Тебе чертовски повезло (гет)

Слепой, глухой, безмолвный

Я уехала с наступлением сумерек.

Ночь была изматывающе долгой. Я лежала на онемевшем боку, лицом к стене, с часами в руке, снова и снова искала стрелки в темноте, но рассвет не хотел наступать скорее. Трудно было улежать смирно, когда кровь кипела, когда тело зудело от решимости и необходимости действовать, но я не сдавалась. И не позволяла этому огню угаснуть. Даже когда злость вдруг шатко колыхнулась, как пламя под порывом ветра, — в тот момент, когда с шорохом отворилась дверь и за спиной зашуршали вялые шаги, — я не поддалась, а, напротив, подбросила в это пламя углей: там, за спиной, было чужое, враждебное, ненастоящее. Мимолётное наваждение, сдобренное виски.

По лесу кочевал сизый туман. Лошадь неохотно петляла меж деревьев, пока я искала выход к тропе, что должна была вести на север, к перевалу. Если, конечно, Морган не соврал. Хотя зачем ему утруждать себя подобным? Я вполне могла сгинуть и без лишних усилий с его стороны: ему достаточно было не помогать. Впрочем, вслепую плутать по незнакомому лесу было всяко лучше, чем провести ещё один день в компании этого человека.

Злость на Моргана теперь смешалась со злостью на саму себя, оттого что, уезжая, я замешкалась из-за чувства вины — мерзавец или нет, но он был ранен, и со своим плечом уж точно не управился бы сам. При этом, конечно же, меня и близко бы не подпустил из гордости, упрямства и желания указать мне моё место. В конце концов, разве это были не его слова: «Я могу сам о себе позаботиться»? К тому же в хижине остался полный котелок свежего отвара и чистые повязки. Захочет выжить — как-нибудь справится. А нет, так, может, задумается о цене своего пустого бахвальства. Всё это было уже не моей заботой, а бессмысленная вина была совершенной глупостью — но упорно горчила в душе даже сквозь злость.

Наконец я вышла к тропе. Выходит, была не такой уж беспомощной… Утро выдалось пасмурное, солнце не грело, но его хотя бы можно было разглядеть среди облаков, и, опасливо осмотревшись, я пустила лошадь по дороге быстрым шагом. Без надзора Боудикки игреневая вновь начала проявлять свой хулиганский норов, так что и поводьев не выпустишь. То и дело приходилось её одёргивать, чтоб не лезла в придорожный кустарник за лакомством, и понукать, когда она в очередной раз решала, что ей, в сущности, некуда спешить. Ей-богу, знай я характер этой кобылы, выбрала бы приземистую гнедую… С другой стороны, раз всё внимание было поглощено дорогой и непослушной лошадью, в голову не лезли ненужные размышления. Эти самые размышления мне и без того сослужили поганую службу…

К полудню облачность поредела, и я даже перестала зябко ёжиться. Тропа теперь вела точно на север — широкая, ровная и, на моё счастье, безлюдная. Игреневая тоже словно бы смирилась и держала себя пристойнее, ну или просто кончился кустарник, который ей не терпелось общипать. Мне даже удалось полюбоваться окрестностями. За очередным разом взгляд приметил блеск воды меж деревьев, и я свернула с тропы.

Пологий спуск вывел к небольшому круглому озеру, окружённому, словно оборкой, невысокими пушистыми соснами и лиственным молодняком. На тёмной, зеркально гладкой поверхности воды отражалась далёкая одинокая гора.

Я спешилась, раздражённо зарычав, когда в раненой ноге вновь пробудилась боль.

— Напейся вдоволь, подруга, — вздохнула я, подталкивая игреневую к кромке воды, — неизвестно, когда нам с тобой ещё раз так повезёт.

Лошадь на это снисходительно фыркнула, мол, и без тебя знаю.

Какое-то время я просто стояла на берегу, разминая затёкшее тело, а взгляд бесцельно блуждал по пейзажу, пока я наконец не заметила, что то тут то там гладь озера подёргивалась и шла кругами. С берега видно не было. Пришлось подобрать юбку и, карабкаясь с камня на камень, забраться подальше вглубь. Догадка оказалась верной: в озере обитала рыба, причём вполне себе солидного вида. А я бы вряд ли долго протянула на двух задеревенелых сухарях…

Распарывая подшитый подол юбки, чтобы вытащить суровую нить, я не могла сдержать саркастичной усмешки, вспоминая, как Дэнни учил меня рыбачить. Кому дело принципа, а кому мучительное испытание… Однако же теперь и леску сплела, и сучок для крючка выбрала, и червей под камнем отыскала. Немного везения, и я могла рассчитывать на чудесный обед… пусть даже и с рваным подолом. Я кое-как добралась до самого дальнего камня, откуда уже и дна не разглядишь, и уселась там удить рыбу.

