Последний закат (гет)

“Наши чернила. Наш почерк. Мы явственно помним, что не писали сих строк. Страница за страницей мы читаем о нашей боли; о сыне, что покинул нашу семью. В голове мёртвая пустота. Мы не помним его лица. Мы не помним его имени.

Она забрала его у нас! Ни пони более не способен сотворить столь чудовищный проступок. Наша родная сестра изничтожила наши воспоминания ради "покоя Эквестрии". Она думает, что если мы забудем, то перестанем плакать. Но мы смотрим на эти страницы, и наша любовь превращается в ядовитый пепел. Мы больше не будем плакать, Селестия. Мы докажем это, мы заставим тебя признать, какой непоправимый урон ты нанесла нам и нашей памяти!”

* * *

Каково же было её разочарование, когда, вернувшись в свой мир, Сансет не обнаружила на себе ни одежды, ни даже чёрной куртки, что она купила накануне. Её ошеломило не столько исчезновение полюбившихся ей предметов гардероба, сколько стыд за наготу, совершенно не свойственный пони. Без той человеческой одежды она ощутила себя непривычно уязвимой. Впрочем, всё это также быстро прошло, по мере того, как единорожка вспоминала, сколько дел ещё предстоит впереди.

Она вернулась в свою башню уже глубокой ночью и, как обычно, перед сном решила почитать дневник принцессы Луны, хотя бы пару строк, пока усталость окончательно не взяла над ней верх.

Лишь несколько страниц спустя Сансет вдруг осознала, насколько большой ошибкой было читать это перед сном. Строки, написанные принцессой, буквально сочились холодным отчаянием, и как же безумно знакомо было это чувство. Если всё было именно так, как она описывала, то становилось понятно, что за способность была у Селестии.

Каждый аликорн в той или иной мере имел предрасположенность к манипуляциям над чужим разумом, будь то сны, эмоции или даже такая интимная вещь, как воспоминания. Всё, что пони пропускали через себя, могло быть подвластно принцессам. Но это также говорило о том, что они не чурались проворачивать это прямо друг на друге. Луна в этом плане пострадала сильнее всего — её заставили буквально забыть о собственном ребёнке лишь затем, чтобы она не создавала лишних проблем для сестры.

Если мать позволяла себе так поступать со своей сестрой, то на какие ухищрения она могла пойти, чтобы держать под контролем саму Сансет? От этой мрачной мысли единорожке стало дурно.

Какие именно воспоминания Селестия могла у неё подчищать? И могло ли это быть связано с её отцом? Что, если Сансет на самом деле знала его, только не имела возможности вспомнить о нём?

Большую часть ночи единорожка провалялась в бесконечных размышлениях и предположениях, и от разыгравшейся тревоги едва смогла немного поспать.

Пообещав себе впредь внимательнее следить за действиями матери, Сансет, вновь минуя завтрак, отправилась в школу. Совершенно не выспавшаяся, она чувствовала себя разбитой и уставшей после путешествия и ночной эмоциональной встряски. Она старалась быть внимательнее, но периодически её мысли вновь плыли в какое-то своё бурное русло, заставляя вечно перекручивать одни и те же тревожные образы. В какой-то мере это сводило её с ума, и когда в какой-то момент в разговоре преподавателя проскочила сегодняшняя дата, она в ступоре оторвалась от своего конспекта, вперившись распухшими от усталости глазами в единорога перед собой.

— Повторите, какой сегодня день? — осторожно переспросила Сансет, всей душой надеясь, что попросту ослышалась.

Однако, когда преподаватель повторил сказанное, она не на шутку испугалась.

Для неё по ту сторону зеркала не прошло и суток. Но для пони в Эквестрии прошло три дня.

Три дня!

Её день рождения, её научная конференция — уже завтра!

Сансет вылетела из аудитории раньше чем прозвенел звонок с урока. Ещё никогда в жизни она так не проигрывала по времени, как сейчас. Мыслимо ли подготовиться к научной конференции всего за один день вместо отпущенной ей недели? И ведь никто до этой минуты и словом не обмолвился о том, что её несколько дней не было в школе. Более того, даже в замке никто не волновался по этому поводу, иначе уже вся стража стояла бы на ушах в её поисках.

Пробегая в свою башню мимо очередных гвардейцев, Сансет не сдержалась и презрительно фыркнула. Даже в таком вопросе, как отсутствие в замке ученицы принцессы, они оказались полностью бесполезны. Возможно, провались единорожка сквозь землю прямо на их глазах, они бы просто стояли как вкопанные, не решаясь что-либо предпринять.

Всё ещё безумно раздражённая внезапно объявившейся спешкой, Сансет вывалила из сумки все свои наработки в кучу на столе, едва успев войти в рабочую комнату. Второпях она даже забыла, что, вообще-то, научилась телепортироваться, но, когда единорожка об этом вспомнила, было уже поздно. Запыхавшаяся, она раскладывала свои корявые записи, пытаясь хоть как-то их разобрать.

Рисунки, заметки, переписанные тексты из учебников — весь этот хаос предстояло превратить во вменяемую презентацию всего за одну ночь.

Сансет устало вздохнула, предвкушая ещё одни сутки без нормального сна.

* * *

Сансет полагала, что уже готова ко всему, но когда учебная аудитория наводнилась множеством учеников и преподавателей, она почувствовала тянущую слабость в копытах от накатившего волнения.

Далеко не первый раз она выступала на научной конференции.

Далеко не первый раз она выступала с докладом.

Но каждый раз это было неимоверно выматывающе для неё в эмоциональном плане.

Десятки лиц, сотни внимательных глаз. Единорожка ощущала себя, словно экспонат под лупой, но была обязана держать бесстрастное лицо, пока окружающие искали в ней малейший изъян, в который можно ткнуть копытом.

До сих пор Сансет удавалось держать этот идеальный баланс, но чем нестабильнее были её тревожные мысли, тем сильнее проявлялась трещина на этом идеальном фасаде.

Выверенный текст, ровные чистые рисунки презентации, равномерная интонация и структурно продуманная подача. Единорожка нарочно оттачивала своё выступление до идеала, до изнеможения, до рассвета.

Ох уж этот рассвет. Беспощадное материнское светило, подгоняющее её изо дня в день, словно золочёная алебарда.

Не отрываясь от выступления, взгляд Сансет метался с одного лица на другое, и чем дольше она рассказывала заученный материал, тем мрачнее становились лица преподавателей.

Неужели она что-то сделала не так? Или в её рисунках была ошибка? Или тема зеркала в целом была им не сильно интересна?

Не понимающей в чём дело единорожке не оставалось ничего другого, кроме как продолжать, чувствуя, как пружина тревоги сжимается всё сильнее и сильнее.

— Мисс Шиммер. — Громовой голос одного из преподавателей заставил Сансет невольно вздрогнуть. Замолчав на полуслове, единорожка с опаской повернулась к пожилому единорогу, которого буквально трясло от гнева, но, из вежливости, он старался сдерживать своё негодование. — Рекомендуя вас на научную конференцию, я полагал, что вы благоразумная пони и не станете нас подводить со своим выступлением.

Сансет почувствовала, как её лицо моментально взмокло от пота.

Что она могла упустить? Неужели она недостаточно ясно подписала картинки? Или информация о происхождении портала слишком неполная? Или нет точных данных о биологической природе людей? Вариантов ошибок, которые она прокручивала в своей голове, было так много, что на секунду единорожка совершенно растерялась.

