл глаза и сразу же опять их зажмурил. Нет!!! Пожалуйста, нет… Можно вернуться обратно? Туда, где лес, ручей и дриады…

Он лежал пристёгнутый на жутком операционном столе, а этот странный лекарь поливал его мыльной водой из цинкового ведёрка. Что?!! Что он делает? Вор обескураженно выпучил глаза и Бронак сразу же отреагировал, выплеснув ему в лицо остатки воды.

— Ну вот и славно, малыш, — доктор лукаво прищурился, глядя на закашлявшегося вора. — А то мы с шерифом уже начали волноваться, уж не надумал ли ты сбежать от нас таким образом!

— В тюрьме сегодня… банный день? — осипшим голосом поинтересовался Гарретт.

— О... Ты действительно очень живучий, раз ещё пытаешься шутить, — усмехнулся Бронак. — Знаешь... Я очень ценю чистоту и гигиену. Это залог выздоровления любого пациента. И вижу, что тебе это идёт на пользу.

С громким лязгом поставив ведро в раковину, он вновь наполнил его водой и ещё раз окатил пленника с ног до головы, при этом дав ему вдоволь напиться.

— Ну всё. Пора возобновить нашу вчерашнюю милую беседу, а то уже вечереет. — Бронак подкатил поближе столик с хирургическими инструментами, чем опять привёл вора в дикий ужас.

— Да погоди ты морщиться, — разулыбался доктор. — Слушай меня внимательно, малыш. Вчера ты держался молодцом, но сегодня игры закончились. Мне нужно, чтобы ты назвал имя сообщника и сказал, где он скрывается. И я не уйду, пока не добьюсь своего. Ты всё равно расколешься, поверь... Так что, может мы не будем терять время и пропустим неприятные для тебя процедуры? Это твой шанс.

Стиснув зубы, Гарретт молчал, угрюмо глядя в бездонные глаза своего мучителя. Можно было бы утонуть в их прекрасной синеве… Вор не был уверен, что доживёт до следующего дня, но точно знал: сколько бы ему не осталось — до конца своей жизни он будет ненавидеть синий цвет. Сапфиры, аквамарины, топазы, индиголиты — он больше не прикоснётся к этим камням и прочей сине-голубой гадости... Никогда не выйдет под ясное небо, не решится в погожий день посмотреть на морские волны в порту... Ну и ладно! Уж без этого он как-нибудь обойдётся… Лишь бы…

— Гарретт! Ты всё понял? — гаркнул палач.

— Да пошёл ты!

— Глупо. Очень глупо, но, признаюсь, именно такого ответа я от тебя и ожидал. Ну что же, ты сам напросился, малыш. Тогда давай приступим! Хотя… Пока ты ещё не совсем… — Бронак нежно провёл пальцами по лицу пленника. — Ммм... Сначала я сделаю то, о чём мечтал с того самого момента, как тебя увидел.

Он резко схватил вора за волосы и склонился к его лицу, взяв со стола ланцет.

— Ты же знаешь, что он у тебя жужжит? Очень тихо жужжит, но я всё равно его слышу. Особенно, когда ты вот так пялишься! И паникуешь… Меня этот звук немного нервирует...

— Нет, только не это! — выдохнул Гарретт.

Игнорируя его отчаянные крики, Бронак сделал глубокий надрез поперёк правой глазницы, совсем рядом с застарелым шрамом. Затем, ухватившись пальцами за механическое глазное яблоко и подсекая аккуратными движениями нервные окончания, извлёк протез.

— Вот так гораздо лучше! — удовлетворённо изрёк он, ополаскивая водой окровавленный трофей. — О, что я вижу! Маленькая видеокамера! Настоящее чудо прогресса! Это ведь творение Отца Карраса, не так ли? Эй, малыш… Проклятье!..

* * *

Гарретт снова потерял сознание. И он не видел, как суетится вокруг него Бронак, не чувствовал, как тот обрабатывает ему рану, как накладывает повязку, пытаясь остановить хлещущую кровь. Не слышал, как рычит и ругается, случайно заглянувший в "лазарет" Алан Хобб, и как оправдывается перед ним одержимый доктор.

Впрочем, на этот раз Бронак расстарался и довольно быстро вернул вора из обморока, ловко вколов ему в вену шприц с буро-желтоватым зельем.

* * *

Это пробуждение было самым тяжёлым.

Когда вор очнулся, шериф и палач были спокойны и молча смотрели на него с холодным выжиданием. Они оба стояли по левую сторону операционного стола.

