Разомкнутый Круг (гет)

Они бежали десятью лапами на двоих. Не играя в догонялки, не имитируя охотника и добычу, не соревнуясь. Бежали — вместе, даже если временами один из них оказывался на скачок впереди или чуть отставал. Вместе, даже огибая с разных сторон болотистую поляну — чтобы снова сойтись на другом ее краю. Плечом к плечу.

Лес послушно ложился под упругие подушечки, пел над головами нестройным хором торжества жизни. Дышал. Был. И дышать в унисон — с ним и друг с другом — было единственно хорошо и правильно.

Так, синхронным прыжком, они оказались на берегу маленького озера, прозрачного до черноты, лежащего в лесных ладонях, как капля великаньей слезы. Тварь резко остановилась у воды — и тут же на месте жалохвостой пантеры встала девушка. В той самой рубашке, едва прикрывающей бёдра.

Слепой досадливо цокнул. То, как она перекидывается, сохраняя одежду, не будучи вынужденной перед превращением прятать джинсы по кустам и потом всякий раз искать их (с переменным успехом), было всего лишь ещё одной из многочисленных необъяснимостей, которые окутывали ее, как кокон. Не самой важной, чтобы заострять на этом внимание. Но обидно, что у него самого получалось не так.

Одежду он привычно оставил в домике — не напасешься, если всё время разбрасываться ею в Лесу. Поэтому сейчас он встал с ней рядом, как был, только лишь в собственной коже. Не худшее облачение, чем прочие, так он всегда считал.

В одежде были и минусы. Он мог бы влететь в озеро сразу, с разгону, а Твари пришлось воевать с мелкими верткими пуговицами. Ожидая ее, Слепой присел у берега, коснулся воды пальцами. Круги разошлись — и так же исчезли, словно он только что создал, а потом разрушил с дюжину маленьких миров.

В озеро они вошли вместе, как бежали до этого. Лес за спиной жил своей жизнью — стрекотал, ворочался, перекликался, разнося над гладью немолчную ночную песнь.

Вода без всплеска сомкнулась вокруг щиколоток, обняла колени, захолодила живот. Тварь первой ушла глубже, нырнула — теперь уже с плеском и брызгами. Выскочила, как чертик из табакерки — совсем рядом, откидывая волосы назад, смеясь — лунные высверки на коротких острых клычках. Подплыла вплотную, неслучайно задела его плечом, точно примеряясь. Оттолкнулась и закачалась в воде поплавком, лицом к нему. Слепой поймал её движение, ответил своим, продолжая и завершая композицию.

Иногда Тварь скрывалась на глубине, и он каждый раз откуда-то точно знал, где она вынырнет. Порой уходил под воду сам — и чувствовал её рядом даже с закрытыми глазами: по колебаниям водных токов, малейшему движению ила у дна. Так волки бегут рядом, не глядя ни на другого, ни под ноги, но не ошибаясь с тропой.

Он смотрел на неё — и видел больше, чем тело, дробящее лунный глянец. Видел, как она существует в этом мире: легко, без усилия, будто сама ткань реальности охотно подается под ней. Это дарило спокойное узнавание, не тронутое червяком зависти или тревоги.

В один из разов она вынырнула совсем близко, встала рядом, укрытая водой по ключицы, положила руки поверх его — тоже едва выступающих над поверхностью. Это было ещё одно приглашение, и он на него ответил, задержав пальцы на гладкой спине.

Ни одно слово не нарушило многоголосой тишины Леса. Молчание умело быть гораздо красноречивей.

* * *

Их тени, рождаемые луной, сплетались в густой приозерной траве. В этот раз всё было иначе: без надрыва, без оголенного нерва, без натянутой звенящей струны. В этот раз они впервые по-настоящему узнавали друг друга, знакомились на всех, что ни есть, планах бытия: телами, душами, духом.

На каждое бессловесное «слышишь?..» следовало такое же «слышу!..» — касаниями, откликом на движения, изменением сердечного ритма. На каждое ее безмолвное «веришь?..», чуть задерживаясь, отдавалось его «… верю…». С каждым разом пауза становилась всё короче, «многоточий» всё меньше.

В какой-то момент она перекатилась на спину, увлекая его за собой. Темно и тягуче посмотрела ему, нависшему сверху, в глаза затуманенным, но не рассеянным взглядом.

«слышишь?..» прокатилось мурашками вдоль всего его позвоночника. «слышу…» моментально откликнулся он касанием, намечая на подавшейся навстречу шее укус.