Собрав всё своё мужество в тугой нервный комок, она учтиво отозвалась:

— Боюсь, что я не совсем понимаю, к чему вы клоните.

— Потрудитесь объяснить, каким образом вам удалось найти портал в иной мир, при условии, что вот уже более пятиста лет законодательно запрещено создание и хранение порталов в иные миры? — Профессор вскочил на месте, и его копыто с глухим стуком опустилось на деревянный стол. Сидящие рядом преподаватели смотрели на единорожку с немым осуждением и непониманием, а среди учеников пронёсся приглушённый шёпот.

Сансет оцепенела.

Она понятия не имела ни о каком запрете порталов, слишком уж древняя и могущественная сила была необходима для его создания. Ни один маг в Эквестрии на сегодняшний день не наделён достаточной мощью, отчего на фоне этого факта закон о запрете казался чем-то совершенно абсурдным и невозможным.

С другой стороны, если бы все взялись беспорядочно создавать порталы в различные миры, Эквестрию почти наверняка наводнил бы беспросветный хаос, так как в неё отовсюду хлынули бы существа из других реальностей.

— Уж не хотите ли вы сказать, что храните у себя артефакт, за который вам грозит пожизненное заключение? — Профессор с недоверием окинул взглядом иллюстрации, которые Сансет с такой любовью прорисовывала полночи, и ядовито усмехнулся. — Или вы попросту не подготовили доклад и решили одурачить нас таким образом, рассказывая всякие небылицы о мирах, где солнце движется само по себе, а населяют их лысые приматы? — спросил он с явным пренебрежением.

Кажется, он совершенно не поверил в реальное существование артефакта.

Никто не поверил.

Все надежды на идеальный доклад рухнули в один миг, когда Сансет поняла, что облажалась с самого начала, ещё даже не начав своё выступление.

Стоило ей не учесть всего одну маленькую деталь, как посыпалось буквально всё, в том числе её репутация идеальной ученицы.

— Я жду объяснений, мисс Шиммер, — продолжал напирать профессор, видя, что она продолжает молчать.

Ей хотелось кричать, яростно доказывая, что она не лгунья и видела всё своими глазами. Но какой в этом смысл? Лишний раз подставлять себя под гильотину правосудия, лишь потому, что одна неблагоразумная правительница бросила в кладовке под замком древний артефакт, который она нашла.

К тому же никто из всех присутствующих никогда не сможет её по-настоящему понять.

Никто и никогда.

Осознав это, Сансет вдруг показалось всё это такой жалкой мелочью, что стало совершенно безразлично, что теперь о ней скажут.

С репутацией она потеряла и всякое доверие к этой системе. В конце концов, всё, что когда-либо единорожка получала в этой школе, это лишь презрение и критику, не важно от кого — все эти пони были для неё одинаково лицемерны.

И теперь, скинув с себя этот фасад лжи, Сансет вдруг улыбнулась.

— Вы правы, я всё выдумала. Простите, — произнесла она с нескрываемой издёвкой. Не столько для того, чтобы защитить себя, сколько нарочно позлить профессоров. — Простите, что потратила ваше время, — холодно бросила она, прежде чем покинуть аудиторию под гробовое молчание.

Сансет не стала забирать с собой ни слайды, ни свои драгоценные иллюстрации — всё это разом перестало иметь какую-либо ценность. В каком-то странном оцепенении она добрела до своего многострадального места под деревом, где не раз проводила время за чтением, но сейчас ей вовсе не хотелось читать. Единорожка повалилась на бок, прямо на прохладную траву, ничуть не заботясь о здоровье. Лишь ощущение влаги от росы на шёрстке давало ей понять, что она всё ещё здесь, в реальности, и произошедшее на самом деле не было каким-то кошмарным сном.

Она действительно провалила своё выступление и едва не заслужила пожизненный срок в темнице. Теперь этот абсурд был её новой реальностью, и с этим ничего нельзя было поделать.

— Сансет, привет. Тебя… — Сансет подняла голову на этот родной голос, по которому она успела жутко соскучиться, несмотря на то, что прошло совсем немного времени. Шайнинг шокировано замер, встретившись с ней взглядом. Только теперь единорожка вспомнила, насколько измождённым, должно быть, выглядит её лицо без нормального сна. — …давно не было видно, — закончил он упавшим голосом.

— Привет, Шайнинг. — Не желая пугать его своим видом, Сансет через силу улыбнулась, несмотря на усталость, но, кажется, это возымело совершенно обратный эффект.

— Что-то случилось? — спросил жеребец. В его глазах было столько жалости, что это мгновенно разозлило единорожку. Она совершенно не считала, что выглядит как-то совсем уж ужасно.

Подумаешь, немного не выспалась.

Зато она хотя бы не выглядит глупо с таким тупым выражением лица, как Шайнинг.

— Какой ты догадливый, — едко заметила Сансет, вставая на копыта.

Она давно собиралась встретиться с ним, чтобы, как минимум, наверстать упущенное. К тому же он пообещал провести этот день вместе с ней, ведь сегодня был её день рождения. Интересно, помнил ли он вообще об этом?

— Мы можем поговорить? Только не здесь, — спросила единорожка, намереваясь осторожно разузнать об этом, однако для этого она хотела выбрать место поуютнее и поспокойнее, чем школьный двор. Держа в памяти его излишнюю стеснительность, ей не терпелось провести с ним время наедине.

— В чём дело? — настороженно поинтересовался Шайнинг. И хотя он улыбался, Сансет заметила, что он был чем-то встревожен.

Возможно, защитное заклинание Селестии сработало и на такую простую деталь, как день её рождения? Именно поэтому он не смог запомнить ни дату, ни её просьбу, ни даже своё обещание?

Едва она подумала об этом, как вновь ощутила дикую тяжесть нависшей над ней тени матери. Даже в таких обыденных вещах Селестия умудрялась вставлять ей палки в колёса.

Сансет тяжело вздохнула и с надеждой посмотрела на друга.

— Давай встретимся ночью, как тогда, помнишь?

Шайнинг удивлённо моргнул, словно до сих пор не понимал, о чём шла речь. Или притворялся, что не понимает?

— Почему ночью? — вновь переспросил он с обаятельно глуповатым видом. В любой другой ситуации Сансет непременно умилилась бы этой забавной манере жеребца, но прямо сейчас это смотрелось безмерно нелепо и неуместно.

— Шайнинг, что за глупые вопросы? — сердито произнесла единорожка. — Если не хочешь в городе, можем встретиться просто в саду, — предложила она, посчитав, что дело именно в этом. Всё-таки в прошлый раз они попались на глаза страже.

Шайнинг виновато поджал уши.

— Прости, сегодня не получится, — покачал он головой. — Мне нужно присмотреть за сестрой. Ты же знаешь, какая она назойливая. — Он вдруг вскочил на копыта, словно о чём-то внезапно вспомнил. — Давай как-нибудь в другой раз, — произнёс он и ретировался, прежде чем Сансет успела что-либо ответить.

Она предложила ему встретиться ночью, когда, по идее, его сестра давно должна спать. Кто вообще присматривает ночью за спящими жеребятами? Если только…

Если только, Шайнинг не искал предлог, чтобы отказаться от свидания.

Сансет нервно тряхнула гривой.

