Лесной Страж по обмену (джен)

Утро после ночной исповеди Сайно началось с того, что кто-то методично и абсолютно бесцеремонно барабанил в дверь. Это был не истеричный стук Кавеха, не робкое постукивание Коллеи и не тяжёлый однократный удар Сайно. Это был стук человека, который точно знает, что ему откроют, потому что не открыть ему — невозможно. Стук, в котором слышались железная логика, административный ресурс и лёгкое презрение к тем, кто ещё спит в восемь утра.

Ася, которая провалилась в сон только под утро — слишком много мыслей, слишком много тревог, слишком много «что я скажу Сайно завтра?», — подскочила на кровати, запуталась в плаще (она уснула прямо в нём, вдыхая запах песка и металла) и рухнула на пол. Хвост, придавленный её собственным телом, возмущённо дёрнулся.

— Иду! — прохрипела она, пытаясь выпутаться. — Уже иду! Огонь? Потоп? Нашествие плесени?!

— Ни то, ни другое, ни третье, — раздался из-за двери спокойный, лишённый интонаций голос. — Однако я был бы признателен, если бы вы открыли в ближайшие тридцать секунд. У меня встреча через час, а перед ней я планировал успеть допросить вас.

Аль-Хайтам.

Ася замерла на четвереньках, уперевшись лбом в половицы. Плащ Сайно сполз с плеч, волосы торчали во все стороны (уши, как всегда по утрам, были примяты и напоминали две печальные тряпочки), а в дверь ломился Секретарь Академии собственной персоной, который, судя по тону, пришёл отнюдь не для светской беседы.

— Я не одет! — крикнула она, лихорадочно оглядываясь в поисках хоть какой-нибудь одежды.

— Я подожду, — ответил Аль-Хайтам. — Двадцать девять секунд. Двадцать восемь. Двадцать семь.

— Ты что, реально считаешь?!

— Двадцать пять. Это помогает структурировать ожидание.

Ася взвыла, подхватила с пола первую попавшуюся рубашку, натянула её задом наперёд, выругалась, перевернула, снова натянула, запуталась в рукавах, обнаружила, что это вообще не рубашка, а какая-то старая скатерть, отбросила её в сторону, нашла настоящую рубашку, оделась, попутно застегнув пуговицы в неправильном порядке, и распахнула дверь.

На пороге стоял Аль-Хайтам.

Высокий, невозмутимый, одетый с иголочки в свой неизменный тёмно-зелёный камзол с серебряной отделкой. В одной руке он держал тонкую папку с документами, в другой — небольшой футляр, явно содержащий какие-то научные инструменты. Его серые глаза, похожие на два кусочка отполированного льда, скользнули по взъерошенной Асе, по её примятым ушам, по рубашке, застёгнутой через одну пуговицу, по босым ногам и по хвосту, который волочился по полу, как забытая метла.

— Доброе утро, — произнёс он тоном, который ясно давал понять, что для кого-то оно, возможно, и доброе, но для него — просто констатация времени суток. — Вы выглядите так, словно провели ночь в схватке с диким зверем.

— Я спал, — буркнула Ася, отступая вглубь хижины. — Это моё естественное состояние по утрам. Заходи, раз уж пришёл.

Аль-Хайтам переступил порог с тем выражением лица, с каким обычно входят в помещение, подлежащее санитарной инспекции. Его взгляд методично обшарил разгромленную хижину: рассыпанные по полу гербарные листы, опрокинутую стопку книг, чашку с засохшим чаем трёхдневной давности и, наконец, задержался на плаще Сайно, который валялся у кровати.

— Это плащ Генерала Махаматры, — констатировал он.

— Он вчера заходил, — быстро сказала Ася, чувствуя, как уши начинают предательски нагреваться. — Было холодно. Он одолжил.

— Понимаю, — кивнул Аль-Хайтам. — Генерал Махаматра, известный своей привычкой одалживать личные вещи. Особенно плащи. Особенно тем, с кем он, по его собственным словам, находится в сугубо профессиональных отношениях.

Ася открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что возражать, в сущности, нечего. Плащ действительно был. И Сайно действительно его оставил. И это действительно выглядело… ну, как это выглядело.

— Ты пришёл, чтобы обсудить мой гардероб? — огрызнулась она, пытаясь перехватить инициативу. — Или у тебя есть дело?

— У меня есть дело, — Аль-Хайтам сел на табурет — тот самый, на котором три дня назад сидел Кавех, — и открыл папку. — Однако я также не прочь обсудить и ваш гардероб, и ваше поведение, и ряд других несоответствий, которые я заметил за последнюю неделю.

