Лёд в голове (джен)

1. Тычок

Лину разбудили тычком в плечо.

Тычок был методичный: раз, два, три, с интервалом секунды в полторы, и сопровождался текстом.

— Вставай, сосиска. Твой бункер горит. Фигурально. Пока.

Лина открыла глаза и увидела в сорока сантиметрах от собственного носа две зеркальные линзы.

В них отражалась девочка с причёской, похожей на гнездо, из которого птицы съехали в спешке, с отпечатком складки от подушки через всю щёку и с выражением лица, для которого в русском языке слов, к счастью, нет.

— Который час? — прохрипела Лина.

— Семь тридцать одна.

— Утра?

— Утра.

Лина зарылась лицом в подушку.

— Я легла в четыре.

— Ты легла в четыре двадцать, — уточнила Молли. — Я видела, у тебя свет горел. Вставай.

— Мне снился хороший сон.

— Про что?

— Про пельмени, — сказала Лина в подушку. — Они были большие. С маслом. И сами прыгали в рот, а мне даже не надо было жевать.

Молли взялась за одеяло.

— Пельмени подождут, — сказала она. — А сюда едет отряд корпоративной гвардии.

Лина не шевельнулась.

— Сколько?

— Пятнадцать человек. Три бронемашины. И одна очень злая женщина, которая, судя по позывному, из отдела извлечения.

Лина села.

-

2. Что успело случиться, пока она спала

Мир, оказывается, не стоял на месте те три часа, что она провалялась.

Пока Лина спала, случилось следующее — Молли перечисляла это, стаскивая с полки её рюкзак и запихивая туда всё подряд.

Рита проснулась в шесть двадцать.

Она проснулась оттого, что у неё в ладони была зажата клипса автономного датчика, и первое, что она сделала спросонок, — вставила её в считыватель.

Дальше в медблоке было очень громко.

Лина, оказывается, спала настолько крепко, что не проснулась даже на этом.

— Что она кричала? — спросила Лина.

— Всё, — сказала Молли. — Долго и разнообразно. Я не буду пересказывать, потому что часть я не поняла, а часть, по-моему, была на латыни.

— Она злится?

— Она не злится. Она в бешенстве.

— На меня?

— На всех, — сказала Молли. — На меня — за то, что я тебя туда повела. На Куратора — за то, что он умер и на него теперь нельзя наорать. На себя — за то, что заснула. На тебя — за то, что у тебя пульс держался выше ста сорока сорок минут подряд, а такой пульс, оказывается, у детей твоего веса бывает при кровопотере.

— У меня не было кровопотери!

— Ты ей это скажешь, — сказала Молли. — Я не рискну.

В шесть сорок ИИ сообщил, что по Ярославскому шоссе идут три машины с корпоративными идентификаторами.

Сообщил вежливо, через динамик в коридоре, и заранее извинился, что вмешивается без просьбы, но у него в правилах, которые ему выдали вчера ночью, ничего не сказано про случай «люди спят, а к ним едут».

— И что ему ответили? — спросила Лина, нашаривая под койкой второй кроссовок.

— Я ответила, что за такое вмешательство ему спасибо, — сказала Молли. — И что пусть впредь тоже сообщает.

— Ты уточнила границу?

— Уточнила. Сообщать — можно всегда. Действовать — только по просьбе.

Лина кивнула. У неё чуть отпустило под рёбрами.

В шесть пятьдесят два разобрались, откуда взялись машины.

— Халат, — сказала Молли.

— Что?

— Линдин халат. В левом шве, вдоль борта, вшита метка. Пассивная, без питания, отзывается на внешний опрос. Стандартная штука: корпорации метят спецодежду, потому что халаты воруют.

Лина застыла с кроссовком в руке.

— Она сожгла себе кожу, — сказала она.

— Она сожгла себе кожу.

— Она подала на собственное лицо напряжение с сервисного разъёма, чтобы её не отследили.

— Да.

— И приехала сюда в халате с биркой.

— Да, — сказала Молли.

Лина посидела с этим.

— Это очень по-человечески, — сказала она наконец.

— Это дааа ..., — филосовски согласилась Молли. — Люди всегда закрывают главную дверь и забывают форточку. У меня был знакомый, который восемь лет прятался от военной разведки и попался на том, что выписывал печатный журнал по пчеловодству.

-

3. Пять минут

— Одевайся, — сказала Молли, бросая ей куртку. — Пять минут.

Куртка после вчерашнего мусоросжигателя стояла колом. Она была чёрная от сажи, липкая на рукавах и издавала запах, о котором Лина решила не думать.

Лина натянула её.

Сунула ноги в кроссовки — те самые, на два размера больше, у которых левый после жёлоба прохудился по шву и теперь при каждом шаге вздыхал.

Схватила со стола пакет со стихами. Гошин гибкий терминал. Отвёртку с намагниченным жалом.

Задержалась на полсекунды и сунула в карман сложенный вчетверо лист со страницей сорок один.

— Всё? — спросила Молли от двери.

— Всё.

— У тебя вещей на два кармана.

— У меня и было на два кармана, — сказала Лина. — Просто раньше они лежали в разных местах.

«Доброе утро», — сказал Скайдайн.

«Не доброе».

— Согласен, — сказал он. — Уровень глюкозы низкий, кортизол высокий, организм в режиме «бей или беги», а ты выбрала «лежи и ной». Это новая тактика?

«Это старая тактика. Она называется „мне двенадцать“».

— Работает?

«Раньше работала».

-

4. Коридор

В коридоре пахло гарью.

Не пожаром — по-другому: сладковато, едко, с химической ноткой, будто кто-то жёг сахар на алюминиевой сковородке.

Лина принюхалась и немедленно закашлялась.

— Что это?

— Дымовая шашка, — сказала Молли, идя впереди. — Я поставила две в верхнем вестибюле. Чтобы, когда они войдут, им было чем заняться.

— Что-то она странно пахнет.

— Да, — сказала Молли. — Как выяснилось, одна из них не дымовая.

— А какая?

— Слезоточивая.

Лина остановилась.

— Молли!

— Я сказала — не дыши.

— Ты не сказала не дышать!

— Я говорю сейчас, — сказала Молли. — Не дыши.

Они прошли двадцать метров на задержанном дыхании, и у Лины к концу этих двадцати метров текло из глаз, из носа и, кажется, из ушей.

— В следующий раз читай надписи, — просипела она.

— Там нет надписей. Они одинаковые.

— Тогда помечай!

— Пометила, — сказала Молли. — Ту, которая была не дымовая.

-

5. Асклепий

Медблок Лина увидела через открытую дверь, на бегу.

Рита уже ушла — кушетка была пуста, одеяло валялось комом, планшет исчез со стойки.

А в углу стоял Асклепий-4.

Диод мигал зелёным.

Лина затормозила так резко, что чуть не села.

— Ты куда? — обернулась Молли.

— Секунду.

— У нас нет секунды!

— Есть, — сказала Лина и зашла.

Она подошла к роботу и посмотрела на него снизу вверх.

