Аристократка из Корка (джен)

Первого мая замок дышал иначе.

Не метафора — буквально что-то изменилось в том, как воздух двигался по коридорам, что-то в давлении или в температуре или просто в том, как звучали шаги. Полина шла после утренней тренировки в западном зале и чувствовала это, хотя не могла сформулировать точнее. Ну, вернее — могла: что-то кончается. Вот это ощущение, когда что-то большое подходит к концу, неважно хорошо или плохо, главное, что подходит.

ДА в мае не скрывалось почти вообще. Невилл Лонгботтом ходил по замку как хозяин — не демонстративно, просто уверенно, с тем видом человека, который знает, где он и зачем. Кэрроу были злее, острее, и это тоже был признак — когда злость становится острой, она означает, что люди чувствуют, как что-то уходит из-под контроля.

Амикус Кэрроу утром первого мая остановился рядом с ней в коридоре.

— Как ваш синдикат, — произнёс он.

— В процессе, — сказала она.

Он посмотрел на неё с той же улыбкой. Потом ушёл.

В ночь с первого на второе мая она проснулась от того, что что-то взорвалось снаружи.

* * *

Не сразу понятно было, что именно. Взрыв — глухой, далёкий, но достаточно сильный, чтобы задрожала рама окна. Потом ещё один. Потом где-то в глубине замка — голоса, много, разные, с той особенной смесью интонаций, когда одни кричат от страха, другие — от команды, третьи — от чего-то третьего.

Она встала. Оделась. Взяла палочку — Борк, четырнадцать дюймов, три сердцевины, как всегда.

Вышла в коридор.

Слизеринская гостиная была пустая — ну, она давно уже была почти пустая, но сейчас совсем. Дафна Гринграсс куда-то делась. Крэбб тоже. Они исчезли тихо, незаметно, в какой-то момент между вчерашним ужином и сейчас.

Коридор — факелы, дым откуда-то снизу или снаружи, слышно, как в дальнем крыле что-то происходит. Она пошла к лестнице.

* * *

На третьем этаже она увидела первых людей — двое гриффиндорцев бежали куда-то с палочками наготове, не оглянулись. Ещё одна — хаффлпаффка, незнакомая, лет шестнадцати — стояла у стены и шептала формулу, руки дрожали. Полина прошла мимо. Потом остановилась.

— Давайте в библиотеку, там каменные стены толще, — сказала она.

Хаффлпаффка посмотрела на неё. Кивнула. Побежала в другую сторону.

Лестница вниз. Из окна на площадке был виден кусок двора — там двигалось что-то большое, не люди, что-то другое. Она не стала смотреть долго. Пошла дальше.

* * *

Дементоры появились где-то около полудня — или около того, время в тот день существовало странно, то слишком быстро, то слишком медленно.

Она была в коридоре четвёртого этажа, с ещё двумя людьми — одним из которых был студент-рейвенкловец, которого она не знала по имени, вторым была Элеанор Брансуик из Хаффлпаффа, та самая, которая всю зиму смотрела на неё в столовой прямым взглядом без прощения.

Холод вошёл раньше, чем она их увидела.

Тот самый холод — не от погоды, не от окна, холод, который идёт изнутри, из того места, где лежит самое плохое из всего, что когда-то было. Тьма в конце коридора и что-то движется в этой тьме.

Брансуик выдохнула что-то резкое. Рейвенкловец шагнул назад.

Полина подняла палочку.

Восемь месяцев. Каждое утро. Западный зал, свечи, пятнадцать попыток, потом двадцать, потом под давлением с Флитвиком. Воспоминание: Артур Уизли, батарейки, блокнот, светлое выражение человека, которому только что объяснили, как устроен мир.

— Экспекто Патронум.

Выдра вышла.

Серебристая, чёткая, размером больше, чем обычно — она это заметила краем сознания, видно, под реальным давлением и в реальной ситуации что-то работало по-другому, — выдра пробежала по коридору к дементорам, и дементоры отступили. Не сразу. Медленно. Но отступили.

Выдра держалась секунд двенадцать. Может тринадцать.

Потом исчезла. Дементоры были ещё там, в конце коридора, ждали.

— Ещё раз, — сказала Брансуик.

Полина оглянулась. Брансуик стояла рядом с палочкой поднятой и смотрела не на дементоров, а на неё — с практическим взглядом, плечи развёрнуты, рот сжат, — человека, который оценил ситуацию и принял решение работать с тем, что есть.

