Под присмотром алой луны (гет)

* * *

Ее рыжие волосы походили на расплавленную медь, на шелк, на лунный свет. И, между тем, эта красота была так близко — хочешь, можешь прикоснуться рукой. Он никогда бы не осмелился прикоснуться. Его охватила дрожь благоговения.

«Так странно, — подумал он, — я не боялся, когда она была богиней. Теперь она обычная девушка, а я робею»

Она увидала его и легко, как вспорхнула, поднялась с земли.

— Ну вот и ты! — обрадовалась она.

Голос такой живой, веселый, искренний. Он собирался что-то сказать, но передумал. Просто кивнул. Она все поняла. Она всегда все понимала. Она поманила рукой и побежала. Он — за ней.

Они оказались на краю скалы. Головокружительная высота. Она улыбалась. В глазах — зеленых, ведь у ведьмы обязательно должны быть зеленые глаза — плясали чертики. Она задумала шалость. Совсем обычная девчонка.

— Подожди, я сейчас.

И, хихикая, убежала к скале. Вскоре вернулась. В руках у нее была пара белоснежных лебединых крыльев, только больших очень, как будто…

— Чьи это крылья? — спросил он.

Она расплылась в довольной улыбке. Ничего сверхъестественного, простая улыбка. А он почувствовал, что земля из под ног уходит. Эмоция, похожая на страх. Буря эмоций, не описать. А ведь он так хорошо себя знал, и не думал даже, что можно чувствовать так.

— Пока мои. Но сейчас будут твоими. Дарю! Тебе нравится?

Как эти крылья могут не нравится! Он кивнул головой. Не знал, что говорить. Потом еще несколько раз.

— Они, разумеется, волшебные. Давай помогу надеть?

Он кивнул. Она надела на него крылья.

А следующее, что он почувствовал: он летел. Вниз. Очень быстро.

Если быть точным, падал. А перья на крыльях, опаленные и почерневшие, тлели, оставляя серый след в воздухе.

И земля все приближалась. Приближалась. А на земле ждал Смерть в черной мантии.

* * *

Работа помогала забыть, унять трепещущее, как птица в ладонях, сердце. Последние дни его слишком волновали сны. Он проснулся окрыленным, но это было неправильно. Сладкие грезы не приближали его к цели, а только смущали разум.

Шерсть — в принципе, любая шерсть, мех или волосы, хотя чаще использовалась овечья — была главным компонентом для заклинаний иллюзии, а значит, главным компонентом в плане Рейстлина.

Он осмотрел пустую конюшню. Найти кусочек меха не составило большого труда. Теперь, что было сложнее, нужно было вспомнить волшебные слова, жест…

Вспомнить! Как он мог их вспомнить, если он никогда их не учил. Помнил Рейстлин совсем мало простых заклинаний, остальные нужно было заучивать с книги или свитка непосредственно перед применением. Поэтому он так всегда пекся о сохранности книги заклинаний. Той самой книги заклинаний, которая осталась в доме старосты вместе с другим имуществом и посохом Магиуса. Рейстлин не переживал, что к книге кто-то прикоснется. Все знали, что на ней наложено страшное проклятье. В действительности его, разумеется не существовало. Посох Магиуса вернется к Рейстлину сам, стоит только захотеть. Только пользы от него не слишком много, пока нет книги.

Рейстлин подошел к двери конюшни и негромко постучал. Он был более чем уверен, что его охраняют. Если да — можно будет действовать по плану, нет — он просто вскроет замок и сбежит. Карамон с котом тогда его уж как-нибудь сами отыщут. Откликнулся мальчишеский голос.

— Ты стучишься, что ли?

— Я.

— Чего надо-то? И не думай меня дурить — не выпущу.

— И не собирался. Но мне ведь полагается последняя просьба, не так ли?

— А чего это такое-то?

— Меня повесят. Можно напоследок хоть брата увидеть?

— Зачем?

— Люблю его, жить без него не могу. И кто-то должен позаботится о моей кошке.

— О том жирном котяре?

— О нем.

— Хочешь, я могу позаботится.

— Нет! — отрезал Рейстлин, потом снова перешел на спокойный располагающий тон, — Позовешь моего брата?

— Ты обманываешь меня, — с сомнением сказал мальчик.

Рейстлин по другую сторону двери конюшни закатил глаза: «Как проницательно. Бинго!»

— Если хочешь мы поговорим при тебе.

— Не. Мне брат рассказывал, ты хочешь чтобы я отошел от двери, тогда ты сбежишь.

«Идея богатая, но нет, а ведь это было бы так просто. Что за стражника мне подсунули такого несговорчивого!»

Рейстлин, если хотел, мог быть очень убедительным, но ему не доставляло никакого удовольствия необходимость распинаться перед сопливым малолеткой.

