Формула возвращения (гет)

Назавтра Степанида Яковлевна уже была доставлена на Моховую вместе с небольшим узлом вещей и юной девицей неопределённого возраста, оказавшейся её родной внучкой. Филимонова родственница оказалась женщиной монументальной, молчаливой и пахнущей лаврушкой и сушёным укропом. Филимон быстро ввёл её в курс дела, показал, где что лежит, и, получив от Тараса вежливое, но твёрдое указание «идти уже, наконец… к Васе», испарился, оставив Смолокурова один на один с новой хозяйкой его быта.

Тарас заперся в кабинете, пытаясь придать горам бумаг некое подобие порядка. Со стола с фотокарточки за его метаниями пристально следила Анастасия, словно оценивая его попытки начать всё с нуля.

В доме действительно стало тепло — Степанида первым делом занялась печами, и теперь по комнатам разливался уютный жар.

С кухни потянуло чем-то таким завлекательным, что у Тараса невольно заурчало в животе. Тётка Пелагеи явно решила делом доказать, что семь рублей стоят того. Внучка, девица резвая и смешливая, вовсю гремела заслонками. Слышалось её приглушённое хихиканье и басовитый голос бабки: — Не егози, егоза. Господину чиновнику покой надобен, а не твой сорочий стрёкот.

После завтрака, который Тарас смёл подчистую, Степанида Яковлевна вышла из кухни. Она встала в дверях, сложив руки под фартуком, и неодобрительно оглядела живописный бардак из разодранных рогож, пустых ящиков и выпотрошенных баулов.

— Вот что, господин хороший, — пророкотала она, глядя на Тараса как на неразумное дитя, случайно забредшее в приличный дом. — Не мужское это дело — чистоту в доме наводить. Вы б шли отсюда, Христа ради. Сходили бы пока на рынок, тарелок купили, ложек там… А то ишь, из походной кружки чай пьёте, ровно солдат в окопе. А мы тут с внучкой пока всё в божеский вид приведем.

Тарас, который еще минуту назад собирался самолично расставлять книги, вдруг понял, что спорить со Степанидой — это всё равно что пытаться доказывать что-то гранитному парапету. Под её тяжёлым, оценивающим взглядом он почувствовал себя лишним предметом интерьера.

— Хорошо, Степанида Яковлевна. Посуда так посуда, — пробормотал он, поспешно натягивая шинель.

В ближайшей скобяной лавке на углу Моховой и Пантелеймоновской он почувствовал себя гораздо увереннее. Долго и придирчиво выбирал тарелки, накупил всяких с запасом: и глубоких «под щи», и мелких «с каёмочкой», и даже тяжёлую супницу, которая в его холостяцком быту смотрелась как памятник утраченным надеждам. Вилки взял те, что поострее, и дюжину тяжёлых мельхиоровых ложек.

Ещё выбрал огромный фаянсовый чайник с пухлым боком. Просто потому, что тот напомнил ему его батюшку, когда тот раздувался от возмущения.

Возвращаясь назад с объёмистым коробом, Тарас поймал себя на мысли, что жизнь в Петербурге начинает обрастать какими-то совсем мирными, домашними деталями. Правда, стоило ему войти в квартиру, как Степанида тут же отобрала у него покупки.

— Сами вымоем. Ступайте в кабинет, не мешайте чистоту наводить.

Тарас вздохнул и подчинился. Из-за двери слышалось, как внучка радостно звенит новыми ложками, а Степанида Яковлевна веско комментирует его выбор:

— Чайник-то… ишь, пузатый. Солидный господин. Под стать хозяину.

Смолокуров сел за стол и посмотрел на фотографию Насти. Та, казалось, теперь смотрела на него чуть мягче — то ли из-за разлившегося тепла, то ли одобряла покупку чайника. Быт, кажется, налаживался.

Квартиру было не узнать. Пока он ходил за посудой, баулы и чемоданы исчезли, перекочевав в кладовую. Вещи каким-то чудом распределились по шкафам и комодам. На полу не осталось ни соринки, и даже фотография теперь стояла на столе идеально ровно, а рамка на ней блестела так, словно её полчаса натирали суконкой.

Едва Тарас успел привыкнуть к мысли, что его кухня теперь находится в надёжных руках Степаниды Яковлевны, как последовала новая директива.

— Господин хороший, вы вот тут обживаетесь, а спать-то вы на чём сегодня собираетесь? — пробасила она, оглядывая пустой кабинет, где на диване сиротливо лежал свёрнутый шинельный скарб.

— На диване, — отозвался Тарас, не отрываясь от разбора вещей.

— Ну, понятно, что не на полу, — хмыкнула кухарка. — Я про бельишко. Где оно у вас? Давайте-ка приготовлю, проветрю, а то ж залежалось оно, поди, в баулах.

— Так нету белья. Неужто я бы с собой из Архангельска ещё и простыни с подушками потащил? — Тарас наконец поднял голову. — Думал, на месте разберусь.

— Ну да, оно конечно… — Степанида сокрушённо покачала головой. — Мужик в доме — это всегда недоразумение. Значит так, идите-ка вы за бельишком прямо сейчас. Пока лавки не закрылись.

— Может, сначала кровать? — робко вставил Смолокуров.

— Кровать подождёт, — отрезала женщина. — А вот подушка под ухом — дело первичное. Идите с моей внучкой, она в хорошем ателье служит, в тканях понимает, обмануть вас не позволит. А я тут сама доуправлюсь.

Она кликнула девицу, и та мгновенно возникла в дверях, уже накидывая платок. Тарас внимательно посмотрел на девушку. В свете дня она оказалась довольно симпатичной, хотя и заметно тушевалась под его взглядом.