Нет, она на сто процентов доверяла ему и ничуть не сомневалась в его словах. Всё же, это был именно её страж, и если у него была причина оставить её в такой день, то это было действительно что-то серьёзное. Возможно, родители Шайнинга ушли на какую-нибудь светскую вечеринку или уехали в другой город, тогда было бы вполне логично, если бы он остался присмотреть за ней ночью, чтобы сестра не испугалась сна в одиночестве.

Единорожка метнула взгляд в сторону собственной башни, верхушка которой сиротливо выглядывала между ближайших к школе куполов.

По крайней мере, сегодня именно ей предстоит сон в полном одиночестве. Далеко не первый в её жизни, и далеко не последний в её день рождения.

Стряхнув с золотистой шёрстки остатки росы, она медленно побрела в замок. Её мышцы ныли, словно она пробежала марафон — отголоски пережитого напряжения во время выступления с докладом. Но сейчас она вовсе не хотела вспоминать о своём докладе.

Уроки в школе продолжались, но она совершенно не горела желанием туда возвращаться. Вместо этого она заглянула на кухню к кондитерам. Там как раз собирали фруктовые креманки со взбитыми сливками, которыми так любила перекусывать Селестия. Жирная сливочная масса с кусочками фруктов — полная противоположность нежному белковому крему на воздушном лимонном бисквите, которые Сансет просто обожала. К счастью, один из них как раз стоял в холодильнике, когда она заглянула внутрь. Занятые повара даже не заметили её присутствия, продолжая нарезать свежие фрукты для десерта.

Да, это не было похоже на именинный торт, но это было гораздо лучше, чем ничего.

Вернувшись в свою башню, Сансет поставила пирожное на просторный белый стол в гостиной. На фоне широкой столешницы её скромный десерт смотрелся особенно одиноко. А ведь у неё не было даже свечей, чтобы хотя бы притвориться, что это полноценный торт. Немного подумав, единорожка левитировала с подоконника своего единственного гостя. Физалис, вот уже долгое время сохранявшая неподвижный вид в своём коконе, была единственной, кто не мог отказаться от праздника, и даже глубокий анабиоз не был уважительной причиной.

— Ещё скажи, что это глупая затея — праздновать день рождения в одиночку, — закатила глаза Сансет. Банка с коконом ответила ей гробовым молчанием. — Ну ладно, не совсем в одиночку, ведь ты тоже здесь, Физалис. — Единорожка попыталась улыбнуться, но в бледном отражении стекла заметила, насколько вымученно горькой получилась её улыбка. Тяжело вздохнув, она легонько коснулась банки копытом. — Я надеюсь.

Она левитировала к себе пирожное и долго-долго смотрела на него, пытаясь представить хоть что-то хорошее, что могло бы немного скрасить этот день, но ничего, как назло, не приходило ей на ум. Ни единого приятного воспоминания, ни одного хорошего желания. Звенящая пустота внутри и снаружи.

— С днём рождения, Сансет, — произнесла она, будто это волшебным образом могло что-то изменить. Но, даже откусив кусочек лимонного пирожного, она не почувствовала себя лучше. Казалось, даже любимая сладость растеряла весь свой вкус.

Положив пирожное обратно на стол, единорожка повалилась на бок и перевернулась на спину. С этого ракурса пустая комната казалась ей ещё больше.

Ещё какой-то год назад в этот день в её башню, прямо в эту комнату, пришла мать. Под присмотром Инки Пена она просто не могла не прийти. В отношении дочери старик пытался держать принцессу в тонусе, но без него Селестия полностью позабыла даже о минимальных родительских обязанностях.

В тот день они принесли творожный торт с апельсиновой начинкой. Кажется, принцесса подарила ей что-то из предметов гардероба — то ли шляпку, то ли платок, — Сансет с тех пор так ни разу и не воспользовалась подарком. Инки Пен оказался более проницателен и подарил ей блокнот с набором профессиональных карандашей. Единорожка любила рисовать, хоть и занималась этим нещадно мало. Именно этот блокнот ей и пригодился в мире по ту сторону зеркала.

Буквально на мгновение в мыслях единорожки вспыхнуло страшное воспоминание из своего короткого путешествия, но почти сразу же она заставила себя переключиться на что-то другое.

В какой именно момент всё пошло не так? Почему так случилось, что в свой день рождения она пришла к тому, что ей пришлось его праздновать в одиночестве?

Могла ли она на что-то повлиять, или любой её порыв изначально был обречён на провал?

Сансет потёрла усталые глаза копытом, и потолок комнаты перед её взором покрылся тёмными мушками.

Каждый новый день был хуже предыдущего, а каждая ночь добавляла тревоги. В этом водовороте волнений она заплутала и уже не была уверена, во что ей верить. Разум цеплялся за лунные строки, а душа тянулась к единственному пони, что даже в этот день предпочёл не её общество.

Её взгляд блуждал по бледным стенам комнаты, словно пытался найти хоть что-то родное и знакомое в этой холодной обстановке. В конце концов Сансет уставилась на высокую кованую вешалку, на которой висел её дождевик. Обычный предмет интерьера, с особой тщательностью вписанный в интерьер, как и всё вокруг, будь то рояль, диван или ковёр под ней. Но ей вдруг на ум пришла совершенно безумная мысль, от которой ей стало страшно.

“Интересно, сможет ли эта вешалка выдержать вес пони?”

Почти сразу же она остановила себя от подобной глупости.

Слишком глупо всё закончить именно так.

С каких это пор она должна ощущать себя проигравшей в этой мнимой битве с чужим безразличием?

Нет, это ещё, определённо, не конец.

* * *

Холодная вода волна за волной хлестала её по лицу. Солёная, словно её собственные слёзы, и ледяная до судороги в копытах. Судорожно хватая ртом воздух, Сансет пыталась как следует оттолкнуться, чтобы хоть чуть-чуть всплыть, но её копыта всё глубже погружались в тёмные воды, несмотря на активные попытки грести.

По колыхающейся поверхности вокруг неё кружили какие-то светлые пятна. С трудом сфокусировав размытый взгляд, единорожка с ужасом узнала в них размокшие листы из своего блокнота. Кривой текст, выведенный когда-то её собственной непослушной человеческой рукой, теперь расплывался грязными разводами. Любимые рисунки, схемы, наброски — всё то, ради чего она трудилась до изнеможения, теперь безвольно дрейфовало в пене, погибая вместе с ней.

В этой бурлящей суматохе Сансет не могла разглядеть даже неба, лишь сплошные потоки воды, что всё глубже затягивали её на дно. В конечном итоге она почувствовала, что поверхность воды схлопнулась над её головой, погружая её камнем под воду. Единорожка в панике заметалась, молотя копытами, когда ощутила нестерпимое жжение в лёгких, моментально заполнившихся водой. Холодная темнота вокруг окончательно сдавила ей горло, и она вдруг поняла, что это конец.

Сансет с испуганным вскриком рванулась вперёд и резко распахнула глаза, вырываясь из удушающих тисков кошмара. Она по-прежнему лежала на полу в своей башне, судорожно хватая ртом прохладный ночной воздух. Сердце колотилось словно бешеное, а по золотистой шерсти крупными каплями катился ледяной пот.

Наверное, она просто замёрзла, пока спала на полу, и потому ей приснился этот кошмар?

Комната была залита лунным светом, а через открытые балконные двери на неё смотрела глубокая кантерлотская ночь.

Судя по всему, Сансет проспала весь день и весь вечер, что немудрено при такой-то усталости.

Отголоски ночного кошмара всё ещё цеплялись за её не до конца пробуждённое сознание. Чувствуя холодное онемение в копытах, единорожка с трудом встала на ноги.

