Нейтири: Первая песнь (гет)

Часть первая: Три года

-

Три года — это много. Достаточно, чтобы дерево, посаженное в землю, вытянулось выше твоего роста. Достаточно, чтобы ребёнок, который ещё вчера пускал стрелы в броню от бессильной ярости, стал воином, который знает, куда стрелять и — что важнее — когда не стрелять. Достаточно, чтобы шрамы затянулись, а память о том, как они были получены, превратилась из открытой раны в урок, записанный где-то глубоко внутри.

И одновременно — мало. Потому что за три года ничего не решилось. Равновесие, установившееся после той первой стычки у геликорианового поля, — хрупкое, как корка льда на утреннем ручье, — всё ещё держалось. RDA делала то, что делала всегда: двигалась. Медленно, неумолимо, с методичностью существа, у которого нет ни души, ни совести, а есть только цели и ресурсы для их достижения. Они расчистили ещё несколько участков леса — не священных, но близко. Поставили новую базу — ближе к Дом-Древу, чем хотелось бы. Привезли больше машин. Их гул стал привычным фоном на восточной границе, как шум далёкого водопада, к которому почти привыкаешь — почти.

Но Грейс тогда написала свой отчёт. Тот самый — дисциплинарный, с требованием приостановить работы из-за нарушения протокола переговоров. И отчёт сработал. Не так, как она надеялась, — не остановил их навсегда. Но создал паузу. Бюрократическую, неуклюжую, полную взаимных обвинений и перекладывания ответственности с одного отдела на другой. Эта пауза дала им время. Время дышать. Время тренироваться. Время готовиться к тому, что, как все понимали, рано или поздно придёт.

Потому что время — это не ничто. Время — это единственное, что нельзя купить, занять или украсть. Его можно только использовать.

За эти три года Нейтири выросла. Не просто вытянулась — хотя и это тоже: в семнадцать она была почти такого же роста, как отец, и двигалась с той особой, плавной грацией, которая бывает у людей, чьё тело стало совершенным инструментом. Её косы, заплетённые в сложный узор, который она переняла у матери, были теперь длиннее и тяжелее. Лицо — всё ещё юное, но уже тронутое тем особым выражением, которое бывает у тех, кто слишком рано узнал цену вещей. Лук за плечом был тем же, что и три года назад, — из дерева-жемчуга, сделанный её собственными руками, — но сейчас он сидел в руке иначе. Как продолжение тела. Как часть её самой.

Она стреляла теперь иначе. Не так, как в четырнадцать, — с горячей, слепой яростью, когда каждая стрела была криком. Теперь её выстрелы были точными, холодными, просчитанными. Она знала, куда стрелять — и, что важнее, знала, куда стрелять не нужно. Знала, когда одна стрела в нужное место может сделать больше, чем десять в броню. Знала, что иногда лучший выстрел — это тот, который ты не сделал.

И Цу'тей изменился. Это было заметно не сразу — как замечают не смену сезонов, а постепенное изменение русла реки. Просто однажды Нейтири поймала себя на мысли, что он уже не тот воин, который три года назад на совете кричал: «Мы должны атаковать!» Теперь он говорил меньше. Слушал больше. Его лицо — всё ещё резкое, с теми же шрамами, — стало каким-то другим. Более спокойным. Или, может быть, более усталым.

Однажды после очередного совета — они обсуждали новые машины, которые RDA пригнала к восточной границе, — Цу'тей подошёл к ней. Не сразу: сначала он стоял у огня, слушая, как старейшины спорят о том, какие меры предпринять. Потом, когда все начали расходиться, он подошёл. Остановился рядом с ней — не слишком близко, но и не на расстоянии, которое держат с чужими.

— Камеры на новых машинах, — сказал он без предисловий. — Ты видела их расположение?

— Да. — Нейтири не удивилась вопросу. Она ждала его. — Я летала на разведку два дня назад. Тсейя смог подойти достаточно близко.

— И?

— У старых машин было две камеры: справа и сверху. У новых — три. Добавили ещё одну, снизу, под небольшим выступом брони. Маленькую, почти незаметную. Но она есть.

Цу'тей нахмурился. Он думал — она видела это по тому, как он чуть прикусил нижнюю губу, старая привычка, которую он так и не изжил.

— Значит, от земли тоже нельзя подойти незаметно, — сказал он наконец.

— Нельзя. Они перекрыли слепую зону. Если воин попытается подобраться снизу — камера засечёт его за двадцать метров.

— И что ты предлагаешь?