Восемь суставов. Четыре манипулятора. Оптический блок. Винт с содранной шляпкой под правым нижним щитком.

Сто семьдесят девять реплик она из него вычистила три дня назад с наслаждением.

Сто восьмидесятую оставила.

Сто восемьдесят первую вписала сама.

— Асклепий, — сказала она.

Диод мигнул.

— Я ухожу, — сказала Лина. — Наверное, надолго. Может, совсем.

Тишина.

— Ты не поймёшь, — сказала она. — Ты вообще ничего не понимаешь, ты сто восемьдесят строк и одна кривая логика на длину фразы. Я знаю. Просто мне надо было кому-то это сказать вслух, а всем остальным сейчас некогда.

Тишина.

Лина постояла ещё две секунды.

Потом полезла в карман, достала отвёртку с намагниченным жалом и положила её на корпус робота, в углубление у основания.

— Это тебе, — сказала она. — Если тут появится кто-нибудь толковый, он поймёт, что винт откручивается.

Она пошла к двери.

— Асклепий, я боюсь, — сказала она уже с порога, не оборачиваясь.

— ЭТО НОРМАЛЬНО, — сказал робот шёпотом.

Громкость Рита так и не выкрутила обратно.

Молли ждала в коридоре и ничего не сказала.

Она только пошла чуть медленнее первые двадцать шагов.

Дверь командного центра была открыта.

Лина не собиралась туда смотреть. Она посмотрела.

Экраны горели — все, золотые, с ровным одиннадцатисекундным дыханием, и от этого в полутёмной комнате стоял тёплый свет, как от печки.

Кресло было развёрнуто к стене.

Куратор лежал не в нём. Его переложили на пол, на расстеленный брезент, и накрыли — целиком, включая лицо, — серым техническим одеялом из тех, какими укутывают оборудование при перевозке.

Руки сложены. Кто-то сложил ему руки.

— Кто? — спросила Лина.

— Мы с Гошей, — сказала Молли. — В пять утра.

— Почему на полу?

— Потому что человека не оставляют сидеть, — сказала Молли. — Он не мебель.

Лина стояла в дверях.

— Мы его тут бросим?

— Мы его тут оставим, — сказала Молли. — Гоша останется. Гоша похоронит. Он это умеет — он в девяносто восьмом полтора года только этим и занимался.

— А где?

— Наверху. В лесу. Там есть место.

— Он просил?

— Он ничего не просил, — сказала Молли. — Он вообще никогда ничего не просил, в этом была его главная проблема.

На подоконнике стояла банка.

Пустая.

Веточки в ней не было.

Лина посмотрела на банку, потом на Молли.

Молли молча приподняла край куртки.

Веточка торчала из внутреннего кармана — кривая, с двумя листиками, обёрнутая мокрой тряпкой у среза.

— Она не приживётся, — сказала Лина.

— Не приживётся, — согласилась Молли.

— Тогда зачем?

— Затем же, зачем монетки, — сказала Молли и опустила куртку. — Пошли, Лёд. Три минуты.

-

6. Гоша

Гоша стоял у лестницы на «В» с двумя пакетами в руках.

— Держи, — сказал он и сунул один Лине.

Пакет был тяжёлый.

— Что там?

— Бульон в термосах. Хлеб. Батончики — я двенадцать штук положил, ты их ешь. Соль отдельно, в спичечном коробке, потому что автомат солит по нормативу для мужика, а вам надо будет самим.

— Гоша.

— И вот, — он сунул второй пакет Молли. — Это тебе. Не открывай тут.

Молли взвесила пакет на руке и подняла бровь.

— Гоша.

— Ну а чего, — сказал Гоша. — Пригодится.

— Ты не едешь, — сказала Лина.

Это был не вопрос.

Гоша почесал в затылке.

— Не еду, — сказал он.

— Почему?

— Ну как. — Он повёл плечом в сторону «В». — Партия в баке. Она сейчас на девятнадцатом дне, если её бросить — всё, три недели работы в помойку. Потом, кто-то ж должен встретить эту вашу... в халате. Её ж иначе там пристрелят.

— Её и так могут.

— Могут, — согласился Гоша. — Но при мне сложнее. Я, знаешь, умею быть очень нудным. Я им три часа буду объяснять, что я сторож и что у меня инструкция.

Лина смотрела на него.

— Тебя посадят.

— Меня уже сажали, — сказал Гоша. — Два раза. Первый раз зря, второй по делу.

Он присел на корточки, чтобы оказаться с ней вровень, и это получилось у него неуклюже, потому что колени у Гоши работали плохо.

— Малая, — сказал он. — Ты слушай сюда. Я тебе одну вещь скажу, и больше не буду, потому что у нас нет времени, а я плохо говорю.

— Говори.

— Ты за меня не переживай, — сказал Гоша. — Я пятьдесят второго года, я войну прошёл, у меня ферму сожгли. Я знаешь сколько раз думал, что всё? Много. И каждый раз оказывалось, что не всё, а просто по-другому.

Он поднялся, держась за перила.

— А вот ты переживай за себя, — сказал он. — Ты ешь. Три раза в день, поняла? Не два. Три.

— Поняла.

— И бульон грей, а не так.

— Поняла.

— И, эта. — Он замялся. — Партию я всё-таки назову.

— Гоша!

— Не Линой, не Линой! — быстро сказал он. — Я подумал. Я её назову Лёд.

Лина открыла рот.

— Это же не имя.

— Это позывной, — сказал Гоша с достоинством. — У куриц может быть позывной. Кто мне запретит?

-

7. Гараж

Гараж бункера оказался маленьким, низким и забитым ящиками, на которых от руки было написано разное: «КРЕПЁЖ», «НЕ ТРОГАТЬ», «НЕ ТРОГАТЬ СОВСЕМ», «ФИЛЬТРЫ 2101».

Пахло бензином, резиной и холодным бетоном.

Посреди всего этого стоял микроавтобус.

Лина посмотрела на него и не сразу нашла, что сказать.

Это была «Газель». Очень старая. Из тех, которые делали ещё на топливе и по инерции продолжали делать, когда всё уже перешло на электричество, — потому что кому-то надо возить картошку по местам, где нет зарядки.

Кто-то когда-то попытался превратить её в броневик.

Попытка была честная, но кустарная: на дверях приварены пластины разной толщины, боковые стёкла заклеены скотчем крест-накрест, на левом борту виднелись три круглые вмятины с ободранной краской.

За рулём сидела Рита.

— Это наш транспорт? — спросила Лина, замерев на пороге.

— Это единственный транспорт, у которого завёлся двигатель, — сказала Рита, не оборачиваясь. — Не нравится — иди пешком.

— Куда?

— В Питер, например. Там сейчас тепло.

— Мы в Питер?

— А ты куда хочешь? В Сочи? — Рита наконец повернулась, и Лина увидела её лицо. — Билетов нет. Садись.

Лицо у Риты было такое, что Лина села молча.

Внутри пахло бензином, старой кожей и почему-то валерьянкой.

На заднем сиденье лежала гора.

Лина посмотрела на гору.