Впереди была ещё целая ночь, и спать ей совершенно не хотелось. По крайней мере, она совсем не планировала возвращаться в этот липкий кошмар. Сансет бросила взгляд на дневник, лежащий на подоконнике, но почти сразу же отказалась от этой заманчивой мысли. Она ещё успеет его почитать, ведь времени до рассвета ещё очень много. Прекрасная лунная ночь звала её наружу, и ей хотелось поскорее покинуть свою жуткую башню.

Бродить по улицам Кантерлота в одиночку не имело никакого смысла, поэтому Сансет направилась прямиком в Королевский сад. Там, в тусклом свете ночного светила, всё казалось сказочным, словно сотканным во сне. Во многом она теперь понимала, почему принцесса Луна так любила эти ночные прогулки. В этом степенном ночном спокойствии под тихий шелест листвы её разум постепенно прояснялся, оттесняя тревоги на дальний план. Ароматы ночных цветов наполняли сад приятной свежестью, несмотря на почти осеннюю прохладу.

Да, приближалась осень, пока неторопливо, несмело, а оттого не сильно явно, но единорожка не могла этого не замечать. После каждого её дня рождения наступали небольшие холода, которые не беспокоили её, но заставляли задуматься о течении жизни.

Сколько ещё всего предстоит сделать, чтобы её старания наконец-то заметили и оценили?

И, в конечном итоге, стоило ли всё это пройденного пути?

Сансет каждый раз задавала себе этот вопрос, но так и не находила на него ответа, уже в который раз.

Остановившись посреди дорожки рядом с аккуратно подстриженными фигурными кустами, единорожка устремила взгляд в звёздное небо, откуда на неё с неизменным сочувствием смотрел лик лунной кобылы.

Когда-нибудь они обязательно встретятся, когда придёт время. И тогда Селестия сполна ответит за всю боль, что причинила им обеим.

Когда-нибудь…

Чьи-то приглушённые голоса внезапно разорвали тишину сада, заставив единорожку ощетиниться от ужаса. И почему она первым делом испугалась, что её застукают в таком месте посреди ночи?

Раздражённо махнув хвостом, она внимательно огляделась по сторонам. Звук, казалось, шёл со стороны беседок, и Сансет решительно отправилась туда, полная решимости узнать, что за идиоты только что испортили ей всю ночную прогулку. Она уже готовилась обрушить на нарушителей спокойствия весь свой накопившийся за эти дни яд, но стоило ей приблизиться к увитой плющом деревянной беседке, как слова застряли у неё в горле.

Сквозь переплетения плюща пробивался серебристый свет луны, который безжалостно и в деталях очертил две знакомые фигуры. Внутри беседки стоял Шайнинг Армор, её страж, что клялся ей в верности ещё в начале лета. Но сейчас он с упоением прижимался к губам Кейденс, крылья которой обнимали его с неистовой страстью, от которой к горлу Сансет подступила тошнота.

Вот уже второй раз за день весь мир уходил у неё из-под ног.

Понадеявшись, что это всего лишь очередное кошмарное видение, единорожка настойчиво моргнула, пытаясь сбросить наваждение, но, к её величайшему горю, увиденное было жестокой реальностью. Сердце в груди так бешено колотилось о рёбра, что на какой-то момент она ощутила, что оно раскалилось до неимоверной температуры, словно огонь в камине, прожигая её изнутри нестерпимой болью.

Это был миг, когда она потеряла последнюю опору. Миг, когда ей показалось, что она попала в свой персональный ад. Её любимый страж и её злейший враг — целовались в королевском саду, точно сражённые внезапной страстью любовники.

На негнущихся копытах Сансет отшатнулась от увиденного, силой заставляя себя оторвать взгляд от этого душераздирающего зрелища. Она хотела было телепортироваться отсюда, но магия, как назло, не слушалась её. Не в силах сотворить заклинание, единорожка резко развернулась и слепо побежала в сторону замка, не разбирая дороги.

Горячие слёзы застилали глаза, размывая всякую видимость. Оступившись, Сансет упала, прокатившись вниз по каменным ступеням. Она не до конца понимала, почему оказалась именно здесь — копыта сами принесли её сюда, как в самый тихий и неприметный уголок замка. Сансет не почувствовала боли, даже когда заметила кровавую ссадину на ноге. Сжавшись в жалкий комок на полу, она прижалась боком к тяжёлой дубовой двери. Слёзы, не прекращающие струиться по её щекам, капали на каменный пол, собираясь в небольшую солёную лужицу под копытами.

Шайнинг и Кейденс…

Как такое вообще могло произойти?

Неужели её любимый страж всё-таки солгал ей, когда говорил о сестре?

Даже видя всё собственными глазами, Сансет до конца не могла поверить в произошедшее.

Ей это не приснилось, единорожка была в сознании и, более того, слышала их голоса, прежде чем увидеть их обоих. И всё же Шайнинг был слишком верен ей, чтобы в один миг предать её, переключившись на какую-то розовую зазнайку.

Сансет оказалась недостаточно хороша для него? Но что именно она сделала не так, чтобы даже не заслужить достойного объяснения?

Болезненный спазм в груди сжимал её сердце стальными когтями. Прерывисто хватая ртом воздух между рыданиями, единорожка приподняла голову и лишь тогда заметила сидящего рядом Блюблада. Он подошёл к ней совсем неслышно, или, возможно, утопая в собственном горе, она его попросту не заметила.

Какое-то время жеребец молча наблюдал за полностью морально разбитой единорожкой. Сансет не могла с уверенностью сказать, что за выражение было на его лице — она мало что видела, пока слёзы продолжали сочиться из её опухших воспалённых глаз.

— Я… предупреждал тебя, сестра, — произнёс вдруг он мягким баритоном, словно тщательно подбирал слова. — Некоторые пони — проходимцы до мозга костей, и на пути к цели не побрезгуют ничем. — Несмотря на надменный менторский тон, его голос сочился горечью, будто он на собственной шкуре знал, о чём говорил.

Сансет прекрасно помнила, как за несколько недель до Гала попросила его об одолжении — позволить Шайнингу присутствовать на мероприятии, но Блюблад остался непреклонен и, более того, назвал её друга ненадёжным проходимцем. С какой стати он возомнил себя проницательным принцем, если не знал о Шайнинге совершенно ничего?

Единорожка поморщилась, отчего ей показалось, что слёзы хлынули лишь сильнее. Она хотела возразить, хотела сказать, что всё совсем не так, но из-за отрывистого дыхания не могла произнести ни звука. Прямо сейчас она чувствовала себя зияющей раной, из которой непрерывно хлестала кровь. Вот только смерть всё никак не наступала, как и не наступало хоть какое-либо облегчение.

— Чувства — это всегда больно, сестра, — степенно продолжал Блюблад, не обращая внимания на её жалкие попытки оправдаться, которые выглядели больше как предсмертные конвульсии. — Абсолютно всегда, — настойчиво повторил единорог, словно уже знал, что она бы ему ответила. — Стоит тебе впустить кого-то в своё сердце, доверить свои секреты, как этот пони тут же находит твоё самое уязвимое место и бьёт максимально безжалостно.

Последние слова он произнёс так, словно и вправду вспомнил нечто весьма неприятное. Вместо ответа Сансет лишь сжала челюсть.