— Экспекто Патронум, — произнесла Брансуик.

Из её палочки вышел заяц — небольшой, немного прозрачный, явно с меньшей практикой, чем у Полины, но вышел. Оба Патронуса вместе — выдра и заяц — погнали дементоров по коридору, и те ушли за угол.

Они стояли и смотрели.

— Спасибо, — сказала Брансуик. Без интонации прощения, без интонации теплоты. Просто факт.

— Вы тоже, — сказала Полина.

Рейвенкловец за их спинами уже куда-то ушёл.

* * *

Потом был щит.

Она не помнила точно где — кажется на лестнице, где-то между третьим и четвёртым, в какой-то момент из-за угла прилетело что-то красное, направленное не в неё, а вообще веером, как стреляют, когда не целятся, — и щит вышел рефлекторно, раньше, чем она успела решить. Красное разбилось об него и ушло в сторону.

Она прижалась к стене. Выдохнула.

Держалось.

* * *

Чистокровных аристократов она видела уходящими где-то во второй половине дня.

Не всех — часть осталась и воевала на стороне Волан-де-Морта, это она понимала. Но часть — уходила через слизеринские подземные ходы, через те самые коридоры, которые вели под озеро и оттуда куда-то на берег. Она видела двоих — мальчика и девочку, оба постарше её, оба в хороших мантиях с гербами — которые шли быстро и тихо через коридор нижнего уровня. Не с Пожирателями и не с ДА. Просто уходили.

Красиво уходили. Прямо держась, голову высоко, без суеты. Это было, если честно, в высшей степени аристократично — знать, когда уйти и уйти правильно.

Семь лет она изучала, как уходить правильно. Как поклониться при уходе. Из каких дверей выходить первым и из каких вторым в зависимости от ситуации.

Она смотрела им вслед секунды три. Потом пошла наверх.

* * *

ДА воевало как команда.

Это она видела несколько раз — в разных местах, в разных коридорах, отдельными вспышками, которые складывались в общую картину. Один прикрывает, второй атакует. Потом меняются. Потом третий вступает с другой стороны. Никто не кричит «ко мне». Они просто знали, что делать, и делали.

Невилл Лонгботтом в большом коридоре третьего этажа — она видела его мельком, он делал что-то с группой, организовывал, жестами и короткими словами, без торжественности и без паники. Обычный работающий человек на своём месте.

Год назад она записала в дневник: «Лонгботтом. Пятый курс. Устойчивая практика. Результат значимый.»

Год назад это было наблюдение. Сейчас она видела, что имел в виду Флитвик, когда говорил «намерение первично».

* * *

Её наступательная магия в тот день была плохая.

Честно — плохая. Ступефай прошёл мимо дважды и попал один раз, и непонятно во что именно попал, потому что там было движение и дым и она не видела результата. Экспеллиармус попал один раз точно — видела, как что-то отлетело из чьей-то руки, кто это был, не знала. Борк с тремя сердцевинами давал неточность, которая в тренировке была управляемой, а в реальном бою с дымом и движением — нет.

Зато щит держался.

Это было главным. Несколько раз что-то прилетало, и щит держался — не идеально, один раз рассыпался и она отлетела к стене, и там было что-то в рёбрах неприятное, резкое, потом болело ещё несколько дней. Но держался. В трёх случаях из четырёх примерно держался.

Флитвик. Сто двадцать дней. Каждое утро. Вот это.

* * *

Волан-де-Морт упал некрасиво.

Это она поняла потом, когда всё кончилось и люди рассказывали. В сам момент она была не там, где это происходило, была в другом конце замка, слышала, что-то изменилось — по тому, как изменился звук: крики стали другими, не боевыми, а другими. Потом тишина. Потом что-то вроде воя — горя или радости или того и другого одновременно, разобрать было невозможно.

Не было красивого поединка. Его гоняли, разоружали, загоняли. Командная работа. Поттер в конце — да, Поттер, это была его история, как и всегда — но до этого была куча людей, которые делали, что могли, и это тоже имело значение.

Ну, то есть это имело значение объективно. В нарративе это называется «победа одержана совместными усилиями». Неважно.

* * *

Она сидела на ступенях, ведущих в большой зал, где-то в середине дня — или вечера, она потеряла время окончательно. Рёбра ныли. На рукаве была кровь — небольшая, чья-то или своя, не разобрать. Где-то в зале кто-то плакал, не тихо.