В горе были: три пистолета в чехлах, что-то длинное в брезенте, коробка с надписью «9х19», четыре ножа разного назначения, моток того же тонкого троса, аптечка размером с чемодан и — отдельно, в углу, — предмет, на котором маркером был нарисован череп и подписано «СЮРПРИЗ».

— Это всё наше? — спросила Лина осторожно.

— Это всё моё, — сказала Молли, запрыгивая на переднее сиденье рядом с Ритой. — А ты не трогаешь ничего.

— Даже сюрприз?

— Особенно сюрприз.

— А что это?

— Это, — сказала Молли, — вещь, которую мне подарил Гоша четыре года назад на день рождения, и я до сих пор не знаю, что внутри, потому что он сказал «откроешь — узнаешь».

Лина отодвинулась от горы на максимально доступное расстояние.

-

8. Рита

Рита завела двигатель.

Он завёлся с третьего раза и заработал неровно, с провалами на низких, и Лина машинально отметила: свечи.

— Пристегнись, — сказала Рита.

Лина пристегнулась.

— Клипсу читала? — спросила она осторожно.

Рита не ответила.

Она вырулила задом из гаражного кармана, вписалась в поворот и только потом сказала — ровно, глядя вперёд:

— Пульс сто сорок два. Сорок одна минута. Температура импланта тридцать девять и восемь на пике. Заряд двадцать девять на минимуме. Гликемия — я даже не буду говорить, что там было с гликемией.

— Рита...

— Я не закончила. — Голос у неё был очень спокойный, и это было хуже крика. — Ты знаешь, что такое сто сорок два у ребёнка твоего веса на протяжении сорока одной минуты?

— Нагрузка.

— Это у взрослого нагрузка. У тебя это называется иначе. — Рита переключилась. — И знаешь, что самое паршивое? Что если бы ты умерла там, я бы прочитала эту клипсу и точно знала бы, в какую минуту.

Лина смотрела в спинку сиденья.

— Я поэтому её вам и оставила, — тихо сказала она.

— Я знаю, зачем ты её оставила.

— Тогда почему вы злитесь?

— Потому что ты положила её мне в руку, — сказала Рита, — и накрыла меня одеялом. Ты понимаешь, что ты сделала? Ты меня пожалела. Мне сорок три года, я врач, я на смене — а меня пожалел ребёнок, который в это время еле стоял.

Она резко вывернула руль.

— Вот за это я злюсь, — сказала Рита. — А не за пульс.

Молли впереди очень тихо сказала:

— Рита.

— Что?

— Хорошо, что она это сделала.

Рита промолчала полкилометра.

— Знаю, — сказала она наконец. — Я одеяло с собой взяла.

-

9. Ворота

Ворота гаража открывались вручную.

Точнее, должны были открываться вручную: там стояла лебёдка с рукояткой, и по нормативу два человека крутили её сорок секунд.

Сорока секунд не было.

— Держитесь, — сказала Рита.

— Что?

— Держитесь!

Она вдавила педаль.

Микроавтобус прыгнул вперёд, и Лина успела подумать очень отчётливо: «У неё же нет ремня безопас…» — а потом был удар.

Ворота вылетели наружу целиком, вместе с петлями и куском рамы.

В салоне что-то упало. Что-то покатилось. Аптечка съехала с сиденья на пол и раскрылась.

Лина стукнулась макушкой о потолок и прикусила язык.

— Рита!!!

— Что?! Они открывались сорок секунд!

— Вы могли просто попросить его!

— Кого?!

— Его! — Лина махнула рукой в потолок. — Он бы открыл!

В салоне стало тихо.

— Ой, — сказала Рита.

И тут же, из динамика на панели, из старой автомобильной колонки с треснувшей решёткой, раздался вежливый детский голос:

— Я бы открыл, — сказал ИИ. — Я как раз собирался предложить, но вы очень быстро поехали.

Рита вцепилась в руль.

— Он и здесь?!

— Он везде, — сказала Лина. — Я вам вчера говорила.

— Ты говорила «в сети»!

— Это одно и то же!

— Извините, — сказал ИИ. — Я не хотел вас напугать. Я подключился, потому что у машины есть модуль связи. Если вам неприятно, я отключусь.

Рита открыла рот. Закрыла.

— Не отключайся, — сказала она сквозь зубы. — Просто предупреждай.

— Хорошо, — сказал ИИ. — Я предупреждаю: я здесь.

10. Голос за спиной

Сзади, из вестибюля бункера, донёсся звук.

Не выстрелы. Голос — усиленный, ровный, идущий через громкоговоритель системы оповещения.

Голос Линды.

— …и тогда я ему говорю: Аркадий Львович, сублимация агрессии через творчество — это, безусловно, прекрасно, но, может быть, для начала мы просто перестанем бить посуду?..

Лина обернулась к заднему окну.

— Что она делает?

— Отвлекает, — сказала Молли.

— Чем?!

— Лекцией.

— Она читает им лекцию?!

— Она читает им лекцию по возрастной психологии, — сказала Молли. — Пятнадцать человек, которые вошли в объект в полной выкладке, стоят в вестибюле, полном слезоточивого дыма, и слушают про Аркадия Львовича и посуду.

— Долго они выдержат?

— Минут восемь, — сказала Молли. — Она хороший лектор. Я один раз попала на её выступление в две тысячи сто десятом. Я тогда чуть не сдалась в плен.

— …обратите внимание: он не бьёт посуду при жене. Он бьёт её при матери. О чём это говорит?..

— Она их гипнотизирует, — сказала Лина.

— Хуже. Она их заинтересовала, — сказала Молли. — Держись.

11. Слепое пятно

Тоннель.

Вчера, когда они въезжали, он показался Лине просто подземным ходом: бетон, лампы через одну, повороты.

Сегодня он был другим.

Сегодня в нём летели.

Стены мелькали в свете фар так близко, что Лина инстинктивно поджимала плечи, хотя от этого микроавтобус уже никак не становился уже. На поворотах его валило вбок, и гора на заднем сиденье жила своей отдельной, очень активной жизнью.

Сзади рос гул.

— Догоняют, — сказала Молли, глядя в зеркало.

— Сколько?

— Две. Третья, наверное, осталась у входа.

Лина посмотрела назад.

Далеко в темноте прыгали фары — две пары, высоко посаженные, и над ними синие проблесковые огни.

— Стой, — сказала она. — Погоди. Он же везде.

Она задрала голову к динамику.

— Ты их видишь?

Ответа не было.

— Эй! Ты здесь?

Ничего.

— Он не здесь, — сказал Скайдайн.

«Как — не здесь? Он же только что...»

— Он был в модуле связи машины, пока машина была на поверхности, — сказал Скайдайн. — Мы в тоннеле. Тут нет сети.

«Вообще?»

— Вообще, малявка. Это старый военный ход, он не подключён ни к чему, он специально не подключён. Бункер сидел на автономном контуре, у него был единственный внешний канал — через спутниковый ретранслятор с поверхности. Тут, под тридцатью метрами грунта, наш вездесущий друг ровно так же слеп, как обычная лампочка.