Одного не учла: рыбалка не только нагоняла скуку — но и высвобождала мысли. Глаза смотрели на тихую гладь озера, на плавное движение лески, на едва заметную дрожь на воде, и вот уже не я ловила рыбу — а мысли ловили меня, как неминуемая, вынужденная исповедь. Я отмахивалась от воспоминаний, как от назойливой мошкары, а когда перестало помогать, упрямо стиснула зубы.

Никаких сожалений. Только не о Моргане. В них не было никакого проку. Всё у меня складывалось сносно, пока я не позволила чувствам взять контроль над разумом. Брось его в той хибаре сразу после выстрела, — и была бы уже далеко, может, даже в безопасности. А совесть? Она и без того запачкалась, подумаешь, одним пятном больше… Ей бы стоило помалкивать, этой проклятой совести. Как и всем прочим порывам, что подначили меня рассмотреть человека, который скрывался под маской мерзавца. Самое отвратительное, что он был там — человек. И, увидев его однажды, я уже не смогла отвернуться то ли из любопытства, то ли потому, что ощутила ценность этой редкой находки. Отвернись, закрой глаза, — и не сидела бы сейчас, стискивая зубы, а, напротив, напевала бы под нос от радости, что наконец разошлись мои пути с очередным подлецом. Но не бросила же, не отвернулась! Теперь расплачивайся. И всё пытался пробиться голос, оправдывающий одно, порицающий другое. Голос, не лишённый правоты, — но совершенно бесполезный. Нет. Никаких сожалений. Морган того не стоил. Стоил он разве что той самой пули из старого револьвера.

Удача всё же снизошла ко мне. Два карася размером с ладонь каждый — ну чем не везение? Вспомнилась зажаренная индейка, и я снова закинула удочку…

Загалдели птицы. Я насторожилась, когда стая вспорхнула над кронами. Что-то мелькнуло в глубине деревьев. Я застыла, обратившись в слух; пальцы вцепились в древко удочки. Тишина вокруг была обманчиво мирной. И сквозь неё — звонкий треск. Снова. Уже громче. Уже ближе. Чёткий, мерный ритм. Кто-то шёл по лесу. И шёл прямо к озеру.

Леденящий тошнотворный ком ударил под рёбра.

Меня нашли.

О’Дрисколлы? Законники? Или очередной охотник за лёгкой сотней долларов? Какая к чёрту разница!

Рука лихорадочно метнулась к поясу, и пронзил ужас — револьвер в седельной сумке. Я суматошно заозиралась. Лошади не было, а я торчала посреди озера, как та самая подстреленная утка.

Идиотка! Кто в здешних местах отпускал оружие дальше, чем на вытянутую руку?!

Снова звонкий хруст, почти у берега. В зелени молодых сосен проплыла крупная густая тень.

Мысли стали удивительно ясными и неторопливыми. Вот и всё. Добегалась.

Сейчас ветви раздвинутся. Я увижу чужое лицо и блеск ствола. И всё кончится разом. До смешного глупым образом. Жаль некому будет усмехнуться.

Я распахнула глаза шире, до рези, чтобы увидеть того, кто придёт. Когда не можешь ни бежать, ни сражаться, остаётся одно — не отворачиваться.

Взгляд затаился на кромке леса, искал и ждал, но видела я совсем другое.

Его глаза… Чистые, ясные… Бездонная глубь взора… Россыпь солнечных бликов на радужке.. Тень от ресниц на скуле… Губы, изогнутые в робкой улыбке… Прилипший ко лбу непослушный локон… Морщинки веселья в уголках век… Как бы я хотела услышать его голос, его искренний смех снова… хоть раз, ещё один, последний раз!..

Мелькнул тёмный силуэт. Качнулась сосновая ветка совсем близко к озеру.

Из зарослей ольхи на берег ступил… олень. Тряхнул головой, сбрасывая с рогов листву, и лениво потянулся к воде, совершенно не обращая на меня внимания.