Нейтири помолчала. Она уже думала об этом — не день и не два. Вся прошлая неделя ушла на то, чтобы прокручивать в голове варианты, рисовать схемы на коре, обсуждать с Тсейя, он не отвечал словами, но она научилась читать его реакцию по тому, как он двигал крыльями — «это возможно» или «это глупо».

— С воздуха, — сказала она. — Единственный вариант — сверху. Тсейя может зайти под таким углом, что камера снизу просто не поймает его в обзор. Он быстрый — у него есть около трёх секунд, пока они заметят и попытаются довернуть камеру. За эти три секунды я успею выстрелить.

— Сверху, под наклоном?

— Да. Угол примерно сорок пять градусов. Если попасть точно в верхнюю камеру — она не просто выйдет из строя сама, она замкнёт всю систему наблюдения. Грейс объясняла, как это работает: у них камеры связаны в единую сеть, и повреждение одной может вызвать сбой во всей цепи. Не всегда, но часто.

Цу'тей смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Она уже привыкла к этому взгляду — он всегда так смотрел, когда она говорила что-то, что требовало перестройки его картины мира.

— Ты это просчитала, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— Да.

— Когда?

— Месяц назад. Когда разведчики доложили, что они пригнали новую партию машин. Я поняла, что старые схемы устарели, и начала работать над новыми.

— Почему не сказала раньше?

— Ты не спрашивал. — Она пожала плечами. — Ты был занят. Совет, патрули, тренировка молодых воинов. Я ждала, когда ты сам подойдёшь.

— Я спрашиваю теперь, — сказал Цу'тей.

— Теперь я отвечаю.

Он чуть усмехнулся — не весело, скорее, признавая какую-то внутреннюю правоту, которую он только что осознал. Потом опустился на корень рядом с ней — без приглашения, но и без неловкости. Они сидели так уже не в первый раз за эти годы.

— Расскажи подробнее, — попросил он. — Углы, скорость, поправка на ветер. Я хочу понять до конца.

— Прямо сейчас?

— Если у тебя есть время.

— Время есть.

Она взяла палку и начала чертить на земле — схему захода, траекторию, расположение камер. Цу'тей слушал, не перебивая, — что для него было почти подвигом. Задавал вопросы — точные, по делу. Один раз даже поправил её: она ошиблась насчёт ветра на той высоте, которую планировала для захода.

— Ты прав, — признала она, когда поняла свою ошибку. — Ветер там другой. Сильнее, чем я думала. Значит, нужно заходить выше.

— Но если выше — ты теряешь скорость на входе. Тсейя не успеет разогнаться до нужной.

— Компенсируем углом. — Она перечеркнула часть схемы и нарисовала новую линию. — Если заходить не прямо, а по дуге, он успеет набрать скорость к моменту выстрела. Вот так.

Цу'тей долго смотрел на схему. Потом кивнул.

— Это работает.

— Да.

— Ты умная.

Нейтири подняла на него глаза. Это было неожиданно — не то чтобы она сомневалась в своих способностях, но Цу'тей никогда не говорил ей таких вещей. Ни разу за все эти годы.

— Ты мог бы сказать это раньше, — заметила она.

— Мог. — Он не отвёл взгляда. — Не говорил.

— Почему?

— Потому что признавать, что кто-то, кто тебя постоянно раздражает, умнее тебя в некоторых вещах, — это трудно. Особенно когда ты первый воин и привык, что ты лучший во всём.

— Я тебя раздражаю?

— Постоянно. — Он сказал это без злости, просто как факт. — Ты говоришь быстрее, чем я успеваю подумать. Ты делаешь выводы раньше, чем я формулирую вопрос. Ты не подчиняешься приказам, если считаешь, что приказ глупый. Ты подвергаешь себя опасности, не спрашивая ни у кого разрешения. И ты почти всегда оказываешься права, что бесит больше всего.

— Это взаимно, — сказала Нейтири. — Ты тоже меня раздражаешь.

— Знаю. Ты говорила. Много раз.

— Но это не противоречит «умная».

— Нет, — согласился он. — Не противоречит. Это вообще разные вещи.

Они посидели молча. Тишина была не неловкой — скорее, задумчивой. Такой, какая бывает, когда два человека, которые долгое время находились в состоянии тихого противостояния, вдруг обнаруживают, что могут сидеть рядом и не испытывать желания спорить.

— Завтра утром, — сказал Цу'тей, поднимаясь. — Покажешь мне с воздуха? На Тсейя.

— Тсейя не возит пассажиров. Ты знаешь это. Он вообще никого не возит, кроме меня.