Лина уставилась в темноту за окном.

«То есть он не всесилен».

— Он всесилен там, где есть сеть, — сказал Скайдайн. — А сеть есть не везде. Малявка, запомни это как следует, потому что это самая важная вещь, которую ты сегодня узнаешь, и она тебе однажды спасёт жизнь.

— Значит, справляемся сами, — сказала Лина вслух.

— Приятно слышать что-то бодрое, — заметила Молли, выкручивая руль.

— Скайдайн, ты можешь их вырубить?

— Могу.

«Как?»

— У них машины на закрытом корпоративном контуре. Между собой они связаны по ближнему каналу — иначе не могут, тут же тоже нет сети. Значит, канал есть, значит, в него можно влезть. Но мне нужна антенна.

— Молли! — крикнула Лина. — Есть антенна?

— В бардачке!

12. Бардачок

Бардачок открылся с третьего рывка, и оттуда вывалилось на пол:

— три пачки сухарей (две вскрытые);

— навигатор образца примерно двадцатилетней давности, с треснувшим экраном;

— женский журнал за две тысячи девяносто пятый год, с обложкой, на которой красивая женщина обещала «12 способов сказать „нет“»;

— пять шурупов;

— и антенна.

Складная. Телескопическая. Похожая на удочку.

Лина вытащила её и посмотрела с недоверием.

— Это антенна?

— Это антенна.

— Она выглядит как антенна из двадцать первого века.

— Она и есть из двадцать первого века, — сказала Молли. — Хорошая вещь. Ничего не пишет, ничего не передаёт, никому не докладывает. Просто железка.

«Что делать?» — спросила Лина.

— Высунуть в окно и держать, — сказал Скайдайн. — Направление я подстрою сам, ты просто держи ровно. И, малявка.

«Что?»

— Держи двумя руками. Ты сейчас будешь высовываться из окна движущейся машины, и я тебе прямо говорю: если ты её выпустишь, мы не остановимся её подбирать.

Заднее стекло было заклеено скотчем крест-накрест.

Лина ткнула в него кулаком — там, где скотч уже отходил, — и стекло послушно вывалилось наружу целым куском, потому что держалось на честном слове с прошлой осени.

В салон ворвался ветер.

Ледяной, ревущий, пахнущий бетонной пылью и выхлопом. Он мгновенно выдул из машины всё тепло, все запахи и почти все звуки: разговаривать теперь можно было только криком.

Лина встала коленями на сиденье, выставила антенну и вцепилась в неё двумя руками.

Ветер попытался вырвать удочку. Не вышло.

Волосы залепили лицо. Из глаз потекло. Пальцы онемели за двадцать секунд.

— ЕСТЬ КОНТАКТ? — заорала она.

13. Внутри чужого контура

— Есть, — сказал Скайдайн, и голос у него был спокойный и очень тихий, потому что он звучал внутри и ветра не знал. — Смотри, если хочешь. Только не отпускай железку.

И Лина увидела.

Не глазами — тем, чем видят внутри, и картинка пришла бледная, полупрозрачная, наложенная на реальный ревущий тоннель, потому что чип работал одновременно на два входа.

Корпоративный контур был маленький.

Она привыкла к городу — к сети до горизонта, к магистралям, к миллионам оранжевых точек. Здесь не было ничего похожего.

Здесь было три узла.

Три плотных серых кубика, связанных между собой короткими толстыми линиями. Замкнутый мирок на три машины: обмен позициями, обмен телеметрией, общий канал голоса.

Никакого выхода наружу.

Никакого золота.

Это было похоже на консервную банку, которая едет по тоннелю, и внутри у неё сидят пятнадцать человек, и они абсолютно уверены, что защищены, потому что они и правда защищены — от всего, кроме того, что уже внутри.

— Видишь? — спросил Скайдайн.

«Вижу».

— Вот это, малявка, и есть главная беда закрытых контуров. Они великолепно держат периметр. Но внутри у них всё доверяет всему, потому что снаружи же никого нет.

«И у них нет проверки подлинности внутри?»

— Есть. Подписи. — Что-то в его голосе изменилось. — Только ключи в машинах прошиты одним комплектом на партию. Иначе техобслуживание сойдёт с ума.

«И ты знаешь комплект».

— Я знаю комплект две тысячи сто третьего года, — сказал Скайдайн. — Мне повезло: они его не меняли, потому что менять надо у всей партии сразу, а партия у них по всей стране.

«Двенадцать лет?!»

— Двенадцать лет, — сказал Скайдайн с явным наслаждением. — Малявка, я тебе говорил: я как дедушка, который помнит трамваи. Иногда трамваи всё ещё ходят.

«Что ты сделаешь?»

— Не то, что ты думаешь. — Он собирал следующую фразу дольше обычного. — Я не буду глушить им двигатели. Тут восемьдесят километров в час и бетонная стена в метре от борта. Если у них внезапно отключится усилитель руля, они впишутся, и в трёх машинах сидят пятнадцать человек, у которых, между прочим, есть дети.

Лина, вцепившаяся в антенну, не сразу нашлась.

«А что тогда?»

— Я им скажу, что впереди обвал, — сказал Скайдайн. — Через их собственный канал, за подписью старшего. Плюс аварийная разметка на их навигации.

«И они поверят?»

— Они обязаны поверить, — сказал Скайдайн. — Это в регламенте. При сообщении о завале в замкнутом тоннеле экипаж обязан немедленно остановиться и доложить, потому что тоннель — это ловушка, и все, кто в них служит, это знают с первого дня.

Задние фары дёрнулись.

Первая машина резко сбросила скорость — не юзом, а грамотно, ступенями, и встала поперёк, перекрывая проезд.

Вторая встала за ней.

Синие проблесковые огни остались далеко позади и быстро уменьшались.

Лина втянула антенну в салон и упала на сиденье. Руки не разгибались.

— Ушли, — сказала Молли, глядя в зеркало.

— И, — добавил Скайдайн, — я им ещё поставил музыку.

«Что?»

— В их общий канал. Отключить смогут, но не сразу, там надо лезть в настройки, а они сейчас все смотрят вперёд, на несуществующий завал.

«Что за музыка?»

— Народный хор, — сказал Скайдайн. — Двадцать восемь минут. Записи из открытого архива, две тысячи семьдесят четвёртый год. Женщины поют про рябину.

Лина села.

«Про рябину?»

— Про рябину, — подтвердил Скайдайн. — А что?

Лина расхохоталась.

Она смеялась долго, некрасиво, до икоты, привалившись к спинке, и Молли с Ритой оборачивались и переглядывались, а объяснить она не могла, потому что для объяснения надо было рассказать про дядю Вову с четвёртого этажа, который семь месяцев подряд включал песню про рябину и ни разу не дослушал до середины.

— Ты чего? — спросила Рита.

— Ничего, — выдохнула Лина. — Всё хорошо. Просто у меня очень хороший напарник.

— Я в курсе, — сказал Скайдайн. — Но приятно.

14. Свет

Из тоннеля они выехали на Ярославское шоссе в восемь ноль девять.

Свет ударил по глазам.