— Чёртов рогач, — сипло выплюнула я, сгорбившись под навалившейся слабостью.

Олень лишь снисходительно повёл ухом в мою сторону и продолжил пить.

В голове прояснилось. Сознание рванулось прочь от бездны, возвращая окружающий меня мир. И принесло с собой ужасающую, немыслимую правду.

— Нет, нет, нет…

Глаза зажмурились до боли, будто в попытке раздавить виденное, но образ лишь проступил яснее.

Как же так, Дэнни?! Его взгляд, его черты, его улыбка… Гнусное предательство! В мгновение наичистейший искренности, когда хватаешься за святое, я ухватилась за… подделку. Одним этим мигом осквернила всё, чему клялась, чему хранила верность. Моё собственное сердце так ловко, не глядя, подменило карты, и я не заметила — не почувствовала — обмана. Нашла утешение не в родном и любимом, а в чужом и враждебном. В подлой иллюзии.

Но она была такой чертовски живучей. Такой… настоящей.

Грудь свело спазмом.

А если… Что, если это и была исповедь? Что, если сердце не солгало и не обманулось, а просто выбрало жизнь? Выбрало того, кто действительно был рядом. Не предало, нет. Всего-навсего исцелилось. Незримый шрам, обжигающий болью, лишь служил доказательством, — ведь прежде не было ничего, будто и самого сердца не было. Была пустота. А теперь под рёбрами разливалась спокойная тяжесть, и даже сквозь страх и стыд я могла ощутить её горькую сладость.

Я видела его. Это был он. И вдруг всё, кроме этого простого факта, оказалось неважным.

— Боже мой, Артур…

Каждая минута казалась несправедливо долгой. Несносная лошадь самовольно бродила в подлеске аж на другой стороне озера; все мои возмущения не стоили и секунды её внимания — кизил был важнее. Я взлетела в седло и требовательно прищёлкнула языком. Мы промчались галопом несколько миль, пока наконец лес не стал похож на ту местность, где в глубине дебрей скрывался охотничий домик.

Я то и дело сбивалась с пути, если он вообще был. Надо было искать ориентиры, а я искала подходящие слова, хотя не имела ни малейшего представления, что вообще хотела сказать. Объясниться? Попросить прощения? Открыться? Всё казалось пустым, будто я не пыталась изложить то, что на сердце, а подбирала реплики для безыскусной пьесы.

«Я не хотела тебя ранить…» Ложь. Хотела. Пусть и не со зла. В те минуты хотелось задеть, ранить, отплатить той же монетой за боль в моей собственной душе. Я не помнила, какие именно слова говорила Артуру, но помнила жжение яда в груди, помнила циничную расчётливость, помнила злорадство.

«Я сама не ведала, что творю…» Ложь. Трусливая попытка сыграть в наивность. Я знала, что делала, но не в полной мере сознавала последствия. То ли из глупости, то ли из неуместной беспечности.

«Я больше не чувствую в душе пустоты, что была до встречи с тобой…» И я почти слышала его язвительный, справедливый смешок: «Рад, что развлёк тебя, цветик».

«Я не знаю, что сказать». Пожалуй, это было самое честное и настоящее, что я могла бы придумать. Эти слова вновь и вновь возвращались, поселяя в душе злость на саму себя и вместе с тем причудливое смирение — как у Артура, покорно принимающего ещё одну кружку «мерзкой отравы».

Однако все мои переживания оказались напрасны.

К хижине я вышла в глубоких сумерках. Увидев издалека знакомую крышу, приостановилась, чтобы сделать ещё один вдох и, быть может, унять наконец беспокойное сердце. А потом заметила — ни света в окошках, ни дыма из трубы.

Уехал.

Сердце сжалось и угомонилось под гнётом обречённого смирения. Я кисло усмехнулась.

На что же я надеялась? Артур порывался уехать, ещё когда едва на ногах стоял, что уж теперь. Ну а я… Я могла теперь подавиться своими словами, чувствами и сожалениями.

С горьким смехом я прижала пятками бока игреневой, и она лениво продолжила путь к хижине: всё одно деваться было некуда — хоть переночую под крышей, наедине с душевными терзаниями и напрасными «Если бы».

Безучастный взгляд провалился сквозь тени, мысли стягивались в унылую трясину… Игреневая вдруг резко дёрнула повод, так что меня качнуло вперёд, а лошадь закивала и тихо заржала в знак приветствия.