«верю…» сказало ее тело, открываясь, расплавляясь в руках вожака. И она позволила ему вести.

* * *

Приходили в себя медленно, неторопливо, смакуя ощущение между «внутри» и «вовне» на исподволь стынущем берегу. Луна висела над ними низко, громадная, чуть щербатая, с рожденным из пятен кривым и равнодушным лицом. Её свет серебрил выступы, выбелял плоскости и подчеркивал тени во впадинах.

Слепой лежал на спине, отражая глазами серебро, одна рука — под её плечами, пальцы другой зарылись в траву, бессознательно теребя стебельки, отпечатывая фактуру. Впервые за долгое время он не думал, что будет потом. Потом никуда не делось, просто сейчас его вполне устраивало. Тварь примостилась боком, положив голову ему на грудь — так, чтобы слышать сердце. Он чуть опустил голову, коротко мазнул губами по её виску, закрепляя это сейчас.

— Где-то когда-то меня называли Эллиэ, — чертя по его худым рёбрам узоры, сказала Тварь — как будто принесла и положила ему на колени шкатулку с милыми, смешными, но дорогими сердцу секретами.

Его пульс, до того размеренными толчками отдававшийся в пальцах и в прижатой к груди голове, на миг сбился, а потом застучал сильнее, напряженнее, словно рядом возникла неведомая опасность. Он закаменел под ее рукой, челюсть, касавшаяся ее затылка, сжалась.

— Не дергайся так, — слегка усмехнулась она, кладя раскрытую ладонь поверх сердца, чье биение было видно вовне: между рёбрами, сквозь тонкую бледную кожу. — Я наслышана о бытующем в Доме табу на имена. И это не то имя, что пишут в паспорте — какая вообще разница, что и зачем там пишут? Это имя — для тех, кто подошел близко.

— Что оно значит? — переглотнув, уже спокойнее спросил Слепой, вытаивая из камня обратно: точно коварная и слишком конкретная Наружность, уже было показавшись краем, снова отступила в тень.

— Звезда, звёздочка, — снова улыбнулась она и тут же фыркнула. — Звучит как терминальная стадия мании величия, знаю. Но это не я придумала. Меня так назвали, как вы даете всем, кто оказывается в Доме, свои клички. Так что это тоже всего лишь ещё одна кличка, просто чуть ближе лежащая к телу и всему прочему. Ближе, чем имя. Теперь ты ее знаешь.

Вместе с длинным выдохом Слепой про себя примерил названное имя к ней. Оно было мурашечно-точным в своей уместности. Не к патронам, улыбкам-укусам и острым фразам, а к ней такой, теперь. Он осторожно накрыл её руку напротив своего сердца прохладными пальцами, нашел трепетавшую под кожей жилку, задержался.

— Эллиэ, — прошелестел, словно пробуя новое слово не на звук, а на язык. — Хорошее. Как будто для песни. И для памяти. Я буду помнить, кому оно принадлежит, — добавил он, трамбуя в несколько слов и признательность, и осторожность, и обещание не трепать подаренное попусту.

— Если я когда-нибудь пойду смотреть на другие камни и их круги, — начал он снова, когда последний отзвук ранее сказанного истаял под лунным светом, — то буду знать, зачем возвращаться обратно. И куда.

Теперь напряглась Тварь. Рука ее замерла, не бродила больше, выводя зигзаги, потом и вовсе скользнула прочь из-под его.

— Видишь ли, я не из тех, что сидят у окошка, ожидая возвращения своего Улисса из дальнего странствия, — по-прежнему тихо, но не в пример резче прежнего заговорила она. — Я сама в некотором роде Улисс. И моя Итака не в географической точке на карте любого из миров, а в людях. Я возвращаюсь не к островам, но к тем, с кем созвучно рядом.

Слепой не пытался ловить убежавшую руку, привычно приняв это как данность. Всё когда-нибудь уходило от него — всё, что имело значение. Из ее слов зацепилось и врезалось «возвращаться», означавшее, что необходимо сначала уйти.

— Я не… — фраза споткнулась, потом собралась и побежала дальше. — Не собираюсь держать тебя силком.

— Да уж, я заметила, что с просьбами у тебя не очень, — всё так же держа дистанцию, даже немного отползя, чтобы не касаться боком, ответила Тварь. — Ты столько раз повторяешь «я не держу», «я отпущу», на все лады. И только однажды — чтобы я не уходила. Тебе проще стелить и стелить соломку на место ожидаемого падения, чем посмотреть наверх — а есть ли откуда падать? Проще отталкивать самому, чем снова рассыпаться на куски, когда, вольно или невольно, оттолкнут тебя?