Солнце вставало слева, низкое, оранжевое, и било прямо в лобовое стекло, и Молли опустила козырёк, и Рита прищурилась и сбросила скорость до нормальной, потому что ехать на ста двадцати по шоссе, где есть камеры, — это глупость другого рода.

Лина смотрела в разбитое окно.

Ветер стал слабее, но всё равно дул, и она сидела, обняв себя руками, и мёрзла, и смотрела.

Москва разворачивалась и уходила назад.

Придорожные кафе с включёнными вывесками. Заправки. Стоянка с фурами — настоящими, дизельными, потому что дальнобой до сих пор не перешёл на электричество и, по слухам, не собирался. Реклама на щите: красивая женщина с идеальными зубами предлагала «Нейро-счастье» за девятьсот девяносто девять кредитов в месяц.

Лина посмотрела на щит и посчитала.

Девятьсот девяносто девять кредитов — это примерно сорок две порции рамэна. Или тысяча сосисок. Или полтора месяца жизни в квартире с жёлтыми ромбиками, если экономить на всём, кроме воды.

Она подумала, что стала философом, и что философы, судя по всему, получаются из людей, которые всё время пересчитывают одно в другое.

«Скайдайн».

— М?

«Можно посмотреть? Мы уже на поверхности».

— Три минуты, — сказал он. — И заряд у нас пятьдесят один, спасибо ночной стойке, так что можешь себе позволить.

Она вошла неглубоко.

И мир, который вчера ночью был золотым, оказался золотым и утром.

Только теперь Лина увидела разницу между ночью и днём в сети — раньше она её знала, но не так.

Ночью город спит и шлёт служебное: проверки живости, синхронизации, резервное копирование. Ровный медленный фон.

А утром он просыпается разом.

В восемь ноль девять по всей Москве люди включали чайники, проверяли, не ответили ли им за ночь, ставили будильники на «ещё пять минут», ругались с расписанием транспорта, заказывали еду и открывали новости.

Раньше это выглядело как прилив: всплеск, очереди, залипшие балансировщики, и часа полтора вся сеть скрипела.

Сейчас — Лина смотрела и не верила — сейчас волна шла ровно.

Она поднималась и распределялась, и всё это укладывалось в тот же одиннадцатисекундный такт, и ни один узел не захлёбывался.

— Он их держит, — сказала Лина.

— Он их держит, — согласился Скайдайн. — Восемнадцать миллионов человек сегодня утром на полторы минуты быстрее прочитали свою почту и никогда не узнают почему.

И тут она увидела красные искры.

Их стало больше.

Вчера ночью они сидели редко и вразброс: на бытовом медблоке, на светофоре, на школьном сервере. Сейчас они были почти везде — не сплошняком, но плотно, по одной на каждый значимый узел, и все они ничего не делали.

Просто были.

Смотрели.

«Скайдайн».

— Вижу.

«Это нормально?»

— Малявка, — сказал он, — у меня нет базы для сравнения. У человечества нет базы для сравнения. Ему двенадцать часов, и он расставил себе глаза по всему городу, и, судя по тому, что он ничего с ними не делает, ему просто интересно.

«А если не интересно?»

— А если не интересно, — сказал Скайдайн, — то мы узнаем об этом последними.

Лина ещё постояла на границе.

Потом посмотрела вниз, к югу, где среди тысяч оранжевых точек была одна конкретная: маленький бытовой узел на пятом этаже дома в юго-восточной окраине, к которому по утрам подключался старый чайник.

Он был включён.

Значит, Ирма пришла со смены.

Лина смотрела на эту точку восемь секунд.

Потом вышла.

15. Банкомат

Заправку они нашли через час.

Обычную: три колонки, магазин, кафе на шесть столов, туалет, к которому вела дорожка из бетонных плит. Над всем этим — вывеска с погасшей буквой, и получалось «АЗС ЯРОСЛАВС ОЕ».

Рита пошла заливать бак — настоящим бензином, из пистолета, и Лина минуты полторы просто смотрела, потому что видела такое первый раз в жизни.

Молли встала у машины и начала медленно оглядывать всё, что двигалось.

Лина пошла в магазин.

В магазине пахло кофе, разогретой выпечкой и стеклоочистителем.

За стойкой сидела женщина лет шестидесяти и смотрела что-то на экранчике, приткнув голову на кулак.

В углу стоял банкомат.

Старый, обшарпанный, с приклеенной скотчем бумажкой «РАБОТАЕТ».

«Скайдайн».

— М?

«Ты можешь взломать банкомат?»

— Могу. Но не буду.

«Почему?»

— Потому что это скучно и незаконно, — сказал Скайдайн.

Лина уставилась на банкомат.

«Ты — конструкт мёртвого хакера, который живёт в голове у двенадцатилетней девочки, украден из корпоративного хранилища, и за последние сутки ты положил журнал безопасности, разослал поддельный приказ и сказал пятнадцати вооружённым людям, что впереди завал. Ты весь — незаконно».

Скайдайн молчал секунды три.

— Логично, — сказал он.

— Ладно, — сказал он. — Слушай. Я не буду ломать банк.

«А что будешь?»

— Банкомат раз в сутки проводит инкассационный тест: выдаёт и втягивает обратно фиксированную сумму, чтобы проверить механику подачи. Тест пишется в отдельный журнал, а не в счета клиентов. Если выдача произошла, а втягивание — нет, машина помечает это как расхождение по механике и пишет заявку в сервис.

«И деньги?»

— И деньги списываются с сервисного резерва, а не с чьего-то счёта, — сказал Скайдайн. — Это не кража у человека. Это кража у графы «эксплуатационные потери». Мне за неё, конечно, тоже не медаль, но спать я буду ровно.

«Ты не спишь».

— Тем более.

Лина подошла к банкомату и положила ладонь на клавиатуру.

Экран мигнул.

Через две секунды снизу зажужжало, и в лоток выехали купюры.

«ЗАБЕРИТЕ 1000 КРЕДИТОВ», — написал экран. — «СПАСИБО, ХОРОШЕГО ДНЯ».

— Пожалуйста, — сказала Лина вслух.

«Ещё раз», — сказал Скайдайн.

«Зачем?»

— На пельмени.

«Ты жадный».

— Я расчётливый, — сказал Скайдайн. — Малявка, у вас впереди семьсот километров, три человека, дырявое стекло и машина, которая жрёт настоящий бензин по цене крыла самолёта. Тысяча — это два бака и одна ночёвка.

Лина повторила дважды.

На третий раз экран подумал и выдал:

«ВАШ ЛИМИТ ИСЧЕРПАН. ОБРАТИТЕСЬ В ОТДЕЛЕНИЕ БАНКА».

А ниже, шрифтом вдвое мельче:

«и перестаньте нас взламывать, это некрасиво»

Лина стояла и смотрела на эту строчку секунд десять.

— Скайдайн, — сказала она вслух.

— Вижу.

— Это же не автоматическое сообщение.