— Я не пассажир. Я первый воин клана Оматикайя.

— Тсейя, — сказала Нейтири, и в её голосе прозвучала тень улыбки, — реагирует на должности без учёта их важности. Он реагирует на характер. Твой характер ему не нравится.

Цу'тей посмотрел на неё долгим взглядом. Потом сказал — медленно, как будто пробуя слово на вкус:

— Попроси его. Пожалуйста.

«Пожалуйста» от Цу'тея. За все годы, что она его знала, он произносил это слово, наверное, раз пять. Не больше. И каждый раз это было событием.

— Попрошу, — сказала она. — Но не обещаю, что он согласится.

Тсейя, против ожиданий, не возражал. Когда Нейтири на следующее утро объяснила ему — не словами, а образами через цэ'вилу, — что этот нави полетит с ними, он только дёрнул крылом и издал звук, который она перевела как: «Ладно, но только один раз, и пусть не хватается за мой гребень». Цу'тей держался за гребень. Тсейя терпел.

Нгуро, наблюдавший за этим с нижнего корня, заметил:

— Либо Тсейя становится мудрее с возрастом, либо Цу'тей становится менее невыносимым. Не знаю, какой вариант предпочтительнее.

— Может быть, оба, — сказала Нейтири.

— Может быть. — Нгуро постучал тростью по корню. — В любом случае, это интересно наблюдать.

— Ты всегда находишь, за чем наблюдать.

— В мои годы, — сказал Нгуро, — развлечений осталось немного. Еда, сон, разговоры с умными людьми и наблюдение за тем, как молодые воины пытаются договориться друг с другом. Не отнимай у старика последнюю радость.

— Ты не старик. Ты просто... опытный.

— «Опытный» — это вежливое слово для «старый». Я знаю. Я сам его придумал.

Грейс за эти три года тоже изменилась. Не внешне — аватар менялся медленно, почти незаметно, и она выглядела так же, как в тот день, когда впервые пришла в Дом-Древо. Но внутри — что-то стало другим. Более тяжёлым. Более усталым. И одновременно — более точным, как будто три года на Пандоре, три года между молотом RDA и наковальней клана, убрали всё лишнее и оставили только суть.

Она продолжала писать отчёты. Продолжала отправлять их своему начальству — подробные, с графиками, с данными, с неопровержимыми доказательствами того, что каждая новая скважина разрушает нейронную сеть на десятки метров вокруг. Их продолжали игнорировать. Иногда приходил ответ — стандартная отписка, сухая и безличная, как машинное масло. Иногда не приходило ничего. Грейс читала эти отписки, аккуратно складывала в папку, она была человеком, который любит порядок даже в хаосе и продолжала писать.

— Почему ты не остановишься? — спросила её Нейтири однажды. Они сидели в лаборатории Грейс — той самой, под навесом у южного корня, — и Грейс только что получила очередной отказ на очередной запрос.

— Потому что если я остановлюсь, — сказала Грейс, не поднимая головы от прибора, — это будет значить, что они победили. Не в войне — в чём-то другом. В чём-то более важном.

— В чём?

— В способности человека сохранять убеждения, когда это трудно. — Грейс наконец оторвалась от прибора и посмотрела на Нейтири. — Я начала это не для того, чтобы победить. Я начала это, потому что это правда. Правда не перестаёт быть правдой от того, что её никто не слушает. Она просто становится правдой, которую никто не слушает. Это грустно, но это не отменяет её существования.

Нейтири задумалась над этими словами. Потом сказала:

— Нгуро говорит то же самое. Только другими словами.

— Твой Нгуро — очень мудрый человек. Я бы хотела как-нибудь с ним поговорить. По-настоящему, не через тебя.

— Почему не поговоришь?

— Потому что я до сих пор не знаю, как к нему подойти. Он смотрит на меня так, как будто видит насквозь, и это... немного пугает.

— Он на всех так смотрит. Привыкай.

Их партнёрство за эти годы стало чем-то большим, чем просто дружба или сотрудничество. Они работали вместе — странная пара: учёный с Земли, вооружённый приборами и данными, и воин-нави, вооружённый луком и связью с Эйвой. Нейтири приносила Грейс то, что чувствовала через нейронную сеть, — описывала словами ощущения, которые не поддавались измерению: «Вот здесь, у восточного ручья, сеть стала тоньше. Как будто вода уходит из земли, и корни больше не могут пить». Грейс переводила это в данные, которые можно было использовать в отчётах: «Падение биоэлектрической активности на 37 процентов в секторе семь, корреляция с работой буровой установки номер четыре». Это был медленный, кропотливый процесс — как строить мост между двумя языками, на которых никто, кроме них двоих, не говорил.