— Боудикка! — невольно выпалила я.

Кобыла, гарцуя, приблизилась, горделиво перебрала копытами и издала радостное фырканье.

Сердце сделало кульбит. Неужели?..

Игреневая и без моей подсказки ускорилась, и они с Боудиккой потёрлись носами. Наклонившись, я принялась почёсывать её лоб и щёки, по-детски радуясь тому, что ей это нравилось. Затем моё волнительное возбуждение подёрнулось тревогой: Боудикка была наполовину подготовлена к поездке — под седлом, но без оголовья. Спешившись и глянув вблизи, я обнаружила, что и ремни подпруги были затянуты кое-как, а стремена не выправлены. В животе стянулся тугой ком от предчувствия недоброго.

Я заторопилась к хижине, а вечерняя темнота словно бы старалась меня обогнать. Ещё несколько шагов, и внутри всё похолодело — дверь скалилась тьмой, словно распахнутая пасть. Ноги слушались плохо. Вскарабкавшись по ступеням, я приостановилась на крыльце и протянула робкое: «Артур?». Тишина. Лошади за спиной нервно фыркали. Я никак не могла заставить себя переступить порог, будто оттуда, изнутри, из немой темноты на меня хищно взирал ужасающий кошмар, поджидая, как добычу. Нутро дрожало. Я чертыхнулась и сделала широкий шаг вперёд; скрипнула доска под ногой.

Взгляд заметался в растерянности, выхватывая уже знакомые силуэты: холодный камин, кровать, стол и… Внутри всё оборвалось.

Я даже не заметила, как оказалась у дальней стены, грохнувшись коленями на пол. Весь мир сжался до бесчувственной фигуры Артура, неуклюже сидящего в углу.

— Артур!

Я обхватила его лицо ладонями. Ужас отступил — я ощутила его горячее тепло и трепет вены на шее. Темнота скрадывала последние очертания, за которые цеплялся лихорадочный взгляд. Рука вслепую метнулась к его раненому плечу, прижалась к груди чуть ниже. Сухо, крови нет. Я позволила себе осторожный выдох. А когда вдохнула — в нос ударил резкий запах спирта.

— Да ты издеваешься…

Зажёгшийся светильник превратил остатки моего ужаса в ярость — такую же крепкую, как чёртов виски, бутылки из-под которого валялись по всей хижине.

— Какой же ты дурак, Морган! Лучше б тебе помереть от этой выпивки, несчастный раненый болван! Просила же не делать глупостей!

Уж не знаю, как случилось, что его планы уехать превратились в попойку. Его рубашка была расстёгнута варварски, половины пуговиц не осталось, а повязка на ране вообще держалась каким-то чудом. Когда я стянула с него рукав и притронулась к бинтам, Артур вдруг дёрнулся, промямлил что-то неразборчивое, но всё ещё заметно… Моргановское.

— Не мямли мне тут! Похоже, горячка выжгла твои мозги, пьяное ты бревно!..

Моя возня с его раной, по всему, действовала отрезвляюще. Он вяло лепетал что-то, порой выплёвывая невнятные восклицания, и даже пытался отогнать меня — ну или поймать пальцами воздух, чёрт его знает.

— Что… кто?..

— Твоя смерть во плоти, — гневно прошипела я.

Наконец его глаза почти открылись и даже на мгновение сосредоточились на мне.

— Не… не надо…

Его протест был до смешного забавным и нелепым, делая мою злость всё более снисходительной. Морган попытался встать — взмахнул руками, а, когда ничего не вышло, решил сидя отползать к кровати, в убежище.

— Что не надо? — фыркнула я, глядя на него сверху вниз. — Тащить тебя в преисподнюю?

Артур скорчил обиженно-несогласную гримасу, почти жалобную и совершенно неожиданную для сурового и закалённого боями мужчины.

— Не хочу… не хочу умирать, не-а…

— Ладно, подожду до завтра, — строгим тоном рыкнула я.

Его физиономия просветлела, и он выдохнул что-то ещё более невнятное, но уже радостное, а я, улучив момент почти содействия, подтолкнула его и помогла вскарабкаться на кровать. Он шмякнулся лицом в матрас скорее, чем я успела удержать его, и тут же взвыл из-за раненого плеча.

— Угомонись и спи уже, несчастный раненый мерзавец, — шикнула я, когда Морган снова зашевелился.

— Я… я ещё не… закончил!