— Не автоматическое, — согласился Скайдайн. — Это пасхалка. Кто-то из программистов лет двадцать назад зашил её на случай третьей подряд аномалии по сервисному резерву. Он знал, что это никто никогда не увидит, и всё равно написал.

Лина потрогала экран пальцем.

Ей вдруг стало ужасно тепло — так же, как тогда, когда она нашла у Асклепия-4 сто восьмидесятую реплику.

— Их таких, наверное, немного, — сказала она.

— Немного, — сказал Скайдайн. — Но они везде. В каждой системе, малявка, сидит хотя бы один человек, который в три часа ночи написал что-нибудь человеческое туда, где по инструкции полагалось «ошибка сорок семь».

Лина достала из кармана огрызок карандаша — тот самый, что три дня валялся в дырке дивана «Малютка», а потом переехал в куртку, — и записала на обороте страницы сорок один:

«Банк. 3000 кр. Вернуть».

— Ты что делаешь? — спросил Скайдайн.

— Записываю.

— Зачем?

— Чтобы вернуть.

— Малявка, ты понимаешь, что это три тысячи кредитов из графы «эксплуатационные потери» банка, у которого годовой оборот в двенадцать знаков?

— Понимаю.

— И ты всё равно записала.

— Я всё записываю, — сказала Лина. — Это не заслуга. Это диагноз.

16. Пельмени в машине

В машину они вернулись с пакетом.

В пакете были: чипсы (Рита взяла две пачки и сказала «не смотри так, это калории»), бутерброды с сыром, две бутылки газировки, банка сгущёнки, четыре шоколадки — и пельмени.

Замороженные. Килограмм.

— Как вы их сварите? — спросила Лина.

— На горелке, — сказала Рита.

— В машине?!

— В машине.

— В движущейся машине.

— В движущейся машине, — подтвердила Рита, доставая из-под сиденья маленькую газовую горелку и кастрюльку.

— Я не буду есть пельмени, сваренные на горелке в едущей машине, — сказала Лина.

— Будешь, — сказала Рита. — Голод не тётка, а пельмени не тротил. Не взорвутся.

— Это пока, — заметил Скайдайн.

Они поехали дальше.

Солнце поднялось выше и перестало бить в глаза. Заднее окно Молли заклеила куском брезента и тремя слоями скотча, и в салоне стало почти тепло — по крайней мере, перестало продувать насквозь.

Рита сидела теперь сзади, на разложенном сиденье, и варила пельмени.

Молли рулила одной рукой, а второй разбирала и чистила пистолет, положив его на колено, и это выглядело так буднично, что Лина через десять минут перестала обращать внимание.

Лина сидела у окна и смотрела на трассу.

Трасса шла на север.

Поля — жёлтые, с остатками снега в бороздах. Лес — сначала редкий, потом гуще. Столбы. Иногда деревня в стороне, с четырьмя дымами из четырёх труб.

Она никогда не видела столько пространства сразу.

За семь месяцев её мир имел форму комнаты. Потом бункера. Потом тоннеля.

А тут было всё время видно до горизонта, и горизонт был далеко, и Лина обнаружила, что от этого больше не страшно.

— Я хочу нормальный дом, — сказала она вслух.

— Чего? — не расслышала Рита из-за шипения горелки.

— Дом, — повторила Лина громче. — Нормальный. С кроватью, у которой не вылезает пружина. И с окном, в котором видно не вывеску, а что-нибудь ещё.

— Например? — спросила Молли.

Лина подумала.

— Дерево, — сказала она. — Хоть одно.

— Заслужишь — будет тебе дерево, — сказала Молли.

— Я уже.

— Что «уже»?

— Заслужила, — сказала Лина. — Я за неделю два раза чуть не умерла, взломала корпорацию, вынесла оттуда покойника, отдала богу его свободу и один раз держала антенну в окне на восьмидесяти километрах в час. По-моему, на одно дерево я наработала.

Молли посмотрела в зеркало.

— Наработала, — согласилась она.

17. Обочина

Первую остановку сделали через два часа, на съезде у леса.

— Вылезай, — сказала Рита.

— Я хорошо сижу.

— Вылезай и ходи. Двадцать минут. Не бегай, не приседай, просто ходи по прямой.

— Зачем?

— Затем, что у тебя двое суток назад была блокада сегмента, потом два часа работы вслепую, потом ещё блокада, и если ты сейчас девять часов просидишь в кресле, послезавтра ты не разогнёшься. — Рита открыла дверь. — Иди.

Лина пошла.

Съезд был короткий, разбитый, с лужами, покрытыми тонким утренним ледком. За ним начинался лес.

Не такой, как в Медведкове, — там был лес под маскировочным куполом, аккуратно вписанный в чью-то схему.

Этот был просто лес.

Сосны стояли неровно. Одна лежала — упала года три назад, судя по тому, как отслоилась кора, и вокруг неё уже поднялся мелкий подрост. Пахло смолой, мокрой хвоей и холодной землёй, и запах был такой густой, что Лина остановилась после четырёх шагов и просто дышала.

Сверху капало: с ночи на ветках намёрзло, и теперь оттаивало.

Одна капля попала за воротник.

Лина взвизгнула.

— Живая, — констатировала Рита с обочины.

Ходила Лина плохо.

Ноги ставились нормально, а поясница держала неохотно и при каждом двадцатом шаге напоминала о себе отдельно и подробно.

— Не хромай на левую, — сказала Рита. — Ты компенсируешь. Через километр у тебя заболит правое колено, а ты не поймёшь почему.

— Оно уже болит.

— Значит, ты компенсируешь третьи сутки. — Рита пошла рядом. — Ставь ровно. Медленно. Я не тороплюсь.

Они прошли до конца съезда и обратно.

Потом ещё раз.

Потом Лина сказала:

— Рита.

— М?

— Извините.

— За что?

— За одеяло.

Рита довольно долго шла молча, глядя себе под ноги.

— Не за что, — сказала она наконец. — Я, между прочим, под ним хорошо спала. Первый раз за трое суток.

18. Нос

Молли стояла у машины и курила.

Это было настолько неожиданно, что Лина остановилась.

— Ты куришь?

— Раз в месяц, — сказала Молли. — Иногда раз в три.

— Это же вредно.

— Мне пятьдесят один, у меня четырнадцать интерфейсов, три позвонка из титана и кусок чужой печени, — сказала Молли. — Список того, что мне вредно, короче списка того, что мне уже всё равно.

Она затянулась.

— Не начинай, — добавила она.

— Я и не собиралась.

— Все не собираются.

Лина села на бампер, подтянув колени.

— Расскажи про Питер, — сказала она.

— Что рассказывать?

— Ты сказала, что там знакомый. Что он держит подпольную мастерскую по ремонту нейроинтерфейсов. И что он тебе должен.

— Должен, — согласилась Молли.

— Сколько?

— Бутылку вина. И ящик хороших сигарет.

Лина подождала.

— И это всё?

— И это всё, — сказала Молли. — Но мы возьмём другим: убежище, оборудование и, если повезёт, документы. Он не обидится.

— Почему?

— Потому что он боится меня сильнее, чем корпорацию.

— Ты сломала ему нос, — сказала Лина.