Нгуро однажды сказал:

— Вы с Грейс — как два охотника, которые охотятся по-разному, но на одного зверя. Ты идёшь по следу чутьём и интуицией. Она идёт по тому же следу с приборами и расчётами. Но след — один.

— И что это за зверь? — спросила Нейтири. — RDA?

— Нет. — Нгуро покачал головой. — RDA — это не зверь. Это скорее... погода. Стихия. С ней нельзя сражаться, как со зверем. Зверь, на которого вы охотитесь, — это правда. Вы обе хотите, чтобы правда о том, что здесь происходит, стала известна. Ты — через Эйву и связь с лесом. Она — через свои отчёты и данные. Разные методы. Одна цель.

— Это поэзия или наблюдение?

— В мои годы, — сказал Нгуро, — это одно и то же.

— Ты повторяешься. Ты уже говорил это.

— Хорошие мысли стоят повторения. Плохие — тоже, к сожалению. Но эту я считаю хорошей, так что повторю ещё раз, если понадобится.

Свадьба Сильванин и Цу'тея — или, точнее, ритуал соединения, как это называлось у Оматикайя, — произошла за полгода до того дня. Это было не пышное торжество в человеческом смысле — у нави вообще не было пышных торжеств. Но это было красиво. Той особенной, строгой красотой, которая бывает у вещей, где нет ничего лишнего.

Мо'ат вела ритуал. Она была в полном облачении цахик — с ритуальной росписью на лице, с травами, сплетёнными в венок, с голосом, который в такие моменты становился глубже и ниже, как будто говорила не только она, но и сама Эйва через неё. Лес был свидетелем — они стояли на поляне у Древа Душ, и корни дерева слабо светились в такт словам, которые произносила Мо'ат. Эйва тоже была свидетелем — незримая, но ощутимая каждой клеткой.

Нейтири стояла рядом с сестрой — как и положено младшей сестре на таком ритуале. Она видела лицо Сильванин в профиль: спокойное, сосредоточенное, с тем самым выражением глубокого внутреннего равновесия, которое было у неё всегда. И видела Цу'тея — он стоял напротив, и его лицо было напряжённым, как перед боем, но в глазах было что-то, чего Нейтири раньше не замечала. Может быть, страх. Может быть, надежда. Может быть, и то, и другое.

Когда они соединили свои цэ'хэйлу — медленно, торжественно, без спешки, — Нейтири увидела, как что-то изменилось в лице Цу'тея. Не грандиозное, не драматическое. Просто — мелькнуло в уголке глаза, на долю секунды. Как будто он услышал что-то, чего не слышал раньше. Как будто Сильванин — через эту новую, только что созданную связь — сказала ему что-то, что он понял только сейчас.

После ритуала, когда все начали расходиться — старейшины к своим разговорам, молодёжь к костру, Эйтукан и Мо'ат к своим обязанностям, — Нейтири нашла сестру. Сильванин стояла у края поляны и смотрела на Древо Душ. Её лицо было всё таким же спокойным, но теперь к этому спокойствию прибавилось что-то ещё — какая-то новая глубина, как будто она только что обрела дополнительное измерение.

— Ну? — сказала Нейтири, вставая рядом.

— Ну, — ответила Сильванин.

— И как?

— Хорошо.

— Это всё? «Хорошо»? Ты только что соединила свою цэ'хэйлу с человеком на всю жизнь, и всё, что ты можешь сказать, — это «хорошо»?

— Да.

— Почему?

Сильванин помолчала. Потом повернулась к сестре, и в её глазах — на секунду, только на секунду — мелькнуло то самое выражение, которое она всегда прятала под спокойствием. Выражение глубокого, тихого, запредельно личного счастья.

— Потому что некоторые вещи становятся меньше, когда их слишком много описываешь, — сказала она. — Как если бы ты попыталась нарисовать ветер. Можно показать, как он колышет листья, но сам ветер нарисовать нельзя. Вот это — как ветер. Я могу сказать тебе, что чувствую, но слова будут меньше, чем само чувство. А я не хочу, чтобы оно становилось меньше.

— А если не описывать?

— Тогда оно остаётся таким, какое есть. — Сильванин снова посмотрела на Древо Душ. — Громким. Очень громким.

Нейтири уставилась на неё.

— Громким? Ты всегда говорила, что у тебя всё тихо. Под поверхностью. Медленно. Глубоко.