За окном — двор, и там тоже что-то, люди, движение, но другое движение, чем три часа назад. Не боевое.

Флитвик прошёл мимо неё по лестнице. Остановился.

— Живы, — сказал он. Не вопрос.

— Живая, — ответила она.

Он кивнул. Поднялся дальше. Потом обернулся с нескольких ступенек выше.

— Щит работал?

— Три из четырёх.

— Хорошо, — произнёс он. И пошёл дальше.

Она сидела на ступеньках и думала, что «хорошо» у него означает одно и то же в любой ситуации. Три из четырёх в реальном бою после пяти месяцев тренировок с нуля. Хорошо.

Это было, наверное, объективно хорошо.

* * *

Эйфория длилась несколько дней.

Не для неё лично — вернее, не только для неё. Для замка. Для всех, кто оставался и воевал и выжил. Это было то особенное состояние, которое бывает после очень плохого, когда вдруг перестаёт быть очень плохо, и от контраста всё остальное кажется хорошим. Еда вкусная. Воздух свежий. Люди говорят громко и смеются.

Она ходила по замку, ела, занималась чем-то. Сейф 482 разморозили — это пришло на третий день, письмо из Гринготтса, коротко: «операции по счёту восстановлены». Там было около двух тысяч двухсот галлеонов. Она перечитала цифру несколько раз. Потом убрала письмо.

Брансуик прошла мимо неё в коридоре однажды. Не остановилась, не поговорила. Но и взгляд был другой — не тот зимний, прямой без прощения. Просто прошла.

Финч-Флетчли вернулся с юга. Живой, похудевший, с видом человека, который провёл несколько месяцев в очень плохих условиях и теперь обрабатывается. Она видела его один раз — в столовой, он ел медленно, с осторожностью человека, который не уверен, что еда настоящая. Она прошла мимо его стола. Он не посмотрел.

Ладно.

* * *

Шеклболта официально утвердили на посту министра в конце мая.

С объявлением, с речью в Министерстве, с теми первыми указами, которые отменяли указы Толстоватого. Газеты писали про это с тем радостным выражением, которое бывает у газет, когда наконец можно писать то, что думаешь. «Пророк» первый раз за год напечатал что-то, что не было министерской пропагандой, и это само по себе казалось новостью.

Люстрационная комиссия появилась в начале июня.

Полина прочитала о ней в «Пророке» седьмого июня. Официальное решение Визенгамота: комиссия под руководством заместителя министра по правовым вопросам проводит аудит всех коммерческих контрактов, сделок с имуществом и финансовых операций периода с первого августа 1997-го по второе мая 1998-го. Целевые категории: сделки с признаками принуждения, активы, перемещённые в пользу лиц, связанных с режимом, имущество, реквизированное незаконно.

Полина читала это и думала: шахты.

Потом думала: не обязательно. Может не обратят внимания. Может у них много дел.

Потом: обязательно.

* * *

Первое письмо от Комиссии пришло двадцать третьего июня.

Официальный бланк, сухой язык, печать. Просьба предоставить документы по следующим позициям: патент на долю в Уэльской горнодобывающей компании «Дракон», оформленный ноябрь 1997 года; все финансовые операции по сейфу 482 за период сентябрь-декабрь 1997 года; документы регистрации двадцати студентов в категорию «живой инвентарь» под Уложением 1604 года. Срок предоставления — две недели.

Она собрала документы. Отправила. Ждала.

Второе письмо — десятого июля. Уже другой тон: «дополнительные вопросы в связи с изученными материалами». Гринготтс предоставил данные по собственной инициативе, отдельно от её пакета. Там было видно: двенадцать тысяч галлеонов поступили на счёт от двадцати источников в октябре 1997-го. Оттуда же — четырнадцать тысяч ушли единым платежом. Взнос зафиксирован как «добровольный партнёрский вклад в модернизацию оборудования». Её подпись, её печать.

Добровольный. Партнёрский. Вклад.

Она написала подробное объяснение — про Кэрроу, про ультиматум, про то, что выбор был Азкабан или четырнадцать тысяч, про то, что она не изучала Акт 1715 года до той встречи и не могла предвидеть, как он применится. Всё это было правдой. Всё это было задокументировано настолько хорошо, насколько она могла задокументировать.

Комиссия ответила через две недели.