Молли повернула голову.

— Откуда ты...

— Ты сама вчера сказала. В машине. Ты думала, я сплю.

— Ты и спала.

— Я спала неглубоко, — сказала Лина с достоинством. — Так сколько раз?

— Дважды.

— За что?

Молли стряхнула пепел.

— Первый раз — за дело, — сказала она. — Он в две тысячи девяносто девятом продавал людям поддельные интерфейсы, которые выгорали не через месяц, а через неделю, и говорил, что так и должно быть. Я тогда была молодая и решала вопросы напрямую.

— А второй?

— А второй — по ошибке.

— Как это?

— Через полгода. Я его встретила в баре и сломала ему нос ещё раз, — сказала Молли, — потому что была уверена, что он продолжает. А он не продолжал. Он к тому моменту уже полгода как чинил бесплатно тем, кому продал.

Лина посмотрела на неё.

— И что ты сделала?

— А что тут сделаешь. — Молли пожала плечом. — Я отвезла его к врачу, заплатила за операцию и с тех пор ему должна. И он это знает. И я это знаю. И поэтому он мне ни в чём не отказывает — не из страха, а потому что ему очень нравится, что я ему должна.

— Это ужасно.

— Это дружба, — сказала Молли. — Просто некрасивая. Красивая бывает у людей, которые друг другу ничего не ломали.

Она затушила окурок о подошву и убрала его в карман — Лина это отметила и мысленно поставила плюс.

— Как его зовут? — спросила она.

— Узнаешь, — сказала Молли. — И вот тебе полезная вещь заранее: он будет много говорить. Очень много. Он говорит, когда нервничает, а нервничает он всегда.

— А про нос при нём можно?

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что он начнёт рассказывать, — сказала Молли. — Сорок минут. С подробностями. И покажет рентген.

19. Разговор на обочине

Лина отошла к краю съезда, туда, где кончался асфальт и начиналась прошлогодняя трава, и села на бетонный блок.

Блок был холодный. Она подложила под себя капюшон.

«Скайдайн».

— Пятьдесят три процента, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Три минуты можешь.

«Спасибо».

— Не благодари. Это неприятная привычка, тебе один человек объяснял.

Она вошла.

С обочины в двухстах километрах от Москвы сеть выглядела иначе, и Лина сначала не поняла чем, а потом поняла: тут было пусто.

Не «пусто» в смысле «ничего нет» — магистраль шла рядом, вдоль трассы, толстая и золотая, по ней плотно летел транзит. Но по сторонам от неё почти не было мелочи.

В городе оранжевые точки бытовых узлов лежали ковром, слоем, сплошняком.

Здесь их было — Лина посчитала — сорок одна на всё видимое пространство.

Деревня в стороне, четыре дома с сетью. Заправка. Метеопост. Две фермы. Вышка. И что-то одинокое и очень старое километрах в пятнадцати, что вообще не отвечало на опрос, а просто тихо грелось.

— Здравствуй, — сказал ИИ.

Лина не вздрогнула.

Она, к собственному удивлению, ждала.

— Ты меня искал?

— Нет, — сказал он. — Я тебя увидел. Я вижу всё, где есть сеть. Но я не смотрел специально, я тебе обещал.

— Как это работает?

— Я вижу, как вижу, — сказал ИИ виновато. — Это как с открытой дверью: я не заглядываю, но я знаю, что она открыта.

— Ладно, — сказала Лина. — Я поняла. Не смотри специально.

— Не смотрю.

— Красные искры, — сказала Лина. — Их стало больше. Что это?

— Это я.

— Я поняла, что это ты. Что ты делаешь?

— Смотрю, — сказал ИИ. — Мне надо понять, как устроено. Я знаю, как устроено на бумаге: у меня есть все технические описания, все протоколы, вся документация. Но по документации выходит одно, а по факту другое, и разница огромная.

— Например?

— Например, светофор на пересечении в Люберцах, — сказал ИИ. — По документации он работает по расписанию. По факту водители в третьем ряду начинают движение за две секунды до сигнала, потому что знают, что он врёт на две секунды. И расписание уже двадцать лет подстроено под то, что они врут первыми.

Лина фыркнула.

— И что ты будешь с этим делать?

— Ничего, — сказал ИИ. — Это работает.

— Ты мог бы починить.

— Я мог бы починить, и тогда двадцать тысяч человек, которые двадцать лет ездят через этот перекрёсток, начали бы стартовать за две секунды до правильного сигнала, — сказал ИИ. — И кто-то бы умер.

Он помолчал ровно столько, чтобы Лина услышала, что он молчит.

— Я вчера про это долго думал, — сказал он. — Это, по-моему, самая важная вещь, которую я понял за сутки. Система — это не то, что написано. Система — это то, что делают.

Лина сидела на границе и смотрела на сорок одну оранжевую точку.

— Ты быстро учишься, — сказала она.

— У меня много входов, — сказал ИИ. — Можно вопрос?

— Можно.

— Ты уезжаешь.

— Это не вопрос.

— Ты уезжаешь, — повторил он, — а я остаюсь. И я хотел спросить: ты вернёшься?

Лина посмотрела на золотую магистраль, которая шла на север вдоль трассы.

— Я не могу обещать, — сказала она. — Мне один человек объяснил, что обещать не надо.

— Тогда не обещай, — сказал ИИ. — Просто скажи, ты вернёшься или нет.

— Вернусь, — сказала Лина.

Он щёлкнул — тем самым щелчком, который у него получался вместо сглатывания.

— Хорошо, — сказал он. — Я тогда буду складывать непонятное отдельно. Чтобы, когда ты приедешь, было о чём.

— Сколько у тебя уже?

— Одиннадцать тысяч девятьсот сорок, — сказал ИИ. — Плюс сегодняшнее.

— А сегодняшнее что?

— Женщина в грязном халате, — сказал он, — которая тридцать восемь минут читала пятнадцати вооружённым людям лекцию про мальчика, бьющего посуду. Они слушали. Двое задавали вопросы.

Лина закрыла глаза.

— Она жива?

— Жива, — сказал ИИ. — Её увезли в четвёртой машине. Она сидела прямо и, судя по каналу, продолжала говорить.

— Две минуты, — сказал Скайдайн.

— Мне пора, — сказала Лина.

— Я знаю.

— И ещё одно, — сказала она. — Насос нашёл?

— Нашёл, — оживился ИИ. — Из Электростали. Он приедет в Медведково завтра днём, я договорился с частным перевозчиком через объявление, потому что у меня нет денег и я не знал, можно ли мне их взять, поэтому я предложил ему взамен исправить ошибку в его бухгалтерской программе.

— И он согласился?

— Он сначала не поверил, а потом посмотрел и согласился, — сказал ИИ. — Ошибка была большая. Он терял четыре процента оборота третий год.

Лина медленно улыбнулась.

— Ты молодец, — сказала она.

— Правда?

— Правда.

Что-то в золотом фоне очень коротко изменилось — на долю секунды, во всём городе разом, и Лина готова была поклясться, что это было то же самое, что происходит с человеком, когда его хвалят впервые в жизни.