Он слушал, глядя куда-то в сторону, в перекрестья лунных теней, будто давая и ей, и себе пространство для манёвра. Слепой умел быть вожаком, умел быть зверем, умел быть тем, кого слушают. Быть тем, кто просит, он не умел.

— Я знаю, — почти прошептал он. — Я знаю, что я это делаю.

— Даже теперь, когда снова всплыло мое приглашение, — продолжала Тварь с раздраженным напором, — ты в первую очередь использовал «я», а не «мы», намереваясь куда-то идти и вернуться, если будет к кому. Но суть приглашения в том, что идут разом — и не важно, на пикник ли, в постель, в иные миры или по жизни. Приглашение, понимаешь? Заведомо парная игра. Никому никого не нужно ждать. Никому — гадать, вернется ли. Плечом к плечу, помнишь?

— Для меня это не метафора, — Слепой наконец повернул голову и посмотрел на неё прямо. — Как и «мы». Это… положение вещей. Когда если шаг — то вместе. Если стоп — то вместе. Если в разные стороны… — плечи слегка проехались по мятой траве. — Значит, в разные.

Тварь перевела дыхание, точно выталкивая из себя досаду, плавно придвинулась обратно, приподнялась на локте, приблизив лицо к его настолько, что глаз у Слепого образовалось целых четыре, и во все четыре она сказала:

— Я никуда не денусь, Слепой. Я пришла к тебе. Глупо было бы разворачиваться на полдороге. У меня много времени, помнишь? Я могу позволить себе быть постоянной. У меня нет валентностей-констант, но… одна жизнь — одна связь. Эта — с тобой и здесь.

Она говорила размеренно, не играя привычно голосом, почти без выражения. Словно впервые была затронута поистине значимая для нее тема. Словно впервые она делилась сокровенным.

— Это твоё про одну жизнь… — помолчав, предельно серьезно ответил Слепой, не разрывая взгляда. — Это страшнее любых клятв. Не знаю уж, сколько их у тебя, у меня она одна. И когда ты так говоришь… я думаю не только: «а вдруг уйдёшь», но и: а вдруг останешься. И вот с этим я как раз не умею.

Слова звучали не тем отстраненным шелестом, каким обычно со стаей говорил вожак. Скорее, тихой голой откровенностью.

— Но я учусь, — он чуть приподнял голову, сокращая расстояние в ноль, лбом уперся в её. — Я не буду делать вид, что мне всё равно. И притворяться, что мне не страшно.

Глаза на секунду закрылись — все четыре, потом распахнулись снова, когда прозвучало без единой соломинки про запас:

— Если ты здесь, то я тоже здесь.

Тварь улыбнулась. С такого ракурса не видно было губ, но — залучились и сузились глаза, приподнялись и без того высокие скулы. В ее улыбке не было ни капли насмешки, ни тени иронии и даже ни грамма чистого веселья. В ней были свет, понимание и толика прозрачной печали.

— Теперь ты расскажешь мне о Самой Длинной? Как всё прошло? Был ты на болотах?

Слепой кивнул, сел, подобрав колени, на мгновенье опустил ресницы, словно опять ловя вязкий щемящий зов.

— Был. И на болотах был. И дальше — тоже. Саара и правда поёт — так, что тянет идти, хоть и понимаешь — не стоит. Я… дослушал. И запомнил. У Горбача есть флейта, ему не составит труда подобрать, если я покажу. Он сыграет по-своему, но оставит главное. Это то, что может сработать на всех, кто способен услышать, когда придет срок. Заменить меня там, где меня одного не хватит.

Слепой не благодарил словами, но тоном — да, насколько он вообще был способен. Потом он продолжил, и тон изменился, стал острее и будто прицельнее:

— А Курильщик оказался Прыгуном, его вышибло — первый раз, это всегда слишком резко. Мало кто бывает готов, тем более такие… Он стал котом, орал так, что у меня до сих пор в ушах стоит. Я не знал, что он Прыгун, — продолжил он, обозначив морщинку между бровей, — но вот ты — знала. И не только это. Ты… сделала что-то, когда мы с ним таскались между «там» и «здесь».