— Я думала, что так будет. — Сильванин чуть улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которая была её эквивалентом громкого смеха. — Но ошиблась. Это первый раз за долгое время, когда я ошиблась в чём-то важном. И знаешь — это приятно. Приятно обнаружить, что ты не знала чего-то о себе. Что ты способна на большее, чем думала.

Нейтири обняла её — быстро, крепко, без предупреждения. Сильванин на секунду замерла, она никогда не была любительницей объятий, но потом обняла в ответ.

— Это очень хорошо, — сказала Нейтири куда-то в плечо сестры. — Что громко. Очень-очень хорошо.

— Да. — Сильванин чуть сжала её плечи. — Это хорошо.

— Цу'тей знает?

— Что — знает?

— Что ты называешь это «громко».

— Нет. Это между мной и Эйвой. — Она чуть помолчала. — И тобой теперь.

— И мной, — подтвердила Нейтири.

Они постояли так ещё немного — две сестры на поляне у Древа Душ, старшая и младшая, цахик и воин. А потом разошлись по своим делам, потому что жизнь продолжалась, и у каждой были свои обязанности.

А потом — в один из дней, который начался совершенно обычно, без всяких предзнаменований, — всё изменилось.

Это было три года спустя после того первого столкновения у геликорианового поля. Три года тишины и действий. Три года подготовки, разведок, тренировок. Три года, за которые все научились жить в состоянии хрупкого равновесия — и почти забыли, что равновесие никогда не бывает вечным.

-

Часть вторая: День

-

Утро началось как обычно. Не было ни зловещих знаков в полёте птиц, ни тревожных снов, ни предчувствий через Эйву. Просто утро — одно из многих. Туман стелился в нижнем ярусе леса, густой и белый, как молоко, скрывая корни деревьев. Птицы-глашатаи орали своё бесконечное приветствие новому дню. Где-то вдалеке, у общего костра, уже пахло дымом и жареным мясом — охотники вернулись с ночной вылазки и готовили завтрак. Дом-Древо дышало — медленно, глубоко, как огромное спящее животное, которое ещё не до конца проснулось.

Сильванин ушла рано. Не одна — с небольшим отрядом: Тиар, двое молодых воинов из тех, кого Цу'тей тренировал последний год, и девушка-разведчик по имени Сею, тихая и быстрая, как тень. Они направлялись на северную границу — туда, где последнюю неделю охотники замечали незнакомые следы. Не машин — машин там не было, те шли с востока. Людей. В масках, в полном снаряжении, с приборами. Они ходили по лесу, что-то измеряли, что-то записывали. Для чего — было непонятно, и именно эта непонятность тревожила больше всего.

Нейтири встретила сестру у южного корня, когда та проверяла снаряжение. Сильванин стояла, прямая как струна, и осматривала свой лук — тот самый, который она сделала много лет назад под руководством Нгуро и который с тех пор ни разу её не подводил. Её лицо было спокойным и сосредоточенным — обычное лицо Сильванин перед выходом на задание.

— Осторожно, — сказала Нейтири, подходя.

— Всегда, — ответила Сильванин, не поднимая головы.

— Сильванин.

— Что? — Она наконец оторвалась от лука и посмотрела на сестру.

— Правда осторожно. Не как всегда. Ещё осторожнее. — Нейтири сама не знала, почему говорит это. Никакого предчувствия не было — она бы заметила, Эйва бы предупредила. Но что-то заставляло её быть настойчивее обычного.

Сильванин смотрела на неё с тем выражением терпеливой нежности, которое говорило: «Ты повторяешь это каждый раз, когда я ухожу». И одновременно — «Я слышу тебя, и это важно для меня».

— Правда осторожно, — сказала она. — Тиар со мной. Сею знает эти места как свои пять пальцев. Мы не будем рисковать без нужды. Просто посмотрим — и вернёмся.

— Когда?

— К вечеру. Может, раньше. Не жди меня к ужину — если задержимся, я пришлю Сею с донесением.

Она закинула колчан за плечо — привычным, машинальным жестом, — и повернулась к отряду, который ждал у края площадки.

— Сильванин, — окликнула её Нейтири.

Сестра обернулась.

— Я люблю тебя. — Нейтири сказала это просто, без пафоса, как говорят очевидную вещь, которую просто давно не произносили вслух.

Сильванин чуть улыбнулась — той самой, редкой, драгоценной улыбкой.

— Я знаю, — сказала она. — Я тоже.

И ушла. Отряд скрылся в лесу — пять фигур, одна за другой, — и через минуту их уже не было видно за деревьями. Нейтири постояла ещё немного, глядя им вслед, а потом пошла заниматься своими делами. День был обычный, и у неё было много обычных дел.