Третье письмо: повестка.

* * *

Слушание было в конце июля. Небольшой зал в Министерстве — не Визенгамот, что-то меньше, предварительное разбирательство, назначали состав следователей. Она пришла одна. Нотариус из Хогсмида дал имя адвоката, который работал с наследственными делами, адвокат взялся за её дело, когда она объяснила ситуацию, и спросил аванс. Аванса у неё не было.

Она пришла одна.

За длинным столом — трое. Один явно юрист, двое из комиссии. На столе — папка, она видела сбоку свою подпись и печать Рода Мёрфи на верхнем листе.

Рассказала всё. Кэрроу. Ультиматум. Выбор. Акт 1715-го, который она не знала. Студентов, которые пришли сами, потому что боялись комиссии по регистрации. Уложение 1604-го как способ защиты, а не как инструмент принуждения.

Юрист слушал — ручка на столе, взгляд вниз, как смотрят, когда уже пишут следующую бумагу в уме.

— Документы подписаны вами, — сказал он.

— Под принуждением.

— Принуждение задокументировано? Свидетели? Письменные угрозы?

— Нет. Это был устный разговор один на один.

Пауза.

— Взнос зафиксирован в Гринготтсе как добровольный.

— Потому что формулировку выбирал Кэрроу.

— Вы подписали квитанцию.

— Да.

Он что-то записал. Посмотрел на коллег. Коллеги переглянулись.

* * *

Показания студентов она не слышала лично — это было закрытое заседание, отдельно. Но ей передали краткое изложение через юридическую процедуру.

Финч-Флетчли сказал: она подошла и предложила схему. Назвала цену. Шестьсот галлеонов. Оформила документы. Выдала бейджи. Потом их увезли.

Это была правда. Буквально всё, что он сказал, — правда.

Другие студенты — то же самое, с разными деталями. Кто-то добавил, что она не предупреждала о возможности реквизиции. Кто-то — что выбора у них особо не было, и что они платили из страха перед комиссией по регистрации и платили ей, как будто она была единственным выходом. Тоже правда.

Бумажная логика убивает реальный контекст не потому, что суд злой. Просто документы говорят то, что говорят.

* * *

Горный устав 1654 года, статья о солидарной неограниченной ответственности держателей долей в добывающих оборонных предприятиях. Она нашла его в августе, когда Комиссия официально предъявила иск.

Сто сорок тысяч галлеонов.

Она сидела с этой бумагой и просто держала её. Долго. За окном был Лондон — она снимала комнату в Косом переулке, маленькую, дешёвую, потому что поместье в Йоркшире формально под процессуальным обеспечением, пока идёт разбирательство. Брогг там, один, пишет короткие письма про огород и восточную стену.

Сто сорок тысяч галлеонов. В сейфе — две тысячи двести. Разница — сто тридцать семь тысяч восемьсот.

Поместье. Продать. Может хватит. Может нет.

Она убрала бумагу. Взяла другую — ту, что с Горным уставом. Читала его медленно, каждую статью. Потом ещё раз.

Потом думала.

Уложение 1604-го она нашла, потому что искала прецеденты по другому вопросу. Акт 1715-го Кэрроу знал. Горный устав 1654-го — Комиссия знает и применила.

Есть ли что-то ещё. Что-то, чего она не видела.

* * *

В архив она пошла в конце августа.

Министерство магии, архивный отдел, подвальный этаж. Комнату запросила на три дня. Получила на два — большой спрос, много дел у Комиссии, всем нужны архивы.

Искала военное законодательство. Нестабильные периоды, когда Министерство реквизировало имущество в прошлый раз. Кто платил потом за это имущество.

Война с Гриндевальдом. 1943-1945. Там было много законов — чрезвычайных, временных, принятых быстро под конкретные нужды. Большинство потом отменили. Не все.

Акт о чрезвычайном экономическом регулировании 1947 года. Принят по итогам войны, в переходный период, когда разобрали, кто кому что должен. Один раз применён в 1945-м ещё до принятия — как прецедент, который потом зафиксировали законодательно.

Она нашла его на второй день. Пыльный том в дальнем ряду — не потому, что секретный, просто никто не искал его последние пятьдесят лет.

Статья одиннадцатая:

Принудительное изъятие зарегистрированного коммерческого актива государственным органом на условиях реальной мощности изъятия более девяноста процентов от рыночной стоимости актива влечёт полный переход долговых обязательств по данному активу на изымающую сторону.