Он умолк, передавая нить разговора Твари. Или Эллиэ. Как обычно, не спрашивал, но давал возможность ответить, если она того захочет. Она задумалась на минутку, собираясь с мыслями, сосредоточенно прикусила губу.

— Ты, наверное, уже понял, что мне известно многое из того, что было, что есть и… что должно быть дальше на этом Круге. Именно что «должно». Как оно было бы без меня. Само мое присутствие здесь, сейчас, с тобой — уже изменение, ведь никакой Круг меня не предусматривал, — Тварь дернула щекой, будто отмахиваясь от чего-то. — Это… как снежный ком — чем дальше катится, тем больше. И по мере нарастания изменений я всё меньше могу ручаться за итог — ведь он может слишком отойти от предписанного. Поэтому я стараюсь не действовать грубо, пока ком не докатится до финала. Давать событиям течь, как им и положено, лишь иногда слегка подправляя русло.

— Значит, ты не толкала, — уточнил как бы про себя Слепой. — Ты подсвечивала. Это… честно. Настолько, насколько вообще можно быть честной, зная наперёд. Ты не отнимала у него выбор. И у меня — тоже.

Тварь вдохнула, покатала воздух внутри, потом медленно отпустила восвояси, откинулась на локтях, лицом в небо.

— Ты и без моего совета оказался бы той ночью на болотах и услышал то, что услышал. Просто не сразу понял, что это важно — и на этом потерял бы много драгоценного времени. Теперь у тебя есть песня, способная провести сквозь все стены и все миры, и Горбач станет Гаммельнским крысоловом — как и должен был им стать. Курильщик же… он точно так же орал бы на Изнанке котом — и даже выбрался относительно сам. Но без тебя он бы так и не осознал, что это и правда было, списал всё на глюк от Стервятникова пойла — ну, ты его знаешь, он всегда горазд рационализировать там, где следовало бы просто принять. А ты без этой вашей встречи так и не понял бы, что он — Прыгун. Необученный, дикий, дурной и слишком много думающий, но — слышащий зов. Ты списал бы его со счетов и даже не попытался позвать за собой — за флейтой! — когда настало бы время выбирать. Вот и все мои изменения. Пока. Что скажешь?

Когда она замолчала, Слепой еще некоторое время сидел не шевелясь, а когда повернулся к ней, во взгляде не было уже ни расслабленности, ни задумчивости. Только спокойная собранность, из которой он принимал решения.

— Курильщика я и правда бы мог пропустить. Слишком умный на свою же голову. Таких в Доме обычно либо не замечают, либо они уходят сами, туда, откуда пришли. Теперь — не пропущу.

Закатывающаяся за деревья луна высветила кривоватую, как обычно, усмешку.

— Если снежный ком катится, я предпочитаю идти рядом, а не ждать, когда накроет. Мне не нравится, когда за меня решают, но когда рядом есть кто-то, знающий маршрут и не волочащий за шиворот — это неплохо. Есть время хотя бы понять, куда наступать. Пока ты так действуешь — я не против изменений. Даже если финал станет другим. Дом всё равно не любит повторений точь-в-точь.

Слепой протянул к ней руку, и Тварь откликнулась, не стала больше отсиживаться в стороне, подлезла под бок. Он обнял ее за плечи и закончил:

— Только одно. Если в какой-то момент ты поймёшь, что ком пошёл не туда, где можно просто «подправить русло»… — фраза повисла, не требуя завершения. — Скажи. Не обещаю, что соглашусь. Но я хочу знать.

Тварь опустила глаза, подбирая слова. Потом снова чуть отодвинулась — но только затем, чтобы выудить из кармана валявшейся рядом рубашки сигареты. Закурила, протянула и Слепому — его пачка осталась в домике вместе с джинсами. И только после этого заговорила:

— Тебе бы не понравился финал в его изначальном виде. Ничего ужасного, нет, — быстро добавила она, — никакого Кровавого выпуска или чего-то вроде. Но лично тебе — пришлось бы не по вкусу. Я не могу пока сказать больше, чтобы не слишком толкать «ком». Но ближе к развязке, если увижу, что всё движется именно к этому, я скажу перед тем, как вмешаться. Обещаю.

Она опасалась, что он слишком хорошо поймет, чем именно ему не понравится сюжет готового Круга. Опасалась, что он наломает дров. Но и не сказать не могла. Честность на честность, открытость на открытость, плечом к плечу.

Слепой выслушал её до конца, не перебивая, даже не двигаясь — только пальцы чуть сжали сигарету на словах про «финал, который ему не понравится».