Первая половина дня прошла как обычно. Тренировка с луком на верхних корнях — она выпустила пятьдесят стрел, сорок восемь попали в цель. Разговор с Нгуро о новых следах на восточной опушке — не тех, что смотрела Сильванин, а других, появившихся прошлой ночью. Нгуро предполагал, что это разведчики RDA, и советовал усилить патрули. Нейтири согласилась и обещала поговорить с Цу'теем.

Потом пришла Грейс — с новыми данными о нейронной сети. Она была возбуждена и говорила быстрее обычного: её приборы зафиксировали необычную активность в корнях у северной границы, что-то похожее на стрессовую реакцию, но другой природы, чем от машин. Нейтири выслушала, задала несколько вопросов, обещала проверить через Эйву при следующей возможности. Договорились встретиться вечером и сравнить наблюдения.

Обычный день. Обычные дела. Обычные разговоры.

Первый сигнал пришёл около полудня.

Нейтири была на нижних корнях, когда услышала крик. Не человеческий — икраний. Высокий, резкий, тревожный, совсем не похожий на обычные звуки, которые издавали икраны. Она подняла голову — и увидела Тирей.

Серебристая самка летела над Дом-Древом. Не спокойно, как она летала обычно, когда сопровождала Сильванин. Не деловито, как на охоте. Она летела кругами — большими, неровными, сужающимися, — и её крик повторялся снова и снова. Высокий, пронзительный, полный того, что у икранов заменяло панику.

Без всадника.

Нейтири смотрела на неё — и время вдруг замедлилось. Так бывает в моменты, когда сознание ещё не хочет принимать то, что тело уже поняло. Тирей без Сильванин. Икран, который никогда не покидал свою всадницу, — летает одна, кругами, с этим криком. Это могло означать только одно.

Она позвала Тсейя — не голосом, а тем внутренним импульсом, который был их общим языком. Он прилетел быстрее, чем когда-либо, — как будто почувствовал что-то в её зове, какую-то ноту, которой раньше не было. Она вскочила на него, даже не заметив этого движения, и они поднялись в воздух.

— Тирей, — сказала она вслух, хотя та не могла её слышать на таком расстоянии. — Покажи мне. Где она?

Тирей сделала ещё один круг — и полетела на север. Тсейя последовал за ней. Они летели быстро, очень быстро — Тсейя, казалось, понимал всё без слов. Ветер свистел в ушах, слёзы выступили на глазах от скорости, но Нейтири не моргала. Она смотрела вперёд — туда, куда вела Тирей.

Лес под ними был знакомым. Вот старая сосна с раздвоенной вершиной. Вот поляна, где они с Конто когда-то нашли гнездо. Вот ручей, через который они переходили вброд. Все эти места были частью её жизни — частью их общей жизни с Сильванин. И сейчас она летела над ними, и что-то внутри неё сжималось всё сильнее.

Они нашли их через двадцать минут. Тирей снизилась и начала кружить над небольшой поляной у северной опушки. Нейтири увидела сверху: несколько фигур на земле, одна лежит, остальные стоят. Тиар. Он стоял — и по тому, как он стоял, она уже всё поняла. Потому что люди, у которых всё хорошо, не стоят так.

Тсейя пошёл на посадку — резко, как он всегда садился, когда был взволнован. Нейтири соскочила с него, даже не дождавшись, пока он полностью сложит крылья. Её ноги коснулись земли, и она побежала — не шла, именно побежала, чего не делала никогда, потому что воин не бежит, воин идёт быстро и ровно. Но сейчас она была не воином. Она была сестрой.

Тиар шагнул ей навстречу.

— Нейтири...

— Где она? — Голос прозвучал резче, чем она хотела. Но она не могла иначе.

— Здесь. — Он повернулся и пошёл вперёд, показывая дорогу. — Идём.

Они прошли через небольшую рощицу — несколько деревьев, кусты, корни. Нейтири видела краем глаза: двое молодых воинов сидели у большого валуна, живые, целые. Сею — она держалась за плечо, и сквозь пальцы сочилась кровь, но она была жива. Она шла за Тиаром — потому что он шёл дальше.

— Что случилось? — спросила она. Её голос звучал глухо, как будто сквозь толстый слой ткани.

— Люди в масках. Не аватары — настоящие люди, в полном снаряжении. Мы думали, это разведчики, — хотели просто понаблюдать, отметить, куда идут. Но они нас заметили. У них было оружие — не такое, как наши луки. Другое. Стреляет быстро, много, без перерыва.