— Тогда скажи кому-нибудь, чтобы он позвал моего брата. Мне не важно как ты это сделаешь, я ничего не задумал. Просто нужно, чтобы Карамон со мной поговорил.

Мальчик вздохнул, выражая покорность судьбе, которая мешает ему и дальше бездельничать в теньке, и крикнул кому-то:

— Приведи здоровяка. Да я почем знаю! Да, ты! Сам бездельник.

У Рейстлина в ботинке был спрятан кусок медной проволоки, которая использовалась для заговора сообщения, одного из тех заклинаний, которые он знал наизусть. Рейстлин размотал проволоку, встал у двери конюшни и стал ждать. В должное время он услышал тяжелые шаги братца. Карамон остановился с другой стороны конюшни и заговорил с мальчишкой-сторожем. Рейстлин не вникал в разговор, ему было безразлично, он колдовал. Обычно такое заклинание требовало видеть цель, но с близнецы Маджере были слишком тесно связаны друг с другом. Еще давно после нескольких экспериментов Рейстлин понял, что конкретно Карамона он может не видеть, чтобы отправить ему тайное послание.

В это время в голове у близнеца должен был зазвучать голос Рейстлина: «Достань мою книгу заклинаний. Четвертая страница. Ее нужно вырвать и как-то закрепить на посохе Магиуса через час. Не позже. Понял?»

«Понял».

У Рейстлина сердце болело от того, что придется рвать книгу, но на данный момент это выглядело довольно целесообразным. Если он выживет — десять таких книг напишет. Не выживет — уже не важно будет насколько цела эта единственная.

Рейстлин скомкал кусочек проволоки. Заклинание оборвалось.

— Братец, что же со мной будет? — спросил он

вслух насмешливо.

— Староста обещал справедливый суд.

Рейстлин сардонически улыбнулся. Ну конечно, справедливый суд.

— Меня повесят или сожгут? Не очень хотелось бы опять гореть. Лучше старая добрая петля. Хотя, знаешь, Карамон, часто шея ломается не сразу и приходится висеть несколько минут, пока не задохнешься. Может попросишь для меня топор? Только проследи, чтобы его наточили хорошенько.

Он мог себе представить, как менялось лицо мальчика. А Карамона, страдальчески побледневшего, он видел также четко, как если бы стоял рядом. Это веселило.

— Вроде, повесят, — сказал братец слабым голосом.

Рейстлин саркастически рассмеялся.

— Ладно, повесят значит повесят! А с телом что планируют делать?

— Не знаю я, Рейст! — не выдержал издевательств близнец, — Я вообще не хочу, чтобы тебя убивали. Будет суд. Да, деревенский, но какой есть. Рейст! — он уже умолял. — Ты ведь ни в чем не виноват. Ты скажешь им, они поверят. Ты ведь умеешь говорить убедительно.

— Умею, — согласился Рейстлин, — но они все равно не поверят. Мальчик, скажи ка, мне поверят если я скажу, что ни в чем не виновен.

— Не-а, не поверят. У нас ой как пиратов не любят! Всех, кого подозревают — вешают. Еще никто не уходил.

— Что и требовалось доказать. Ладно, братишка, не смею больше тебя задерживать. Подозреваю, что общество висельника и юмор смертника тебе не по вкусу. Надеюсь ты простишь мне все грехи, не хотелось бы умирать непрошенным.

— Рейст!

— Что «Рейст»? Знаешь, как надоело умирать!

— Нет, но все равно прекрати. Ты не умрешь! Я обещаю!

— А на корабле ты обещал, что никому не позволишь меня обидеть.

— Рейст, прости. В этот раз точно…

— Иди! — не дал ему договорить Рейстлин.

Послышались шаги: Карамон ушел. Рейстлин принялся ждать.

Через некоторое количество времени, которое он счел достаточно долгим, он призвал посох Магиуса. Тот материализовался у стены конюшни, в золотую драконью лапку был всунут листок бумаги. Рейстлин позволил себе довольную ухмылку, когда страница оказалось действительно той, которая была необходима. Братец со своей частью плана справился отлично.

Рейстлин снова постучал в дверь конюшни.

— Когда будет суд?

— Понятия не имею, но обещали сегодня. Обычно у нас пиратов ближе к закату вешают. Говорят, так символичнее.

— И долго до заката?

— Пара часов, я думаю.

— Скорей бы, — вздохнул Рейстлин, — Не терпится оказаться между небом и землей.

Потом он принялся изучать заклинание. Он использовал его не раз, поэтому с первого прочтения слова четко запечатались в памяти. Рейстлин сложил листок вчетверо и спрятал его в ботинок. Посох Магиуса был аккуратно засыпан старой соломой.

* * *

— Как тебя зовут-то? — спросил староста, когда Рейстлина вывели из конюшни на народный суд.

— Меня не зовут, я сам прихожу, — хмыкнул Рейстлин.