Ну надо же! Как предусмотрительно выстроились. Просто воплощённая любезность! Учли, что теперь Гарретт мог видеть только одним глазом. Левым. Всё, что было справа — теперь будто бы не существовало. Лишь мокрая кровавая тряпка на пульсирующей от боли глазнице. Хочешь увидеть, что происходит — выворачивай шею. Такое знакомое, но давно забытое чувство. Отвратительное, мерзкое... Так! Настолько мерзкое, что его сейчас снова вырвет…

— Вот ведь поганый крысёныш! — шериф Хобб едва успел вовремя отскочить, увернувшись от мутных брызг. — Бронак, мне это уже начинает надоедать!

А доктор, будто был готов к такому повороту событий. Дождавшись, когда вор перестанет корчиться от спазмов, он поднёс к его лицу ланцет и вкрадчиво произнёс:

— Надеюсь, ты всё понял, малыш? Теперь у тебя остался всего лишь один глаз. И он — последний. Решай, так ли уж он нужен? Тебя ведь всё равно повесят… А я его с удовольствием вырежу!

Они всё-таки нашли его слабое место… Глаз. Оба глаза.

Виктория бы оценила такой поворот. О, да!.. На миг ему показалось, что он даже слышит вкрадчивое язвительное хихиканье мёртвой дриады. А Трикстер... Этот точно закатился бы громогласным хохотом...

Гарретт сам не замечал, что плачет. Да он и не плакал, нет, скорее всего, это просто что-то… нервное… Но из левого глаза по виску тонкой полоской побежала горячая слеза. А из-под набухшей повязки и вовсе ручьём текли кровавые струйки. Всё ухо затопили… Гадство какое!... Гадство!.. Гадство!..

— Ну, что надумал, вор? — стальное остриё неприятно царапнуло зажмуренное веко.

— Не надо! Пожалуйста… Оставьте мне мой глаз. Я… Я всё скажу...

— Неужели всё? Ты ведь у нас мастер зубы заговаривать, — хохотнул Бронак. — Ну, например... Давай-ка расскажи про Катти.

— Что ещё за Катти? — хмуро буркнул шериф.

— О, это очень загадочная личность, — пояснил палач. — Наш дружочек всё время повторяет это имя, когда кричит от боли... или бредит. Он меня прямо заинтриговал!

— Тогда говори сейчас же! — потребовал начальник стражи.

— Катти... Нет, не могу... — Гарретта опять скрутило рвотными позывами.

— Бронак! Выколи ему глаз и дело с концом! — рявкнул шериф. — Этот сукин сын меня уже достал!

— Нет, не надо... Катти... это... — вор отвернулся от направленного на него ланцета и тихо всхлипнул. — Это... Катарина. Моя сообщница и... невеста... Это ей я переправил украденные вещи...

— О, как интересно... И где нам искать эту Катарину?

— Она... она скрывается в Солнечном порту... в пещерах контрабандистов. — Гарретт никак не мог унять проклятые слёзы… Ну что за…

— Вот ты и сломался, таффер! — Голос Алана Хобба наполнился неприкрытым торжеством. — Бронак, ты отлично поработал! Зови писаря.

А потом шериф наклонился к пристёгнутому пленнику и злорадно прошептал:

— Надеюсь, теперь ты прочувствовал, что это такое, когда у тебя забирают абсолютно всё!

* * *

Допрос продолжался ещё около часа. Шериф внимательно слушал, о чём рассказывал Гарретт, а потом задавал уточняющие и каверзные вопросы, проверяя, не лжёт ли он. Усердный писарь подробно записывал все показания и вскоре на столе накопилась пухлая стопка бумаг. Но, наконец, вопросы иссякли — и похоже, Алан Хобб остался доволен полученной информацией.

После допроса измождённого и обессиленного вора отволокли в тюремный блок. По пути он пытался запомнить дорогу и, вроде бы, даже посчитал количество поворотов... Но уже через минуту он не сумел бы сказать, сколько их точно было — всё слилось в единый лабиринт мрачных коридоров, лишь изредка освещённых смолящими факелами.

Когда тюремщики подошли к камере Гарретта, он внезапно рванулся, скрипя зубами от боли в изувеченной руке и рухнул на пол. Он постарался подползти к противоположной камере и незаметно достать отмычку, спрятанную между булыжниками. Но нет. Не получилось — тонкий металлический стерженёк плотно засел в каменной щели. Ему просто не хватило времени его подцепить …

Стражники схватили вора и затолкнули в камеру. Они, конечно, удивились: с чего это вдруг сломленный и покорный пленник так заметался, но так ничего и не поняли.

Ну вот! Он опять упустил свой шанс. Последний шанс... А ведь если он не сбежит из тюрьмы — его ждёт неминуемая смерть. Что бы ещё придумать?.. Да ничего тут уже не придумаешь...