— Автоматическое.

— Не знаю этого слова. Но оно стреляет быстро. — Тиар остановился у старого дерева, чьи корни образовывали естественное укрытие. — Сильванин велела нам уходить. Мы отходили — она прикрывала. Стреляла из лука, дала нам время. А потом...

Он не договорил. Нейтири обошла его — и увидела.

Сильванин лежала у корня. Тиар и остальные сделали всё, что могли: положили её правильно, на спину, руки сложены на груди. Лук лежал рядом — тот самый, который она проверяла сегодня утром. Стрелы были собраны в колчан. Всё было на своих местах — так, как если бы она просто спала.

Нейтири остановилась.

Это лицо она знала лучше, чем своё собственное. Своё лицо видишь в отражениях — в воде, в гладкой коре дерева-зеркала, в стёклах приборов Грейс. Оно всегда немного другое, искажённое поверхностью. А лицо Сильванин она видела прямо, каждый день, с той первой минуты, когда открыла глаза в этом мире. Каждую чёрточку. Каждую тень. Каждое движение редкой улыбки. Тот крошечный шрам на левой щеке — от осколка коры, три года назад, во время их первой разведки, — который она заметила первой и который Сильванин не показывала никому.

Сейчас лицо было спокойным. Умиротворённым. Таким, каким оно бывало, когда Сильванин спала, — а она умела спать так, будто это было искусство: ровно, глубоко, без сновидений.

Но это было не сон.

Нейтири знала это через Эйву — раньше, чем через глаза. Она чувствовала это с того самого момента, как Тирей появилась над Дом-Древом, — просто не позволяла себе осознать до конца. Сеть вокруг Сильванин была другой. Не разорванной — цахик не уходят из Эйвы резко, их связь глубже, она держится дольше. Но уже отдалённой. Как звук, который ещё слышен, но уже за горой. Как свет звезды, которая уже погасла, но её лучи всё ещё летят к тебе.

Она сделала шаг вперёд. Ещё один. Опустилась на землю — прямо на мох, не чувствуя ни влаги, ни холода. Села рядом с сестрой. Взяла её руку в свою.

Рука была холодной. Не ледяной — времени прошло немного, — но уже другой температуры. Не той, которая бывает у живого. Это было самое страшное — не лицо, не закрытые глаза, не тишина. А температура. Потому что температура не лжёт.

— Сильванин, — сказала она.

Лес молчал. Птицы — даже они замолчали, как будто знали.

— Сильванин.

Тиар стоял позади. Она слышала его дыхание — неровное, прерывистое. Он не уходил. И правильно делал.

Нейтирин сидела и держала руку сестры. И внутри неё было тихо. Не потому что не было боли — боль была, огромная, как гора, она просто ещё не добралась до поверхности. А потому что сначала пришла тишина. Та самая, которая бывает после очень громкого звука, когда уши ещё не отошли. Пространство, в котором ещё нет слов. Есть только факт — и ты внутри этого факта.

— Как быстро? — спросила она. Голос был чужим — ровным, как у человека, который говорит со дна колодца.

— Быстро, — ответил Тиар. — Она не страдала. Я был рядом.

— Ты видел?

— Да.

— Хорошо. — Она не знала, почему сказала «хорошо». Это было глупое слово в такой момент. Но оно вырвалось само. — Хорошо, что не страдала.

Она замолчала. Тиар тоже молчал. Время текло мимо — она не знала, сколько его прошло. Может быть, минута. Может быть, десять.

— Нейтири, — начал Тиар.

— Подожди, — сказала она. — Дай мне минуту. Одну минуту.

Он замолчал.

Она закрыла глаза. И — не думая, не решая, просто потому что это было единственное, что имело смысл, — направила своё внимание внутрь, в Эйву. В ту связь, которая всё ещё пульсировала вокруг сестры. Не чтобы удержать — удержать было невозможно, она знала это. Просто чтобы быть рядом. Проводить. Пока ещё есть кого провожать.

Сильванин уходила в Эйву. Не резко — медленно, как она делала всё в жизни. Как засыпала: не проваливалась в сон, а погружалась в него, слой за слоем, глубже и глубже. Как думала: не спеша, основательно, добираясь до самой сути. С той глубиной, которая была в ней с рождения. Она не была поверхностным человеком — даже в детстве, даже в мелочах. Она всегда шла вглубь. И сейчас она уходила в самую большую глубину из всех возможных.