Возможно, в его прошлом и был кто-то, кто нагло воспользовался положением Блюблада, но это не шло ни в какое сравнение с Шайнингом. Он был просто другой, не такой как все остальные ученики, что фанатично заглядывали ей в рот. И он много, очень много для неё сделал, в отличие от брата.

— Гораздо лучше просто перестать чувствовать, — произнёс Блюблад с мрачной холодностью, будто говорил вовсе не с ней, а со своими призраками прошлого. В любой другой ситуации Сансет удивилась бы его тихому мягкому тону, но сейчас она была слишком поглощена собственными переживаниями. — Выжечь эту глупую детскую потребность. Перестать обжигаться и разочаровываться в чужих обещаниях. — Он замолчал, и Сансет услышала, как он подошёл ближе, чего никогда раньше себе не позволял. Несмотря на всё своё высокомерие, брат никогда не относился к ней как к ребёнку, не прикасался и не сюсюкал, как другие взрослые пони. — По-настоящему любить можно только самого себя. Себя и свою собственную, ни от кого не зависящую свободу. Только так тебя больше никто и никогда не сможет предать.

Единорожка почувствовала, как его копыто легонько коснулось её головы. Наверное, он хотел погладить её по гриве, но совершенно не понимал, как это делается. Сансет знала, что Блюблад всего лишь пытался её утешить, и делал это так, как умел, но слова, что он ей сказал, звучали просто ужасно.

Она всё продолжала об этом думать, даже когда он уже ушёл.

Как вообще можно перестать чувствовать? Выбросить из сердца всё то, что грело её, сдаться и умереть внутри. Стать такой же пустой лицемерной оболочкой, как Блюблад, которому больше не важен ни один пони, кроме него самого.

Нет, Сансет никогда такой не станет! Даже если не останется другого выхода, она никогда не откажется от того, что считает правильным.

И никогда не откажется от Шайнинга.

Подумав об этом, единорожка заметила, что её слёзы почти иссякли.

Было нечто странное в том, как она цеплялась за его верность. Что же именно её смущало, интуитивно заставляя доверять ему? Дело было явно не в нём самом, но тогда в чём?

Сансет совсем перестала всхлипывать, когда вдруг осознала одну простую вещь, которую всё это время старательно избегала.

Его привязанность к Кейденс была всего лишь проявлением её магии.

Во всём этом не было его воли, потому что именно так пожелала сама кристальная принцесса. И, вполне возможно, она подкрепила эту тягу ещё каким-нибудь заклинанием, наподобие того, что она продемонстрировала ей на безобидных пони-студентах. Пока Сансет не было рядом в эти дни, Кейденс вполне могла это сотворить с бедным Шайнингом, положив на него глаз ещё в первую их встречу в замке.

Теперь, разобравшись в этом, единорожка почувствовала, что наконец-то добралась до истины. Дело оставалось за малым — разоблачить лицемерку и вернуть Шайнингу рассудок.

Окончательно успокоившись, Сансет решительно встала на копыта. Её боль сменилась горячей яростью, которую она непременно обрушит на Кейденс прямо в присутствии её дражайшей тётушки. Наглая зефирка должна получить по заслугам за все страдания единорожки, и никакая магия любви в этот раз её не спасёт.

* * *

“Сегодня мы окончательно поняли: для неё не существует сестры, не существует близких — есть лишь идеальный порядок, кой она старательно выстраивает. Всё, что нарушает сию гармонию, должно быть стёрто, изолировано и забыто.

Наш разум истощён. Её магия выжгла воспоминания с безжалостной тщательностью, оставив лишь звенящую пустоту. Она считает, что спасла нас, но она лишь заперла нас в золотой клетке.

Если цена её любви — отказ от чувств и памяти, то мы проклинаем эту любовь. По-настоящему защитить нас можно лишь в абсолютном одиночестве, сокрывшись в глубокой ночи, куда не дотянется её контролирующий свет. Мы выжжем в нас остатки надежды. Она думает, что сломала нас, но она лишь создала своего самого страшного врага”.

* * *

Не в силах уснуть, Сансет листала дневник, пока чернила не начали таять с заходом луны. Когда восходящее солнце осветило страницы, перед единорожкой вновь лежал томик с абсурдными значениями чужих снов. Для неё это стало сигналом к долгожданным действиям.

Пора наконец проучить эту наглую розовую дуру и показать матери, какое чудовище она приютила под своё крыло.

Сансет закинула на себя сумку, даже не потрудившись проверить её содержимое — какая вообще разница, что она принесёт в школу, — и двинулась в сторону обеденного зала.

Замок в утренние часы выглядел ровно так же, как и все дни до этого, словно ничего и не произошло этой ночью. Мир вокруг вертелся в своём темпе, и только Сансет чувствовала, что застряла во вчерашнем ужасе. Образ того рокового поцелуя крепко засел в её памяти, не желая отпускать ни на минуту.

Она обязательно отомстит Кейденс за каждую пролитую ею слезу, за каждую минуту боли, что выжигает её изнутри. Отомстит и вернёт всё, что по праву ей причиталось.

И обязательно спасёт Шайнинга.

Сансет рывком распахнула двери зала так, что обе створки с грохотом ударились о мраморные стены. Ни одна приличная пони не могла себе позволить вот так врываться в присутствии принцесс, но единорожке сейчас было плевать на какие-либо правила приличия.

Кейденс сразу же испуганно замерла, выронив ложку с кашей из своего магического захвата. Вероятно, её напугало то ли эффектное появление Сансет, то ли её в целом разъярённый и взъерошенный вид. В любом случае единорожка не намерена была скрывать то, зачем сюда пришла, и страх розового аликорна лишь сильнее подпитал её уверенность в своей правоте.

— Наслаждаешься своим триумфом, грязная лицемерка? — Золотистая единорожка быстрыми шагами метнулась в её сторону, опуская на неё рог. — Иди-ка сюда, я сотру эту ухмылку с твоего лица!

— Я не понимаю, о чём… — начала было Кейденс, но Сансет метнула в неё заклинание, обрывая какие-либо попытки оправдаться. Розовый аликорн взвизгнула, в панике прячась под стол, и заклинание, отразившись от стоящего на столе металлического кофейника, улетело совершенно в другую сторону.

Не ожидавшая промаха, единорожка растерянно метнулась взглядом по залу, пытаясь отследить траекторию рикошета. Однако выпущенный луч уже жил собственной хаотичной жизнью. Магический заряд с треском отскочил от натёртого до блеска паркета прямо под её копытами, взмыл к стене и точным ударом угодил прямиком в фарфоровую чашку, которую принцесса Селестия в этот момент держала в магическом захвате. Посуда с оглушительным звоном разлетелась на сотни мелких осколков, и горячий кофе брызнул во все стороны, мгновенно залив белоснежную скатерть.

— Мамочки! — сдавленно пискнула Кейденс, выглядывая из-под стола.

Осознав, что заклинание попало совершенно не в ту принцессу, Сансет почувствовала, как похолодели её копыта, предвкушая тяжёлый материнский гнев.

Лицо Селестии медленно вытянулось, и от его выражения единорожке стало не по себе. Никогда раньше она не видела, чтобы мать была в такой ярости. По её шерсти ещё стекали капли кофе, когда она встала на копыта, и Сансет сперва подумала, что та обожглась, но быстро осознала, что, не восприимчивая ко всему горячему, принцесса даже не дрогнула, когда перед ней лопнула чашка.

— Сансет Шиммер!