— О-о, ещё как закончил! Все бутылки до последней капли!

— Все? — Артур застонал и грустно вздохнул. — Совсем?

— Совсем. А не угомонишься, продолжим путь в преисподнюю.

То ли угроза подействовала, то ли изошли последние крупицы трезвости, но его протест превратился в вялое, неразборчивое бормотание под нос, которое затем стихло с долгим глубоким выдохом.

Выдохнула и я, устало опускаясь на край кровати. Поправила бинты и задержала руку на его плече дольше, чем следовало.

— Спи, бандит…

Около полудня следующего дня из хижины начали доноситься звуки жизни и страданий. Сидя снаружи у стены, я покосилась на распахнутую дверь и не смогла сдержать злорадной ухмылки, когда Артур в очередной раз зашёлся проклятьями и негодующим ворчанием. Меж тем внутри меня всё подрагивало от напряжения. Я не ждала многого от нашей встречи, но сердце всё равно дало несколько излишне громких ударов.

Наконец Артур выполз на крыльцо. Пошатнулся, будто солнечные лучи ударили его, и, укрываясь рукой от света, вслепую двинулся к ступеням.

— Осторожно, ведро, — ровным тоном произнесла я.

Морган замер на секунду. Затем его голова медленно повернулась в мою сторону. Он молча уставился на меня, с усилием подняв тяжёлые веки, и с четверть минуты просто смотрел, будто пытаясь определить, не привиделась ли я ему.

— Ведро.

Его взгляд проследил за моим и плавно съехал к ведру с водой на нижней ступени. Послышался растерянно-уставший стон. Артур спустился, взял ведро, поставил его на крыльцо и, снова бросив на меня недоверчивый взгляд, сунул голову в воду. С полминуты спустя, он вынырнул, громко фыркая, и тряхнул головой, о чём тут же пожалел и схватился за виски. Затем снова покосился на меня.

Я только брови приподняла. С его волос капала вода, несколько прядей прилипли ко лбу, в щетине застряли сверкающие солнцем капли, но лицо всё равно оставалось тусклым от усталости, гнева и будто бы огорчения.

— Забавляешься моим страданием? — хрипло бросил Артур.

Тут я поняла, что уголок моих губ тянулся вверх в лукавой ухмылке, и прятать её было поздно.

— Может, чуть-чуть.

Его взгляд сверлил меня так истово, будто стараясь прогнать, как наваждение. Но я никуда не делась, и наконец Артур недовольно зарычал.

— И какого чёрта тебе надо?

Всё это уже было тем вечером, когда я выстрелила в него. Тот же вопрос… И тот же взгляд. Взгляд недружелюбно настроенного чужака.

— Ты.

Лицо Моргана исказила гримаса, и тогда до меня дошло, насколько двусмысленным оказался мой ответ. Однако я испытала скорее смущение, чем сожаление.

— Мне осточертело латать твоё плечо снова и снова, — заговорила я с колючей миролюбивостью, — поэтому я останусь, либо пока оно не заживёт, как следует, либо пока О’Дрисколлы не найдут и не убьют нас. Так что тебе придётся мириться с моим присутствием ещё немного, нравится тебе это или нет.

Артур выслушал молча, его лицо осталось непроницаемым, а глаза всё так же испытывали меня тяжёлым мрачным взглядом. Какое-то время он просто смотрел на меня: может, решал — поблагодарить или послать к чёрту.

— Делай, что хочешь. — Он раздражённым жестом зачесал волосы назад. — Только… держи рот на замке.

Тут бы мне победно усмехнуться, но его слова отозвались в душе тягучей горечью. Разумеется, это было не дозволение. И не смирение. И даже не снисходительное равнодушие. Показалось, будто он и впрямь послал меня к чёрту — просто удивительно вежливым манером.