Ася почувствовала, как внутри всё холодеет. Аль-Хайтам заметил. Разумеется, он заметил. Этот человек замечал всё — он был ходячим детектором аномалий, воплощённым в теле сумерского бюрократа.

— Несоответствий? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Именно, — Аль-Хайтам извлёк из папки лист бумаги, исписанный аккуратным, почти каллиграфическим почерком. — Я составил список. Пункт первый: изменение почерка. Ваши отчёты за последнюю неделю написаны неровным, детским почерком с наклоном влево. Для сравнения — ваши отчёты месячной давности, — он извлёк второй лист, — написаны твёрдой рукой с наклоном вправо. Анализ нажима показывает разницу в семнадцать процентов.

— Я… у меня было растяжение запястья! — выпалила Ася.

— Пункт второй, — продолжал Аль-Хайтам, не удостоив её оправдание ответом, — ваши ботанические записи. В блокноте, который вы забыли на скамейке в учебной роще, среди заметок о гербицидных свойствах лунной мяты я обнаружил вот это.

Он перевернул страницу. На ней, выведенные старательным почерком Аси, красовались три маленьких сердечка.

— Сердечки, — произнёс Аль-Хайтам всё тем же бесстрастным тоном, каким зачитывают смертный приговор. — В рабочих записях Лесного Стража. Человека, который в своей монографии «Дисциплина и порядок в полевых исследованиях» называл «неуместную эмоциональность» главным врагом науки.

Ася смотрела на сердечки. Сердечки смотрели на неё. Уши медленно наливались краской. Хвост начал мелко подрагивать.

— Это… это не сердечки! — нашлась она. — Это… схематическое изображение… семенных коробочек! Да! У одного редкого растения именно такая форма семян!

— У какого именно растения?

— У… у… я не помню латинского названия!

— Любопытно, — заметил Аль-Хайтам, — что вы не помните названия растения, но помните точную форму его семенных коробочек. И решили зарисовать их трижды. В разных углах страницы. С явным декоративным умыслом.

Он отложил блокнот и сложил руки на коленях, глядя на Асю с выражением человека, который поставил шах и мат и теперь просто ждёт, когда противник это осознает.

Ася осознала. И запаниковала.

— Чего ты хочешь? — спросила она, сдаваясь. — Ты ведь пришёл не просто так, с папкой и списком. Ты что-то задумал.

— Я хочу провести небольшой эксперимент, — ответил Аль-Хайтам, открывая футляр. Внутри, в специальных углублениях, лежали крошечные пробирки с разноцветными жидкостями и несколько стеклянных пластинок. — Я изучаю редкие виды интоксикаций, вызывающих изменение личности. У меня есть шесть образцов, которые я хотел бы протестировать. Разумеется, с вашего согласия.

— Ты думаешь, я отравлен? — Ася ухватилась за эту версию, как утопающий за соломинку. — Да! Точно! Я отравлен! Экспериментальным грибом! Тем самым, пятнистым! Который пропал! Поэтому я веду себя странно!

— Я так и предполагал, — кивнул Аль-Хайтам. — Именно поэтому я здесь. Подойдите, пожалуйста. Мне понадобится образец вашей слюны.

— Чего?!

— Слюны. Это стандартная процедура. Достаточно капли на стеклянную пластинку.

Ася попятилась. Хвост за её спиной заметался, сбивая с низкого столика стопку бумаг.

— Я не буду давать тебе свою слюну!

— Это займёт не более минуты.

— Дело не во времени! Дело в том, что это… это… унизительно!

— Унизительно, — повторил Аль-Хайтам задумчиво. — Лесной Страж Тигнари, который лично препарировал восемнадцать видов ядовитых земноводных и однажды, на моих глазах, засунул руку в гнездо плотоядных лиан, чтобы достать образец, — боится дать образец слюны.

— Я не боюсь! Я просто… это личное!

— Понимаю, — Аль-Хайтам встал и сделал шаг вперёд. Ася сделала шаг назад. Он шагнул ещё раз. Она упёрлась спиной в стену. — Однако в интересах науки, а также в интересах вашего собственного здоровья, я настаиваю.

Он протянул ей стеклянную пластинку. Их пальцы соприкоснулись. Ладонь Аль-Хайтама оказалась сухой и прохладной — что неудивительно для человека, чья кровь, по слухам, состояла из ледяной воды пополам с чернилами.

Ася вздрогнула. Стеклянная пластинка выскользнула из её пальцев и, описав в воздухе короткую дугу, разбилась о край стола.