Её имя громовым раскатом пронеслось по залу, заставляя единорожку в испуге замереть. Всё же, насколько бы она ни была рассержена вопиющей несправедливостью, перед ней всё ещё стоял могучий аликорн, способный в любую секунду лишить рассудка, если не прихлопнуть как назойливую муху.

— Твоё неприемлемое поведение переходит все мыслимые и немыслимые границы! — прогремела Селестия, расправив крылья.

Левитировав со стола салфетку, она промокнула остатки кофе на своей шёрстке, продолжая сверлить взглядом дочь. Стараясь не нарушать зрительный контакт, Сансет напряглась, готовая среагировать в любой момент.

Ей ещё ни разу не довелось увидеть дар Селестии в действии, но если что-то пойдёт не так, она сразу же это почувствует и сумеет защититься.

Эта мысль придала ей немного сил.

— Это моё-то поведение неприемлемое? — Почувствовав себя гораздо увереннее, единорожка вскинула подбородок. — А приемлемо промывать Шайнингу мозги, чтобы обжиматсья с ним в саду? — Она ткнула копытом в сторону Кейденс, но Селестия даже не посмотрела на неё. Более того, она нахмурила брови, будто собираясь тут же отчитать Сансет, отчего та её перебила, не дожидаясь тирады: — Да вы обе друг друга стоите! Будто с крыльями вы получили карт бланш творить всё, что вздумается! — в отчаянии вскричала единорожка, чувствуя как на глаза наворачиваются слёзы.

Без крыльев, без статуса она стояла перед ней, словно жалкая мышь против дракона. Её отчаянная жажда справедливости выглядела как истеричная попытка вернуть себе контроль, которого у неё никогда не было.

И более того, в глазах матери мелькнула насмешка, которая, впрочем, быстро сменилась недоумением.

— О чём ты говоришь? Какая промывка мозгов? — Ища ответы, Селестия перевела взгляд на Кейденс.

— Тётушка, — робко подала голос розовый аликорн, по прежнему вжавшись в стул, точно хотела немедленно провалиться сквозь землю, чтобы ни в чём этом не участвовать. — Возможно, она подумала нечто иное, когда увидела мою магию. — Кейденс повернулась в сторону Сансет, держась копытами за стол, готовясь в любую секунду нырнуть в укрытие от очередной вспышки гнева. — Уверяю тебя, сестра, всё происходило со взаимного согласия, — жалобно произнесла она.

Хватило лишь одного слова, чтобы единорожка вспыхнула как спичка.

— Сестра?! — с ярым возмущением воскликнула она, вновь направляя рог на розовое недоразумение. — Никакая ты мне не сестра, воровка! Просто признай, что положила на него глаз и решила присвоить! — Продолжая настороженно коситься на мать, Сансет с ядовитой усмешкой добавила: — Так ведь в этой семье решают проблемы, верно, мама?

Селестия на секунду опешила, вероятно, вспомнив о Луне, но быстро совладала с собой, показав прежнюю холодную отрешённость.

— Откуда у тебя столько наглости обвинять в подобном нашу семью? — строго спросила она, и лишь по приглушённому тону Сансет поняла, как глубоко её задели слова дочери.

— Откуда в вас столько наглости красть то, что вам не принадлежит? — отзеркалила единорожка её ледяной тон.

Белый аликорн поджала губы. Единорожка продолжала напряжённо следить за её реакцией и никак не могла понять, о чём она думает. Очевидно, что слова Сансет глубоко оскорбили принцессу, но насколько она вообще была в курсе, что именно проворачивала Кейденс за её спиной? И почему она вообще так яро её защищала?

Уж не потому ли, что любила её больше, чем собственную дочь?

— Это серьёзное обвинение, Сансет. Хочешь сказать, что видела это своими собственными глазами? — произнесла наконец Селестия. Сложив крылья, она опустилась обратно на резной стул.

Тогда пришло время растеряться уже самой Сансет.

Конечно, она не видела, как Кейденс колдовала над Шайнингом. Но это вовсе не означало, что розовый аликорн не могла этого сделать в любой другой момент, пока её не было рядом, а её не было рядом очень долго.

— Вовсе нет, но… — попыталась ответить единорожка, но её прервала Селестия, резко хлопнувшая копытом по столу. Едва она почувствовала слабину со стороны Сансет, как вновь обрела уверенность.

— Довольно! Пока не извинишься перед Кейденс, твои занятия магией не продолжатся, — сурово подытожила принцесса.

Золотистая пони почувствовала, как кровь отлила от лица, а копыта мгновенно похолодели от ужаса.

Магия, весь смысл её жизни, её главный инструмент для достижения цели — теперь под запретом. И из-за чего? Из-за того, в чём виновата даже не она.

Кейденс, всё это время с интересом следившая за беседой, переводила взгляд с одной собеседницы на другую, словно речь шла вовсе не о ней и её гнилом поступке. Блюблада сегодня вообще не было на завтраке. Наверное, предчувствуя утреннюю бурю, он уехал обратно в Мейнхеттен первым же поездом, чтобы не попасть в эпицентр этого хаоса. Разумно с его стороны.

И всё же, какой смысл идти на такие крайние меры, если, как все утверждают, Кейденс ни в чём не виновата? Уж не для того ли, чтобы замять эту историю и превратить её в очередной тёмный секрет королевской семьи?

Ну уж нет!

— Мне абсолютно не в чем перед ней извиняться! — решительно выпалила Сансет.

Готовая к любому исходу, она упрямо сверлила мать взглядом.

Даже если сейчас Селестия попытается насильно промыть ей мозги, она успеет среагировать. Успеет телепортироваться или защититься. А потом попытается найти контрзаклинание для Шайнинга, чтобы освободить его разум.

Она обязательно справится. Нужно только не отводить глаза.

Вместо ответа принцесса наградила её долгим тяжёлым взглядом, который Сансет так и не смогла прочитать.

— Кейденс, дорогая, тебе пора в школу, — ровным тоном произнесла Селестия, будто и не существовало никакого ментального противостояния в эту минуту.

— Мы можем пойти вме.. — подала голос розовая принцесса.

— Сансет сегодня никуда не идёт, — отрезала Селестия. — Она наказана.

Единорожка услышала, как Кейденс послушно покинула обеденную залу, тихо шурша седельной сумкой. За всё это время она едва вступала в разговор, будто Селестия нарочно огородила её от каких-либо волнений, не давая как следует высказаться. Может, Кейденс и провинилась, но со стороны выглядело всё так, словно мать пытается заткнуть и подмять под себя не только Сансет, но и саму зефирку. Выходит, ей всё ещё есть что скрывать? Единорожка уже в который раз терялась в догадках.

— Ты только и делаешь, что прикрываешь её в конец обнаглевший круп, — проворчала Сансет, когда перестала слышать удаляющиеся шаги аликорна в коридоре.

Лицо Селестии неожиданно смягчилось. Отведя взгляд, она медленно и устало вздохнула, выходя из-за стола.

— Сансет, послушай меня, — начала она.

Единорожка мгновенно напряглась, опасливо отходя на несколько шагов.

— Ну уж нет, это ты меня послушай! — выпалила она, приняв защитную стойку. — Какая нормальная пони будет вести себя так, как она? Любой каприз по велению магии — это, по-твоему, нормально?

Не обращая внимания на её оборонительную позу, принцесса подошла почти вплотную к дочери.

— Это не магия, Сансет. Это — любовь, — спокойно объяснила она.

Сансет ядовито усмехнулась.