— Если бы было «ужасно», ты бы не осторожничала. Ты бы просто встала передо мной и сказала: туда нельзя. А тут… — он неопределенно шевельнул кистью. — Тут что-то из разряда «выживешь, но станешь меньше». Такое я не люблю.

— Понимаю, — согласно прижмурилась Тварь, обрушив столбик седого пепла. — И полностью солидарна. Потому и намерена слегка подрихтовать этот финал.

Слепой затянулся, потом согласно и коротко качнул волосами.

— Хорошо. Я принимаю это условие. Ты уже показала, как именно вмешиваешься, это меня устраивает.

Сигарета догорела, он затушил её о камень и посмотрел на Тварь иначе, скидывая личину вожака, возвращаясь в лесное лунное «здесь».

— А теперь… расскажи про то, что ты не договорила. Про миры, которые как камни.

Тварь выдохнула — и напряжение, и дым — улыбнулась, переключаясь.

— Представь мириады звездных точек в ночной темноте. Мириады расходящихся тропок в лесной тиши. Любая точка, любая тропа — мир. Вокруг каждого — свои Круги, свои вероятности. Всё, о чем ты когда-либо читал, всё, о чем мог помыслить — где-то да существует. Миры создаются намерением, и чем сильнее оно, тем полнее и ярче будет звезда, тем прямее тропка. Поначалу — зыбкие, текучие, изменчивые, как Изнанка и даже больше, постепенно они набирают плотности, густоты, настоящести. И со временем твердеют, превращаясь в таких твердокаменных истуканов, как ваша Наружность. Не только ваша — такова судьба любого достаточно старого мира, где люди разучиваются желать. С каким-то раньше, с каким-то позже, это зависит от их структуры и ещё многого другого, но итог один. Но это такие же долгие процессы, как эволюция звёзд, так что на наш век занятных миров хватит.

— Это понятно, — прикрыл он глаза, словно сверяясь с тем внутренним компасом, что всегда безошибочно вел его по Лесу. — Во всяком случае, в целом, по сути. Дом — не центр. Просто удобный перекрёсток. А я… — хмыкнул, — я всегда любил дороги. Хоть ты пока туда и не зовёшь, но они всё равно маячат на горизонте.

— Я зову, — горячо возразила Тварь. — Уже зову, заранее. Просто не прямо сейчас. В разных мирах время течет по-разному, ты это знаешь по Лесу и по Изнанке. Мы здесь которые уже сутки, — ткнула она пальцем в бледно сереющее небо над их поляной, — а в Доме едва закончилась Самая Длинная. Сфинкс пробыл на Изнанке годы, а Дом разменял всего лишь месяц. Нужно немало пошататься по этим тропинкам, чтобы привыкнуть подгадывать день и час. Если мы двинемся в путешествия тотчас, велик шанс, что Вожака не будет на месте слишком долго. Что, вернувшись, ты обнаружишь пустующие стены и разлетевшихся — в лучшем случае — птенцов. Это будет уже не толкнуть снежный комок — обрушить лавину, и чем это обернется ни я и никто не возьмется судить.

— Сейчас — не время, тут ты права, — чуть наклонил голову Слепой. — У меня есть… незаконченные дела. Я не уйду, пока Дом держится на мне, как на костыле.

— Поэтому я зову уже сегодня, с тем чтобы пойти позже, — улыбнулась Тварь. — Когда будут отданы все долги, а время, сколько его ни есть, будет нашим. Ты сам выберешь первую тропу. Я научу тебя не путаться среди них, чуять нужную и всегда находить дорогу обратно. Если ты к тому времени всё ещё захочешь ходить по ним со мной.

Слепой повернулся к ней резко, всем корпусом, как волк.

— Если ты всё ещё будешь звать — я пойду с тобой. Плечом к плечу, — в подтверждение он придвинул ее к себе ближе, так что плечи их снова соприкоснулись. — Учить меня тропам можешь начинать заранее. Я быстро схватываю.

Вторую руку его Тварь взяла и положила себе на колено. Повозила окурком по траве, после, затушенный, сунула обратно в пачку — негоже мусорить в Лесу. Улыбнулась.

— Начну… Скоро.

Она даже предполагала, когда наступит это «скоро»: когда у Слепого оформится план по исходу питомцев Дома. Она знала, к чему он придет и что надумает, но он пока не знал. Он должен дойти до этого сам.