Суд проходил на вытоптанной земляной поляне. Рядом с поляной стоял столб, похожий на фонарный, если не считать небольшого нюанса: фонаря не было. Рейстлин оценил обстановку и сардонически ухмыльнулся.

— Не дерзи мне, а то повесим криво, умирать будешь минут десять, хочешь?

Рейстлин тяжело вздохнул, смиряясь с воинствующим невежеством, пожал плечами.

— Десять минут или одна. Сейчас или потом. А никто ее не минует, даже вы.

Хотелось ребячески показать язык — «а что вы мне сделаете-то?» — но он сдержался.

Взгляд Рейстлина, выражавший философскую задумчивость, наткнулся на Карамона. Тот грыз губы и выглядел очень нервным. Рейстлин ему улыбнулся. Карамон побледнел еще сильнее. Если брат ему улыбался просто так, значит он точно решил умирать. Карамон что-то говорил одними губами. Рейстлин разобрал слово: «пожалуйста».

Вот до чего же странные вокруг были люди! Вешать собирались Рейстлина, а грустили все равно они. И почему, спрашивается, Рейстлину не давали устроить из собственной казни представление. Между прочим, если план не сработает, это будет последнее действие в его жизни. Рейстлин всегда хотел уйти красиво, с огоньком, так, чтобы все запомнили надолго.

Но сегодня, кажется, не судьба.

— Хорошо, этот пират отказывается называть нам свое имя. И, хотя это было частью традиции, будем судить его и без этого. Я сам скажу, что пирата зовут Рейстлин Маджере, — продолжил раздраженный староста. — Пираты терроризировали и до сих пор терроризируют южное побережье Соламнии, нанося деревням, вроде наших любимых Серых Чешуек, непоправимых вред. Все помнят набег, когда увели кузнечиху, обеих дочерей пекаря, а пекарню спалили до тла?

Гомон голосов сообщил, что все помнили.

— Следует ли напоминать, как три года к ряду весь наш урожай сжигали, потому что мы не платили бандитам дань?

Напоминать не следовало.

Потом староста перечислил еще с десяток преступлений. Карамон мрачнел. Рейстлин наслаждался интересной историей. Толпа входила в раж. Наконец староста закончил свой монолог и обратился к Рейстлину:

— Если ли у тебя что-то в свое оправдание?

Рейстлин обвел взглядом своих зрителей, потом посмотрел поверх их голов, зевнул, прикрыв рот изящной золотой ладонью.

— У вашего дома крыша горит, вы в курсе?

Староста проследил за взглядом Рейстлина и вдруг весь обмяк. Поднялась паника. Парень, который следил, чтобы Рейстлин не сбежал, бросился к колодцу, призывая тушить пожар: это был и его дом тоже.

— Пожар!

— Пожар!

— Пожар!

Рейстлин окликнул Карамона. Здоровяк вырвался к нему, ударами кулаков раскидал или отправил в нокаут всех, кто вставал на пути, и братья вдвоем бросились, но не к лесу, а в деревню к коновязи.

Возле лошадей оказался парнишка, поднявший крик, когда увидел беглого «пирата». Рейстлин призвал посох Магиуса, тот послушно материализовался в руках. Юный волшебник приложил парня древком по голове. Тот моментально замолк и сполз по стене. Рейстлин смотрел на него очень удивленно и очнулся только тогда, когда Карамон предложил помочь ему сесть верхом. Рейстлин прошипел недовольное: «Сам справлюсь!»

Братья выводили лошадей дворами. Рейстлин слышал, как звуки паники сменяются удивлением. Карамон оглянулся. Огня больше не было.

— Что ты…?

— Иллюзия. Я сейчас наложу вторую. Где чертов кот?

С крыш, к которым не притронулся ни один язычок настоящего пламени, текла вода. Крестьяне оперативно тушили иллюзорный пожар.

В этот момент с неба в главную улицу ударила молния, а потом прямо из воздуха зазвучал низкий голос.

— Вы собирались убить невинного человека. За то на вашу деревню посылается семь лет несчастий и бед, не будет расти зерно, не будет ловится рыба…

Чертов кот выбежал из-за угла. Карамон спрыгнул с лошади, подхватил животное и, нимало не церемонясь, засунул его под куртку. Кот заорал. Рейстлин сверкнул на обоих: брата и кота глазами, но ничего не сказал. Он вообще не открывал рот.

— …и бабы рожать перестанут, и молока не увидите. Не вздумайте преследовать невинные души!

Голос замолк. Рейстлин перевел на плата полубезумный взгляд. Карамон понял, что действовать сейчас должен он, потому что брат пьян от магии, от своего триумфа, от того, что только что вылез из затянувшейся на шее петли.

Братья гнали коней во весь опор. Куда? Карамон понятия не имел. Лишь бы подальше от всех.