* * *

Ох... Как же дёргает раскуроченную глазницу, как ужасно болит рука…

После того, как вора сняли с операционного стола, он сумел кое-как натянуть штаны, но так и не смог надеть рубаху — любые прикосновения к открытым ранам доставляли невыносимые страдания. И теперь он, полуголый, сидел на сыром полу и дрожал от холода. В камере было очень зябко, почти как в ледниках Утробы Хаоса… У него сильно кружилась голова — то ли от болевого шока, то ли от того, что потеряв глаз, он видел только наполовину. Мир не просто сузился — потерялось ощущение расстояния и пространства. Это дезориентировало и угнетало…

Тем временем, в камере напротив кто-то зашевелился. Заключённый подполз к решётчатой двери и привстал на колени.

— Ты!.. Это ты!.. — неприятный, скрежещущий голос прорезал тишину тюремного коридора.

Гарретт, наконец, смог рассмотреть товарища по несчастью: его окровавленное, покрытое синяками лицо, всё же было узнаваемо. Мда… Не так должна была состояться эта встреча... Совсем не так.

Перед ним был Рауль Рихтер — бывший директор Оперного театра и неудачливый некромант.

— Ты!.. Тот самый вор, что похитил мой кристалл!.. Ха, будь ты проклят, гад! — Человек был явно не в себе. Впрочем, он и раньше казался безумным. Но сейчас каждое его слово сопровождалось гнусным хихиканьем.

— Я всё рассказал шерифу и теперь тебе конец! — Рауль вцепился руками в прутья решётки, и стало видно, что несколько его пальцев отрезаны, а на оставшихся — выдраны ногти.

— Эй! Господин Рауль! — Гарретт пытался говорить предельно уверенно и спокойно. — Пожалуйста, посмотрите перед собой! Вот сюда, на пол! Там кое-что лежит…

— Ты здесь умрёшь... Ты умрёшь, гадёныш!.. Да!.. Мы все здесь умрём!!! — экзальтированно верещал Рауль, колотясь головой о решётку. Было понятно, что от него ничего не добьёшься.

Вор уже начал побаиваться, что на крики сбегутся охранники и накостыляют обоим возмутителям спокойствия, как вдруг… старик внезапно умолк.

Неужели к нему вернулся рассудок? Нет, это было бы слишком хорошо…

Безумец изнурённо сполз на пол по ржавым прутьям. Его лицо налилось синевой и он начал судорожно хватать ртом воздух.

— Эй-эй... Ты только дыши ровнее! Я сейчас позову на помощь. — Гарретт попытался успокоить Рауля, но тщетно. Его лицо стало совсем сизым, он ещё немного подёргался на полу и замер.

— Господин Рихтер!..

Широко распахнутые глаза смотрели прямо на вора, но в этом остановившемся равнодушном взгляде больше не было жизни. Старик умер. Ещё одна песня пещер оборвалась…

Гарретт отвернулся. Ему было неприятно.

Что тут скажешь... Для этого артиста занавес опустился уже очень и очень давно... А после всего, что он узнал о Рауле за последнее время, ему не было жаль этого человека. Ну, почти…

Сразу вспомнилась его племянница Айрин. Маленькая птичка-певичка с трогательными и ласковыми глазами…

Почему-то так захотелось снова её увидеть! Было бы здорово...

А ведь они никогда больше не встретятся. Никогда.

И вообще в его жизни теперь больше ничего не будет. Всё закончилось. Прохладный воздух ночного Города, весёлая беготня по крышам, блеск украденных драгоценностей, красивая песня, подслушанная тайком, встреча со старым другом, глоток холодного эля в полупустой таверне... Всё, что он так любил, что давало ощущение безграничной свободы — теперь стало лишь тусклым воспоминанием.

Он не жалел себя... После того, что случилось в Шолсгейте он себя ненавидел. Все его поступки были чередой ошибок, дурацкой бравады и неправильных решений...

Гарретт чувствовал себя ничтожным, униженным и растоптанным. И сходящим с ума от боли... Боли, от которой хотелось умереть... Бронак точно врал, когда хвастался, что у его «пациентов» не бывает заражения. Вор ощущал, как его накрывает лихорадка, как инфекция проникает под кожу, разбегается по венам, отравляет кровь и разум… Он понимал, что заслужил это. И удивлялся, как до сих пор в нём ещё теплится желание выжить...

Вот только зачем? Даже будь у него отмычка, он всё равно не сумеет сбежать. Замок на двери он, конечно, вскроет — плёвое дело. Но как быть дальше? У него совсем не было сил, он чувствовал себя беспомощным калекой, который не то что бегать — идти толком не может.

Грёбаный Создатель, да он толком и не видит ничего!.. Он почти ослеп. Его механический протез был слишком хорош. И оказалось, что его родной левый глаз за эти годы утратил остроту и стал намного слабее. Всё, что находится дальше трёх ярдов — предательски расплывается и начинает терять очертания. С таким зрением вор попадётся на глаза первому же стражнику, причём даже не успеет это осознать и вовремя спрятаться...

Рауль был прав. Он здесь умрёт…

Это конец.