— Любовь? Какая же это любовь, если она навязана насильно через заклинание?

— Это вовсе не так, — терпеливо возразила Селестия.

Белый аликорн казалась абсолютно невозмутимой, будто это вовсе не она пару минут назад выкрикнула её имя королевским кантерлотским голосом. Холодная, монолитная, будто целиком изо льда, она смотрела на дочь, и в её взгляде не было ни грамма тепла. Стоя перед ней, единорожка не была уверена, способна ли эта пони на любовь вообще.

— О, ты же у нас эксперт в любви, — иронично оскалилась Сансет. — Настолько великий эксперт, что у меня до сих пор нет отца! — Эта мысль выскочила из её глотки, прежде чем она смогла её как следует обдумать. Наплевав на это, ведь ей всё равно больше нечего терять, она в отчаянии прокричала ей прямо в лицо: — Да что ты вообще можешь знать о любви!

Глаза принцессы мгновенно потемнели от гнева, но та в очередной раз сдержалась.

— Немедленно замолчи, — прошипела Селестия.

Предчувствуя очередную бурю, Сансет непроизвольно села на круп, понимая, что перегнула палку. Принцесса уже на взводе, и вместо того, чтобы в очередной раз тыкать её в тёмное прошлое, стоило сосредоточиться на произошедшем.

Однако Селестия быстро остыла, потому как её тон по-прежнему был холоден, как лёд.

— Их чувства взаимны, и в них нет ничего зазорного, — произнесла она так буднично, словно объясняла школьный материал.

Конечно, нет ничего зазорного в том, чтобы избавиться от своей сестры, чтобы захватить власть. Нет ничего зазорного в том, чтобы назвать её сумасшедшей, чтобы замять собственные грехи. Нет ничего зазорного в том, чтобы приворожить понравившегося жеребца, промыв ему мозги.

Сансет рассмеялась, но не так, как обычно смеялась над тупостью Шайнинга, а надрывно, почти истерически.

— Это просто смешно, — сказала она наконец, глядя в невозмутимое лицо матери.

— Смешно так по-детски реагировать, Сансет, — произнесла принцесса. — Вместо того, чтобы нападать на Кейденс, тебе следовало бы порадоваться за своего друга.

— О, я очень рада, — отозвалась единорожка с остервенелым огнём в глазах. — Так рада, что готова удушить эту лицемерку.

Принцесса снова устало вздохнула, закатив глаза. Похоже, она исчерпала все возможные отговорки и единорожка полностью загнала её в угол.

— Уверяю тебя со всей ответственностью — никакого магического вмешательства с её стороны здесь нет, — медленно и чётко сказала она, точно объясняла жеребёнку, почему нельзя съесть кусок золочёного нагрудника на её шее.

Сансет недоверчиво сощурилась.

— Прямо как в тот раз, когда Шайнинг случайно оказался на пороге её палаты? Не делай из меня дуру.

Осознав полную бесполезность спора, принцесса обречённо махнула крылом.

— Это моё последнее слово. А теперь возвращайся в башню и подумай над своим поведением, — бросила она напоследок, намереваясь вернуться за стол, но едва она повернулась, чтобы уйти, как единорожка снова с вызовом вскочила на копыта, не собираясь так просто сдаваться.

— Или что, тоже промоешь мне мозги? — дерзко спросила она.

Уже изрядно раздражённая, Селестия рывком вернулась к ней, сверля дочь грозным взглядом.

— Ты, должно быть, не восприняла мои слова всерьёз, Сансет Шиммер, — строго произнесла она, уже не как мать, а как принцесса. — Покушение на члена королевской семьи карается пожизненным заключением. Не будь ты такой же частью семьи, одним лишь извинением ты бы не отделалась. Ты отстранена от занятий вплоть до искренних извинений перед принцессой Кейденс.

Сансет понимала, что когда у Селестии заканчивались аргументы, она начинала давить авторитетом, но сейчас ей это точно не поможет увильнуть от правды. Только не тогда, когда она так близка к тому, чтобы убедить её в своей правоте.

— Послушай меня, наконец! И присмотрись, какому чудовищу ты потакаешь! — в отчаянии взмолилась она, устремив на наставницу полный боли и надежды взгляд.

Однако ответом ей стали слова, прозвучавшие холодно и остро, словно треснувший под копытами лёд.

— Почему же, я вполне вижу, какому чудовищу всё это время я потакала.

Принцесса резко отвернулась от неё, давая понять, что разговор на этом окончен, и Сансет ощутила холодное дуновение от её крыльев, взметнувшихся вслед за аликорном. Ошеломлённая её грубым ответом, единорожка ещё пару секунд смотрела ей вслед, прежде чем оцепенение спало и она понуро поплелась в сторону выхода.

Вот, значит, как.

Всё это время она думала, что идёт к цели, что упорно учится и работает для того, чтобы однажды стать с ней на равных. А её, оказывается, всё это время считали чудовищем, не достойным ничего.

Мир под её копытами в который раз пошатнулся, разлетаясь на цветные осколки.

И лишь в дверях единорожка услышала тихий голос принцессы.

— Прости, Сансет, но ты не оставила мне другого выбора.

Сансет в безысходности сжала челюсть.

Другого выбора? Если это был единственный способ на неё повлиять, не прибегая к магии разума, то лучше окончательно обезуметь, чем подчиняться её воле!

Рассвирепев от злости, она силой захлопнула двери обеденного зала, так что услышала, как треснула деревянная балка, что их удерживала.

Она шла сюда с огромной надеждой, что расставит все факты по полочкам и покажет истинное лицо принцессы Кейденс, но вместо этого была наказана сама. Теперь она обречена на извинения перед пони, что нагло украла её возлюбленного прямо у неё из-под носа.

Более того, накладывался ещё тот факт, что Сансет сама находилась под защитным заклинанием, которое также влияло на восприятие её Шайнингом — он не мог запомнить ни её место проживания, ни дату рождения, ни даже данных обещаний. А теперь он ещё и чувств к ней не помнит. Он ни разу не вспоминал ни их ночную прогулку, ни их ночь на Гала. Оставалось лишь надеяться, что все эти воспоминания запрятаны где-то глубоко внутри его затуманенного магией разума.

Всё, что ей требуется, это найти контрзаклятие, чтобы снять оба заклинания. Или хотя бы то, что наложено на Шайнинга. Плевать, что теперь Сансет запрещено покидать замок. Технически, библиотека тоже относится к Кантерлотскому замку, так как находится на его территории, как и школа, поэтому формально единорожка не нарушала запрет, ведь она не ходила на занятия.

Сансет телепортировалась прямиком в библиотеку, минуя все правила приличия — сейчас на них совсем не было времени. Она начала собирать с полок все возможные книги на тему магии, где теоретически могло быть нужное заклинание, чем очень напугала пожилую библиотекаршу, которая подумала, что к ней вломились воры. В какой-то степени это так и было: игнорируя приказ принцессы, она пришла сюда за тем, что ей было нужно. Конечно, она не собиралась красть книги, а вот информацию — ещё как.

Всего ей удалось найти лишь одно наиболее подходящее заклинание. Учитывая уникальность наложенной магии, без проблем отменить действие заклятия мог только пони, что это заклятие наложил. Для отмены всего остального было сложное заклинание на две страницы, и даже его использование не гарантировало эффекта: чем сложнее было заклинание, тем труднее его было отменить, особенно неопытному магу. А ведь оба заклинания были наложены аликорнами, самыми опытными магами современности, по сравнению с обычными единорогами.