— Прости! — выпалила она. — Я не специально!

— Ничего страшного, — Аль-Хайтам даже бровью не повёл. — У меня есть ещё. — Он достал вторую пластинку и протянул ей. — Держите крепче.

Ася взяла пластинку. Пальцы всё ещё дрожали. Уши горели. Хвост, прижатый к стене, беспомощно дёргался. Аль-Хайтам стоял слишком близко — достаточно близко, чтобы она чувствовала запах старого пергамента и сандалового дерева, исходящий от его одежды.

— Ваша температура повышена, — заметил он, разглядывая её лицо с тем же выражением, с каким разглядывал бы лабораторный образец. — Пульс учащён. Зрачки расширены. Вы потеете.

— Потому что ты меня допрашиваешь!

— Я не допрашиваю. Я провожу научное наблюдение. — Он склонил голову набок, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство — холодное, аналитическое, совершенно лишённое эмоций. — Ваша реакция на моё присутствие нехарактерна. Обычно вы реагируете на меня с лёгким раздражением, смешанным с профессиональным уважением. Сейчас же я наблюдаю признаки, более свойственные… смущению. Или страху.

— Я не смущён! И не боюсь!

— Тогда, возможно, это реакция иного рода, — Аль-Хайтам чуть прищурился. — Интересно.

Он взял у неё из рук пластинку — она так и не смогла собрать на неё слюну — и убрал обратно в футляр.

— Пожалуй, на сегодня достаточно, — сказал он. — Я проведу анализ имеющихся данных и вернусь с выводами. А пока — держите, — он достал из папки какую-то маленькую склянку с мутной жидкостью. — Это антидот широкого спектра. Если ваше состояние действительно вызвано интоксикацией грибом, он должен помочь.

Ася взяла склянку, стараясь больше не соприкасаться с ним пальцами. Это удалось, но лишь потому, что Аль-Хайтам намеренно разжал руку за мгновение до того, как она коснулась стекла.

— Спасибо, — пробормотала она. — Я… выпью позже.

— Разумеется. — Аль-Хайтам направился к выходу, но у двери остановился. — И ещё кое-что, Тигнари.

— Да?

— Я не знаю, что с вами происходит, — сказал он, не оборачиваясь. — Но если это — результат чьего-то злого умысла, я найду виновного. Если же это ваш собственный выбор… — он сделал паузу, — …тогда я бы посоветовал вам быть осторожнее. Вы привлекаете внимание. Много внимания. Со стороны многих людей. И не все из них так безобидны, как Кавех.

Ася сглотнула.

— Ты… ты о чём?

Но Аль-Хайтам уже вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Его шаги стихли вдали, оставив Асю в тишине разгромленной хижины, сжимающую в руках склянку с антидотом и пытающуюся осмыслить всё, что только что произошло.

— «Не все так безобидны, как Кавех», — повторила она шёпотом. — Что это значит? Кто ещё? Кто-то ещё за мной следит? Кому-то ещё я… нравлюсь?

Хвост вильнул — нервно, неуверенно.

— И он сказал «реакция иного рода», — продолжала Ася, чувствуя, как краска снова приливает к щекам. — Он что, подумал, что я… что Тигнари… что между нами…

Она застонала и сползла по стене на пол.

— Это катастрофа. Сначала Кавех застукал меня в компрометирующей позе с Кавехом же. Теперь Аль-Хайтам думает, что я в него влюблена. Или что Тигнари в него влюблён. Или что-то в этом роде. А Сайно… Сайно вообще знает, что я не Тигнари, и ждёт объяснений!

Она посмотрела на склянку в своей руке. «Антидот широкого спектра». Если бы всё было так просто. Выпил — и снова стал собой. Выпил — и вернулся домой. Выпил — и все проблемы исчезли.

Но проблемы не исчезали. Их становилось только больше.

Где-то за окном засвистела птица. Солнце уже поднялось над кронами деревьев, заливая лес тёплым золотистым светом. Новый день вступал в свои права — и он обещал быть не менее безумным, чем все предыдущие.

Ася тяжело вздохнула, поднялась с пола и начала собирать рассыпанные бумаги. Где-то среди них затерялся блокнот с сердечками. Нужно будет сжечь его. Или закопать. Или скормить плотоядному кувшину, который теперь рос на месте бывшей тренировочной площадки.

«Я привлекаю внимание», — мысленно повторила она слова Аль-Хайтама. — «Много внимания».

И, судя по всему, это было ещё мягко сказано.