Она перечитала это. Потом ещё раз. Потом нашла приложение с примечанием про «изымающую сторону»: это Министерство магии или его уполномоченный представитель.

Акт о военной мобилизации имущества 1715 года — тот, который Кэрроу применил против неё — был именно таким инструментом. Министерство изъяло «инвентарь Рода Мёрфи» через уполномоченного Амикуса Кэрроу. Рыночная стоимость двадцати студентов как зарегистрированного инвентаря — двенадцать тысяч галлеонов, ровно. Изъяло их Министерство без компенсации, направив в шахты.

Мощность изъятия — сто процентов.

Следовательно: долговые обязательства по этому активу переходят на изымающую сторону, то есть на Министерство.

Следовательно: сто сорок тысяч галлеонов по горному уставу 1654-го — это долг Министерства, не её.

Полина сидела в архиве с открытым томом 1947 года и не двигалась минут пять. Потом взяла бумагу. Начала выписывать. Статья одиннадцатая. Дата принятия. Дата единственного применения. Перекрёстная ссылка на Акт 1715-го. Перекрёстная ссылка на Горный устав 1654-го. Цепочка логики — четыре звена, каждое законно, каждое задокументировано.

Написала. Перечитала. Добавила примечание из приложения.

Встала. Попросила у архивариуса копию тома 1947 года. Получила — за двадцать кнатков, копирование от руки, стандартная процедура.

Вышла из архива. Поехала к нотариусу.

* * *

Нотариус из Хогсмида — тот самый, пожилой гном в очках — читал её бумаги долго. Снял очки. Протёр. Надел снова.

— Статья одиннадцатая, — произнёс он.

— Да.

— Её никогда не применяли таким образом.

— Один раз применили. В 1945-м. Прецедент в приложении.

— Там другие обстоятельства.

— Аналогичные. Государство изъяло частный актив через уполномоченного и не компенсировало. В 1945-м это был завод. Здесь — зарегистрированный живой инвентарь.

Пауза.

— Если это пройдёт, — сказал он медленно, — долговые обязательства ложатся на Министерство Шеклболта. Долги периода Пожирателей на бюджет новой власти.

— Я знаю.

— Они не захотят.

— Я знаю. Но если не пройдёт, Горный устав 1654-го ложится на меня. Мне нечего терять, кроме поместья и двух тысяч галлеонов.

Нотариус смотрел на неё поверх очков.

— Составите мне ходатайство? — спросила она.

Он составил.

* * *

Ходатайство поступило в Визенгамот в середине сентября. Она его не подавала сама — это сделал нотариус, через официальный канал, с правильными ссылками и правильной формой.

Юристы Визенгамота получили ходатайство. Изучили Акт 1947 года, статью одиннадцатую. Прецедент 1945-го. Цепочку через Акт 1715-го к Горному уставу 1654-го.

Три дня ничего.

Потом — не ответ, а вопрос: «просим уточнить правовую позицию заявителя относительно квалификации действий уполномоченного Министерства (А. Кэрроу) как юридически значимых для целей статьи одиннадцатой».

Она написала уточнение. Нотариус проверил.

Ещё три дня.

Потом её вызвали на предварительную встречу. Не слушание — встреча, неофициально. Старший советник Визенгамота, немолодой человек в сером, сидел прямо, листал что-то перед тем, как поднять взгляд, и этот листаемый текст был явно не её дело.

Он сказал, что правовая позиция статьи одиннадцатой технически применима. Что прецедент 1945-го создаёт рабочую аналогию. Что если Визенгамот признаёт применимость, долговые обязательства шахт переходят на Министерство.

Полина кивнула.

— Министерство Шеклболта, — добавил он, — не имеет бюджетного резерва для покрытия долгов предприятий периода Пожирателей. Это создаёт политическую проблему.

— Понимаю.

— Если же Визенгамот не признаёт применимость, Горный устав 1654-го остаётся в силе и вы несёте ответственность.

— Тоже понимаю.

Он посмотрел на неё. Долго.

— Дело передаётся на пленарное рассмотрение, — сказал он наконец. — Это займёт время.

Она вышла из Министерства, спустилась на улицу. Обычная улица, обычный день. Где-то в архиве пыльного подвала лежал том 1947 года с пятнами на переплёте. Никто не открывал его пятьдесят лет.

Процесс был заморожен.