Весь день Артур проспал под деревом. Ну или умело делал вид, что спал. Его не тревожил ни ветер, ни насекомые, ни яркое солнце, ни даже Боудикка, когда она вдруг улеглась рядом, устроив свою большую рыже-алую голову на его ногах. Дважды он позволил мне сменить повязку и компресс на его ране, при этом вёл себя так, будто я возилась с пнём, а не с его собственным плечом: мне не досталось ни то что взгляда, но даже раздражённого вздоха. Впрочем, я запаслась терпением, пусть и сама не знала, чего ждала. Не считая момента, когда сойдёт похмелье…

Уже после заката, когда снаружи моросил дождь, Артур перебрался за стол и занялся чисткой оружия. Я сидела на полу у камина, по новой подшивая подол. От очага шёл приятный сладковатый аромат. Дрова мелодично потрескивали, рассыпали искры, а за моей спиной так же благозвучно позвякивали металлические детали карабина и револьвера. Артур работал удивительно тихо, и всё равно я ловила каждый аккуратный щелчок; мои пальцы гоняли иглу туда-сюда, а перед мысленным взором были его руки, двигающиеся непринуждённо и вместе с тем с выверенной точностью… Мягкая песнь, смешанная из шороха дождя, треска поленьев и негромкого бряцания, будто бы приглушила колючую тишину.

Я беззвучно шикнула, когда игла ткнулась в ладонь. Затем чертыхнулась про себя. Ну разве не глупость? Сидела спиной к человеку с оружием — к тому самому, у которого на лице уж излишне красноречиво было написано грозное и хладнокровное: «Тебе здесь не рады». Резонное. И, пожалуй, мною заслуженное.

Игла вновь укусила ладонь, но в этот раз по замыслу: нужно было перебороть желание обернуться, бросить на него беглый взгляд, проверить… И я вновь не знала, что же хотела увидеть в полутёмном углу за спиной.

Артур первым лёг спать, устроившись на матрасе у дальней от кровати стены. Туда не доставало тепло камина, но доползал холод из-под двери. Я долго выжидала, упрямо кусая губу, и наконец, решив, что он уснул, сгребла одеяло в охапку и опасливо двинулась к нему. Через пару шагов предательски скрипнула половица. Фигура Артура встрепенулась, и я почти отпрыгнула обратно к камину, будто чуть не угодила в капкан. Артур поёрзал и шумно выдохнул; его спина смотрела на меня, как крепостная стена. Я так и не решилась повторить свой манёвр. Оставила одеяло на стуле, а сама забралась на кровать, прячась под пыльником.

Не спалось. Я слушала глубокое, мерное дыхание Артура, и всякий раз, как ритм слегка сбивался или звучал едва слышный вздох, моё тело цепенело на мгновение. Его рана не выглядела хуже… А если я не заметила? А если боль усилилась, а он молчал? Или жар поднялся? Или ему просто было не очень удобно на жёстком полу?.. Я ехидно усмехнулась в ответ собственным переживаниям: сердце бы не ворочалось так беспокойно, будь Артур всего лишь «несчастным раненым мерзавцем». Да и вообще многое было бы гораздо, гораздо проще…

Ещё даже не начало светать, когда я проснулась от тихого шороха. В полумраке хижины тенью двигался Морган. И, пока я лежала, не шевелясь, и соображала, чем он занят, он почти бесшумно, но смело вышел наружу. Я припала к окну.

В тусклой серости утра Артур походил туда-сюда, неспешно и вроде бы бесцельно, затем исчез из видимости на долгие несколько минут, а когда вернулся — за ним следовала Боудикка. Осёдланная. Я подавилась возмущённым вдохом и рванула с места.

Артур только слегка повернул голову в мою сторону, когда хлопнула дверь, но затем продолжил возиться с подпругой. В петле на седле уже было прилажено ружьё.

— Ты куда это? — прохрипела я; вышло скорее испуганно, чем негодующе.

— Охотиться, — бросил Артур, так и не повернувшись.

Я закатила глаза под тихий скрип зубов, но заговорила сдержанным тоном:

— Тебе всё ещё не положено. Твоё плечо…

— Я не спрашивал твоего разрешения, — грубо оборвал он, резко затянув петлю на ремне. Затем взял поводья и размеренным шагом двинулся прочь.

Мне же оставалось молча смотреть ему вслед, задыхаясь от злости. Он не стал бы меня слушать, не стал бы спорить… Да чёрт возьми! Прострели я ему ногу, он бы всё равно поковылял или пополз в лес, упёртый болван!

Я проклинала его от души и во весь голос, час за часом блуждая по хижине и около неё, притворяясь, будто ищу, чем бы развеять скуку, будто вовсе не из-за тревоги не могу найти себе места. Солнце встало, разогнало туман, напитало лес светом, скрылось за облаками, а Артура всё не было. Затем пришли тяжёлые свинцовые тучи, и пустился дождь. Я начала чертыхаться громче, чтобы заглушить шум ливня. Поднялся ветер, изо всех щелей потянуло холодом. Я разожгла камин, но не искала тепла. Кочевала от окна на крыльцо и обратно. Проклятья всё чаще перемежались молитвами, и за это я уже чертыхалась на саму себя. Артура всё не было. Я знала, он должен был вернуться, — просто потому, что, реши он уехать, не стал бы прятаться за отговорками, а сказал бы об этом прямо.