— Как тебя зовут-то, помощница? — ласково спросил он, натягивая перчатки.

— Параша, — выдохнула девица и тут же покраснела до корней волос.

У Тараса дёрнулся глаз. Память услужливо подсунула образ другой Параши.

— Как? — переспросил он, возможно, чуть резче, чем следовало.

Девушка испуганно моргнула и зачастила:

— Ой… Прасковья я. Прасковья Пахомовна.

— Час от часу не легче, — буркнул Смолокуров, открывая дверь. — Идемте уже, Прасковья Пахомовна.

В большом мануфактурном магазине на Литейном было людно. Прасковья, почувствовав себя в родной стихии, сразу преобразилась: робость исчезла, сменившись профессиональным азартом. Правда, вкус у нее оказался специфический. Она вытаскивала из рулонов ситец и батист, предлагая Тарасу варианты один краше другого.

— Гляньте, Тарас Петрович, какое миленькое! В цветочек, меленький такой, васильковый… Вам под глаза очень подойдет!

— Угомонись, — отбивался Смолокуров. — Какие цветочки? Я тебе не барышня из пансиона. И вообще, я тебе сразу сказал: сначала надо было в соседний мебельный зайти, кровать выбрать, а потом уже сюда бежать. Как я буду одеяло покупать, коли не знаю размера этой самой кровати?

Пока они препирались у прилавка с подушками, его внезапно окликнул звонкий мужской голос:

— Тарас Петрович! Глазам не верю! Какая встреча!

Смолокуров обернулся. К нему спешил молодой господин в щегольском заграничном пальто, ведя под руку нарядную даму, одетую по последней парижской моде.

— Владимир Михайлович! — Тарас узнал Семагина-младшего. — Какими судьбами? Вы же вроде за границу отбыли?

— Вот, вернулись в родные пенаты, обустраиваем семейное гнёздышко! — Володя так энергично тряс его руку, что Тарас едва не выронил выбранную подушку. — Позвольте представить, моя жена — Клара Фридриховна. Вы, должно быть, помните её?

Тарас вежливо поклонился, мучительно соображая.

— Простите, Владимир Михайлович… Боюсь, мы никогда не встречались.

— Да как же! — рассмеялся Володя. — Мы с Кларой познакомились, когда вы с Настей расследовали то громкое дело об убийстве в порту и махинациях со страховкой. Помните?

— Настю? — вырвалось у Тараса прежде, чем он успел подумать.

— Дело про махинации! — Володя замахал руками.

— А-а, дело… Дело, конечно, помню… — Смолокуров постарался вернуть себе невозмутимый вид.

— Анастасия Андреевна тогда очень ловко вычислила убийцу, — подала голос Клара, с нескрываемым интересом разглядывая пунцовую Прасковью и зажатый в её руках комплект «в цветочек». — У неё удивительная интуиция, не правда ли? — перевела она взгляд на Смолокурова.

Тарас только кивнул, не зная, куда деть глаза. Разговор о Насте в присутствии девицы по имени Параша и горы постельного белья казался ему верхом нелепости. Чтобы сменить тему, он спросил:

— А вы всё так же, с Михаилом Львовичем вместе проживаете?

— Нет, что вы! — затараторил Володя. — Давным-давно нет. Отец с Верой Павловной в Крым переехали, климат там, знаете ли, получше. И Андрея Константиновича с собой прихватили. Так что Анастасия Андреевна теперь совсем одна живёт…

— С вами? — вырвалось у Тараса.

— Нет, она съехала вскоре после вашего отъезда. Сняла квартиру где-то в этом районе, говорит, ей так удобнее. Зато вы, Тарас Петрович, как я вижу, не один? — Володя многозначительно покосился на Прасковью.

Тарас почувствовал, как шея начинает гореть.

— Да вот… с Прасковьей… — он вопрошающе посмотрел на спутницу, напрочь забыв отчество.

— Пахомовной, — подсказала та, окончательно смутившись под взглядом Клары.

— С Прасковьей Пахомовной вот ходим, выбираем… — выдавил Смолокуров. — Она вызвалась помочь с покупкой… кхм… кхм… обстановки… по старой памяти… то есть, тьфу, как знаток тканей! — Смолокуров почувствовал, что запутывается всё сильнее. — Говорит, здесь качество такое, что до конца жизни хватит.

Клара понимающе улыбнулась, и Тарасу стало совсем не по себе. В её взгляде читалось явное: «Ну-ну, до конца жизни».

— Рад за вас, Тарас Петрович. Налаживаете быт, значит. А Анастасия Андреевна в курсе вашего возвращения? — как бы между прочим добавил Владимир.

Тарас посмотрел на рулоны полотна, на довольную Клару, на суетливого Семагина и понял, что Петербург — это всё-таки очень маленькая деревня.

— Не знаю, — честно ответил Тарас, глядя куда-то поверх него. — Но теперь, судя по всему, точно будет в курсе.

Прощание вышло скомканным. Володя с Кларой удалились, весело переговариваясь, а Тарас стоял посреди магазина, сжимая в руках подушку.

— Тарас Петрович, так берём голубенькое-то? — подала голос Параша.

— Белое бери! — рявкнул Смолокуров. — Самое простое белое!

Смолокуров быстро расплатился и потащил Парашу к выходу. Мысль о том, что Настя живёт где-то совсем рядом, одна, и что Семагины завтра же разнесут весть о его покупках с «некой Прасковьей», не давала ему покоя.

— Тарас Петрович, а кровать-то? Кровать на Литейном! — подала голос Параша, едва поспевая за его широким шагом. — К чёрту кровать! — буркнул он. — На диване посплю.

* * *