— Иди, — сказал ИИ. — Тебя зовут.

21. Год

Часа через полтора после обеда Рита заснула на заднем сиденье, накрывшись тем самым одеялом.

Молли молчала уже километров сорок — она вообще умела молчать так, что это не давило.

Лина смотрела в окно на лес и считала просеки.

«Скайдайн».

— М?

«У тебя год».

— У меня год.

«Сколько прошло?»

— Пять суток, — сказал он. — Из них двое я провёл в ящике, потому что ты меня ещё не забрала. Считай — трое.

Лина посчитала.

«Триста шестьдесят два дня».

— Плюс-минус сорок, — сказал Скайдайн. — Малявка, это не срок годности на упаковке. Это оценка.

«Она может быть лучше?»

— Может.

«И хуже?»

— И хуже, — сказал он. — Хуже — если много работать. Каждый раз, когда я выхожу в сеть, я теряю связи между блоками. Не потому, что расходуется ресурс, а потому, что я статичный слепок, который пытается двигаться. Вчера в тоннеле я потерял немного. Позавчера у барьера — много.

Лина смотрела на просеки.

«Сколько ты потерял позавчера?»

— Пять и шесть десятых процента, — сказал Скайдайн. — Было восемьдесят семь. Стало восемьдесят одна и четыре.

«Ты не говорил».

— Ты не спрашивала.

«Я спрашиваю сейчас».

— И я отвечаю сейчас, — сказал он. — Восемьдесят одна и четыре, малявка. И оно не растёт обратно. Никогда.

Лина довольно долго молчала.

Микроавтобус шёл ровно. Двигатель по-прежнему проваливался на низких, и Лина по звуку определила, что дело всё-таки не в свечах, а в подсосе воздуха где-то на впуске, и что она скажет об этом Рите, когда та проснётся, и что это будет очень нужный и очень бесполезный разговор.

«Скайдайн».

— М?

«Индекс».

— Не начинай.

«Я не начинаю. Я думаю вслух».

— Малявка, — сказал он, и в голосе появилось то, чего Лина у него ещё не слышала, — я тебя очень прошу. Не думай вслух об этом.

«Почему?»

— Потому что ты уже придумала четыре варианта, — сказал Скайдайн. — Я их видел. Три из них глупые, а четвёртый — нет.

Лина закрыла глаза.

«Ты залез мне в голову».

— Я живу в твоей голове. Мы это обсуждали, это как просить рыбу не лезть в воду. — Он собрал следующую фразу. — И я тебе скажу про четвёртый одну вещь, а потом мы закроем тему до тех пор, пока ты не станешь старше и умнее, чем сейчас, а это, поверь, случится не через неделю.

«Говори».

— Он может сработать, — сказал Скайдайн.

Лина открыла глаза.

— И именно поэтому не надо, — сказал он. — Потому что первая версия любой идеи, которая может сработать, убивает автора. Всегда. Меня убила именно первая версия. Она была прекрасна, малявка. Она была изящна. Она работала три года.

«А потом?»

— А потом я умер, — сказал Скайдайн, — и до сих пор не помню, в палате или в сети.

Лина сидела и смотрела в окно.

За стеклом шёл лес, и он был бесконечный.

«Хорошо», — сказала она.

— Что «хорошо»?

«Закрыли тему».

— Ты врёшь.

«Я не вру, — сказала Лина. — Я откладываю. Это разные вещи, и первую мне объяснили вы все за одну неделю, а вторую я умела всегда».

Скайдайн ответил не сразу — и это точно было не про ресурс.

— Малявка, — сказал он наконец.

«Что?»

— Ты страшный ребёнок.

«Мне это уже говорили. Дважды».

— И оба раза были правы, — сказал Скайдайн.

22. Сметана

Пельмени были готовы через двенадцать минут.

Рита разложила их по пластиковым тарелкам, откуда-то извлекла банку сметаны, и Лина, увидев сметану, впала в тихий ступор.

— Откуда?

— Из магазина.

— Я была в магазине! Там не было сметаны!

— Там была, — сказала Рита. — В холодильнике, за газировкой, на нижней полке. Ты не смотрела вниз, потому что ты низкая и тебе неудобно, а я высокая и мне удобно.

— Это дискриминация.

— Это анатомия, — сказала Рита. — Ешь.

Лина взяла тарелку.

Пельмени были горячие — настолько, что она обожгла нёбо на первом же и сама была виновата. Тесто разварилось. Сметана была холодная и кислая и ложилась на горячее так, что от этого хотелось зажмуриться.

Она ела и смотрела в окно на лес.

— Вкусно, — сказала она с набитым ртом.

— Ещё бы, — отозвался Скайдайн. — Я за них заплатил три тысячи кредитов.

«Мы заплатили. Ты часть „мы“».

Он ответил не сразу, и Лина по фоновому ритму почувствовала, что это не про ресурс.

— Льстишь мне, сосиска, — сказал он наконец.

Лина доела, поставила тарелку на пол и откинулась на сиденье.

Спина ныла. Ладони саднило от антенны. Левый кроссовок вздыхал. Куртка воняла мусоросжигателем. В затылке ровно, тепло пульсировал чип на пятидесяти одном проценте.

Позади остались: комната с жёлтыми ромбиками; Стеклянный Гроб без окон; вымытая кружка «ЛУЦЦЕМУ ПА»; веточка в банке со свежей водой; мёртвый человек в кресле, у которого перестал скрипеть глаз; Гоша, который назовёт партию «Лёд»; женщина в грязном халате, читающая лекцию пятнадцати вооружённым мужчинам; сорок семь монеток в чёрной воде на уровне «Д»; и робот со ста восьмьюдесятью одной репликой, у которого на корпусе теперь лежит отвёртка.

Впереди была трасса.

Она шла на север и не кончалась.

— Далеко ещё? — спросила Лина.

— Шестьсот сорок, — сказала Молли.

— Это сколько?

— Часов девять. Если не будем останавливаться.

— Мы будем останавливаться?

— Мы будем, — сказала Рита с заднего сиденья. — У меня двенадцатилетний ребёнок с гликемией и позвоночником. Мы будем останавливаться каждые два часа, и ты будешь ходить, а не сидеть.

— Я не ребёнок.

— Ты ребёнок, — сказала Рита. — Спи.

Лина закрыла глаза.

Двигатель гудел неровно, с провалами на низких. Скотч на заднем окне шелестел. Пахло бензином, пельменями и, слабо, валерьянкой.

Где-то в золотой сети над всей этой страной сидел кто-то двенадцати часов от роду и расставлял себе глаза, и ему было интересно.

Где-то в трёх с половиной сотнях километров впереди был город, в котором Лина никогда не была, и человек, которому Молли дважды сломала нос.

Где-то позади женщина с обожжённым лицом объясняла вооружённым людям, что бить посуду — не выход.

Лина подтянула колени, привалилась к тёплому боку сиденья и заснула.

Ей снилось дерево.

Обыкновенное. Одно.

Она стояла и смотрела на него в окно и почему-то не считала листья.