Выбора не оставалось. Нужно было попробовать хотя бы его.

К этому времени уроки в школе уже заканчивались. Шайнинг как раз вышел в школьный двор, когда туда телепортировалась Сансет и без лишних прелюдий опробовала на нём свежевыученное заклинание. Заранее объяснять ему, что происходит, было слишком долго и муторно — под заклинанием он почти наверняка отказался бы ставить на себе подобные эксперименты, а тратить время на уговоры единорожке не хотелось.

— Ай! — Получивший разряд магии, белый жеребец упал на траву, сжавшись от боли. — Сансет, ты совсем рехнулась? — прошипел он, осторожно вставая на копыта.

Оценив его реакцию на заклинание, Сансет тут же с досадой поняла, что оно ни капли не сработало.

— Это ты рехнулся, по её вине, — кисло отозвалась единорожка, задумчиво потирая подбородок. Что же могло пойти не так? — Какой же мощности это заклинание, что его так просто не снять? — вслух подумала она.

— Какое ещё заклинание? — Шайнинг с недоверием уставился на подругу. — Ты вообще в своём уме?

Отвлекшись от раздумий, Сансет подняла взгляд на единорога.

Ещё не так давно они были одни против целого мира, против правил и предрассудков.

Они были свободны.

Они были счастливы.

И как сильно всё поменялось за такой короткий срок.

Да, она просила его держаться подальше от Кейденс, но разве он смог бы вечно бегать от вездесущего взора розового аликорна?

— Именно так и сказал бы Шайнинг под заклинанием, — с горечью вздохнула Сансет. — Но я обязательно сниму его. Пока не знаю как, но обязательно сниму, — пообещала единорожка.

Шайнинг хотел сказать ей что-то ещё, но, завидев за его спиной Кейденс, что торопилась к ним, Сансет вновь телепортировалась, не желая лишний раз сталкиваться со своей лжесестрой и что-либо объяснять. Поиск заклинания изрядно измотал её, и последние силы у неё ушли на то, чтобы перенести себя на первые этажи замка. Добраться до башни своим ходом — уже не проблема.

Единорожка не спала вот уже вторую ночь подряд и жаждала поскорее отдохнуть, хоть до вечера было ещё далеко. Очередной провал выпил из неё остатки надежды, а нового плана Сансет пока не успела придумать.

“Насколько же я слабая пони, раз не могу никого спасти?” — сокрушённо подумала она, выйдя наконец к башням замка.

Ещё издали единорожка заметила переливающуюся туманную гриву и устало вздохнула.

Мать всё-таки заметила её отсутствие.

Снова переживать, оправдываться, перекидываться фактами — всё это теперь не имело ровным счётом никакого смысла. Селестия уже сделала выбор, и этот выбор — не Сансет. Наказанной за собственные чувства единорожке не оставалось ничего, кроме как проигнорировать очередную её попытку прогнуть дочь под свои интересы.

Зачем теперь стараться и быть для неё хорошей, если принцесса уже дала понять, что считает её монстром?

Поровнявшись с белым аликорном, Сансет невозмутимо прошла мимо неё прямиком в свою башню, не проронив ни слова.

— Сансет Шиммер, я знаю, что ты была в библиотеке, — строго произнесла Селестия, и единорожка застыла в дверях. — Неужели мои слова — это пустой звук для тебя?

Обернувшись, золотистая пони наградила мать долгим уставшим взглядом.

Бессмысленно что-то объяснять пони, которая не станет слушать. Да и кто она такая, чтобы указывать Сансет, что ей чувствовать.

— Истинно так, ваше высочество, — нахально ответила единорожка.

Вложив в это движение всю свою ярость и обиду, она с оглушительным треском захлопнула массивную дверь прямо перед лицом принцессы. Дерево жалобно застонало от сокрушительного удара, а металлическая ручка, не выдержав напора телекинеза, с корнем вырвалась из пазов, так и оставшись парить в её магическом захвате.

Странно, ведь она буквально только что была совсем без сил и вдруг случайно сломала дверь одним простым движением, хоть и на нервах.

Поднявшись к себе в башню, единорожка направилась прямиком в спальню с намерением тут же рухнуть на кровать и уснуть вплоть до самой ночи, однако, проходя мимо туалетного столика, Сансет испуганно вздрогнула, увидев нечто странное в отражении.

Она выглядела всё такой же уставшей, с тёмными кругами под глазами и растрёпанной гривой, но глаза… Что с её глазами?

Подойдя поближе к зеркалу, единорожка присмотрелась как следует. Может быть, они просто покраснели без нормального сна? Но нет, белок глаз был тёмным, словно Сансет надела какие-то специфические линзы.

Первой реакцией был пронизывающий до костей испуг. Единорожка отпрянула от туалетного столика, тяжело дыша. Она лихорадочно зажмурилась, упрямо тряхнула огненной гривой и снова, затаив дыхание, приблизилась к стеклянной поверхности зеркала.

Ничего не изменилось. На неё по-прежнему смотрело это странное, немного жуткое, но, совершенно точно, её лицо. Обычный белок глаз полностью заливала плотная, зловещая темнота, в которой тускло мерцали её узкие зрачки. Из-за этого контраста весь её взгляд казался диким и хищным, словно в неё вселился какой-то древний ночной дух.

Ночной дух?

И тут среди паники в её голове внезапно вспыхнуло озарение, заставившее Сансет замереть на месте. То самое заклинание из дневника Луны, которое она опрометчиво наложила на себя не так давно и посчитала, что оно не сработало. Но, как оказалось, оно очень даже сработало. Вся боль минувших дней, весь страх и ужас, печаль и гнев, — всем этим кормилась её внутренняя тьма, и, накопив силы, вылилась в чистую магию. Но поскольку ни один раскол души не может быть скрыт от посторонних глаз, при использовании этой магии искажается и облик. Глаза, как зеркало души, выдают себя в первую очередь. Оттуда и явилась Найтмер Мун; оттуда и взялась магия, что сломала дверь в башню.

Вспомнив о контрзаклинании, единорожка порадовалась, что не стала использовать его на себе, ведь она совсем забыла, что на ней лежало не только заклинание Селестии, но и заклинание Луны, что она наложила сама по её дневнику.

В любом случае у неё пока ещё недостаточно сил, ведь даже с её нынешним состоянием у неё совсем не получилось снять заклинание с Шайнинга.

Интересно, кто-нибудь уже заметил, что с её глазами что-то не так? Наверное, хоть кто-нибудь сказал бы ей об этом, если бы действительно увидел, ведь это то ещё зрелище.

Вновь взглянув на себя в зеркало, Сансет сделала глубокий вдох, приводя мысли в порядок. Когда её сердце перестало так бешено колотиться, цвет её глаз снова пришёл в норму, будто ничего и не было.

Стоит как следует потренироваться, прежде чем попадаться кому-то на глаза. Не хотелось бы случайно выдать кому-то свой секрет.

Внутри неё, вытесняя остатки паники, медленно закипал холодный расчёт. Даже эта крошечная, но весьма ощутимая теневая сила давала ей колоссальное преимущество в стенах замка, погрязшего в интригах. Теперь можно было детально продумать, как поступить дальше.

Сансет по-прежнему не знала, как самостоятельно разрушить это ментальное заклятие, но теперь у неё появился другой, гораздо более эффективный путь. Она могла просто силой заставить Кейденс снять его.