Чтобы не думать о том, что может случиться с упёртым раненым мерзавцем на охоте в лесу в такую непогоду, я думала о том, что выскажу ему по возвращении: за глупость, за бесшабашность, за упрямство, за… Мелькнула мысль — а вдруг он это назло? Я даже остановилась в своих метаниях по хижине, вообразив картину: Морган сидит в какой-нибудь уютной пещере, слушает дождь в полудрёме, ухмыляется, зная, что меня здесь изъедает тревога. Я даже горько усмехнулась… но затем тряхнула головой. Бред это всё. Что он, взбалмошный отрок?! Хотя такой вариант, пожалуй, был бы для него всяко лучше…

Раненой ноге не пришлась по вкусу моя суета. Вновь пробудилась назойливая боль, отравляя тревогу кислой горечью раздражения. Я уселась на стул у окна, но из-за дождя на стекле едва ли можно было что-то разглядеть. «Чёртов Морган, лучше бы тебе вообще не возвращаться…» — процедила я сквозь зубы, пока ногти впивались в спинку стула. А ведь не было ещё и полудня.

Казалось, прошла вечность, прежде чем за окном почудилось движение. В груди вспыхнуло, но тело вдруг отказалось повиноваться, неуклюже окаменев на стуле.

Артур вернулся. Мокрый до костей. Бледный даже в свете камина. С тушкой кабана на плече, уже разделанной. Пахнуло дождём, сыростью и свежей кровью.

Я молча смотрела, как он приостановился в дверях и обвёл хижину угрюмым взглядом. Вся моя злость, вся жажда реванша погасли, будто принесённый им дождь загасил раскалённые угли, осталось только жжение — в сердце, в груди, в кончиках пальцев, назойливый зуд от желания обогреть его. Но я знала: моё тепло наткнётся на его холод, и всё вновь негодующе зашипит.

Я решительно поднялась и подошла к нему, храня невозмутимый вид.

— Хватит стоять, под тобой уже целая лужа собралась, — сухо проговорила я.

Артур опустил взгляд, а я, улучив момент, стянула кабана с его плеча. Морган что-то выплюнул раздражённое и неразборчивое, а я потащила добычу на стол. Тяжёлый, зараза.

Артур тем временем поставил ружьё у входа, повесил шляпу на крюк, а затем с остервенелым упорством, стиснув зубы, стянул с себя куртку. Его взгляд вдруг метнулся ко мне, будто Артур опасался, что я подойду к нему. Я только неслышно вздохнула и перетащила стул к камину.

— Похлёбка ещё горячая, — я небрежно указала на котелок у очага.

Артур коротко кивнул, но, едва сделав полшага, замешкался: в сапогах хлюпала вода, и он так неловко держал куртку, не зная, куда её деть, что мне пришлось прикусить губу, чтобы помешать неуместной улыбке. Куртку он мне отдал так же неохотно, как и кабана. Хотелось поязвить, но явная дрожь в его теле превратила колкое замечание в очередной безрадостный выдох. Артур скинул сапоги, почти бегом добрался к огню и тяжело упал на стул.

Я подошла, вешая куртку у камина.

— Рубашку, штаны.

— Зачем это? — встрепенулся Артур, и в его голосе зазвенело то ли смятение, то ли почти испуг.

Я послала ему выразительный взгляд.

— О, бога ради! Ты будто монах в борделе. Вся одежда мокрая насквозь, — я взмахнула рукой, — и повязка, скорее всего, тоже.

Он как-то сгорбился и проворчал:

— Это всего лишь дождь.

— Да, и у тебя всего лишь зуб на зуб не попадает, — вполголоса отозвалась я, решительно подаваясь к нему.

Артур метнул в меня грозный взгляд. Я замерла, приподнимая руки в примиряющем жесте. Несколько капель соскользнули с его волос на лоб и скатились вниз, прячась в бороде, и меня вдруг кольнуло чувство вины. Понадобился глубокий вдох, чтобы обуздать назойливый огонь в душе, — он явно не согревал.

— Позволь хотя бы повязку сменить, — мягким тоном попросила я.

Раздражение на лице Артура сменилось подозрительностью, а меня потянуло на нервный смешок, но я сдержалась. Он обречённо вздохнул и отрывисто кивнул. Затем принялся недовольно сопеть, когда я всё же сняла с него рубашку, — и тем не менее терпел и мою близость, и неудобство, глядел в сторону с таким видом, будто ни рана, ни плечо не имеют к нему никакого отношения.

Бинты промокли, но, по счастью, рана выглядела хорошо; вероятно, прохлада от мокрой ткани тому поспособствовала. Судя по плотно сжатым губам Артура, боль вновь усилилась, и я ощутила странную смесь сочувствия и злорадства от подобной «расплаты» за его глупость. Может, он и сам сожалел. А может, просто злился на плечо, на погоду… и на меня, разумеется.

Я бросила беглый взгляд на кабанью тушку.

— Ты и впрямь охотник, — заметила я, накладывая сухую повязку.

— Просто повезло, — бросил Артур.

— У нас осталась соль. Могу засолить… в дорогу.

Он безучастно кивнул.

— Я возьму половину. Лишнее не потащу, можешь забрать, что останется.

Грудь налилась тяжестью от этого голоса — в нём не было ничего. Даже злости. Ей-богу, сразу после того, как я выстрелила в него, он был и то дружелюбнее… на свой манер. Отпускал остроумные замечания с невозмутимым видом, кололся сарказмом во взгляде, снисходительно ухмылялся… и ворчал бесконечное: «Ты невыносима, женщина». По крайней мере, видел меня, а теперь — словно бы смотрел сквозь, как на надоедливый предмет интерьера.

Теперь, даже сидя сгорбленным у камина — без рубашки, с взвившимися от влаги волосами, босиком, он пугал меня куда сильнее, чем в тот момент, когда вломился в ту хибару.

Хижина превратилась в тюремную камеру. И, судя по напряжённой спине Артура, тюремщиком была я и словно бы неустанно держала его на прицеле. Даже согревшись и отдохнув, он остался холодным и неприступным. Почему не уехал? Ещё и этот кабан… Лишь готовился к долгой дороге?

Дождь то ли миновал, то ли взял передышку.

Снаружи дышалось свободно. В холодном воздухе зазвучали осторожные голоса птиц.

Неуклюже хромая по мокрой земле, я подошла к лошадям. Потрепала игреневую по холке и, подступив к Боудикке, не смогла сдержать улыбки, будто оттого, что лошадь смотрела на меня совсем не так, как её хозяин. Рука прошлась по влажной шкуре, сгоняя капли. Боудикка ткнулась носом мне в живот и чуть повернулась, подставляя шею и плечо.

— Ну хоть ты не кусаешься, — кисло усмехнулась я, почёсывая её.

В умных лошадиных глазах была успокаивающая глубина. Пожалуй, Боудикке наши волнения казались напрасной вознёй… Я подступила ближе и, обняв её за шею, уткнулась в её влажный лоб. Мы обе замерли, и на это время на душе стало чуть менее скверно.

— Позаботься о нём, девочка, — прошептала я. — Должно быть, ты одна из немногих, кому он это позволит.

Что-то заставило обернуться к хижине. Показалось.

В этот момент, как когти ястреба, он настиг меня — вопрос, который я услышала ещё там, у озера, и от которого пыталась ускользнуть. А нужно ли это ему, Артуру? Нужны ли ему мои чувства, моя откровенность? Быть может, я видела лишь то, что хотела видеть? Быть может, актом величайшей симпатии было то, что после всего случившегося он всё ещё не собирался везти меня законникам? А прочее… Видела лишь то, что хотелось. Быть может, он и впрямь просто терпел меня, а я… хваталась за тени? Имела ли я вообще право поселить в его душе тот же шторм, что терзал меня? Во имя чего?..

Боудикка толкнула меня в плечо, будто в попытке отрезвить. Я взглянула на неё и вдруг увидела в её больших чистых глазах проблеск завтра — фигуру одинокого всадника, исчезающего среди деревьев.

Все эти переживания были не ко времени. Но могло и не быть иного времени.

Мысль о том, что я никогда не увижу его глаза, пронзила телесной болью. В порыве беспомощности я вновь обернулась к хижине. И вновь увидела закрытую дверь. Вновь услышала: «А нужно ли это ему?».