Нейтири чувствовала это — не мысли, не слова, а просто присутствие. Угасающее, как последние угли костра, которые уже не горят, но ещё тёплые, если поднести руку. И в этом угасании — последнее, что она почувствовала: узнавание. Как будто Сильванин, уже почти полностью в Эйве, почувствовала её рядом. Не удивилась. Не обрадовалась. Просто — узнала. Как узнают того, кто всегда был частью твоей жизни.

«Я здесь», — сказала Нейтири беззвучно, тем местом, которым говорят с Эйвой. «Я с тобой. Ты не одна».

Ответа не было — и не могло быть. Но что-то изменилось. Какое-то последнее тепло — не физическое, другое, — прошло через их связь. Как будто кто-то очень тихо сказал: «Знаю».

И потом — тишина.

Нейтири открыла глаза. Рука Сильванин всё ещё была в её руке — холодная, чужая. Но что-то изменилось. Присутствие ушло. Совсем. Осталось только тело — оболочка, которая больше не была ею.

Она отпустила руку. Положила её аккуратно, так же, как она лежала раньше. Потом встала — медленно, как встают люди, которые несут что-то очень тяжёлое, но невидимое.

— Теперь, — сказала она Тиару, и её голос был ровным, как натянутая тетива. — Теперь можешь говорить.

— Мы можем нести её, — сказал он. — Домой.

— Да. Правильно. Несите.

-

Часть четвёртая: Песнь

-

Она началась не потому, что Нейтири решила петь. Она не принимала такого решения. Она вообще в тот момент не принимала никаких решений — они принимались где-то помимо неё, в том глубоком месте, куда сознание не добирается.

Просто в какой-то момент — когда Тиар и Сею подняли тело Сильванин и начали нести его через лес, когда Тсейя летел над ними, медленно, как никогда в жизни, когда лес вокруг молчал, потому что даже птицы чувствовали, что происходит что-то важное, — из горла Нейтири вышел звук.

Тихий. Низкий. Не похожий ни на что, что она издавала раньше. Это не было пение в обычном смысле — не мелодия, которую она выучила в детстве, не ритуальная песнь, которой её учила мать. Это было что-то другое. Что-то, что шло из того же места, откуда приходит плач, — но по дороге превратилось в другое.

Песнь Прощания у Оматикайя не была фиксированной. Не существовало «правильных» слов или «правильной» мелодии. Каждый раз, когда кто-то уходил в Эйву, песнь рождалась заново — из того, что было между поющим и ушедшим. Основа была одна: ты говоришь тому, кого потерял, о том, что было. Не о том, что могло бы быть — это остаётся для плача, который придёт позже. А о том, что уже случилось и теперь принадлежит вечности. Потому что то, что было, — остаётся. В Эйве. В памяти. В корнях дерева, у которого вы сидели. В воздухе над поляной, где вы смеялись.

Нейтири пела. Голос её звучал тихо, но он проходил сквозь лес, как вода проходит сквозь землю. Она пела о том, как они учились ходить по корням Дом-Древа: Сильванин — первой, как всегда, спокойно и уверенно; она — следом, падая и вставая, падая и вставая, а сестра стояла рядом и ждала, не говоря ни слова, просто ждала. Она пела о пучке листьев па'листе, который всегда лежал в сумке Сильванин, — на всякий случай, потому что Нейтири всегда падала, и кому-то нужно было обрабатывать её разбитые колени. Она пела о Первом Слушании — как ей было страшно, как она кричала, и как Сильванин не сказала «не бойся», а просто стояла рядом и держала за руку всю обратную дорогу.

Она пела о Малом западном костре — их тайном убежище, куда они приходили, когда нужно было поговорить без чужих ушей. О нантанге, который однажды пришёл и поспал у огня и ушёл, не попрощавшись, — и Сильванин тогда сказала, что это грубо, а Нейтири ответила, что это честно. О прыжке с корня — ночью, тайком, когда никто не видел. О том, как цахик, которую все считали серьёзной и сдержанной, прыгала с корней просто потому что могла, и Нейтири была единственной, кто знал об этом.

Она пела о шраме на левой щеке — от осколка коры, который прилетел во время их первой разведки. О том, как Сильванин не хотела показывать его другим — «Если я говорю о каждой царапине, меня перестают воспринимать всерьёз». О том, как Цу'тей помогал ей убирать травы после совета — молча, без слов, — и как она потом сказала: «Он увидел меня. Не цахик. Меня».

Она пела о том дне, когда Сильванин рассказала ей о соединении с Цу'теем. О слове, которое она произнесла: «Громко». «Неожиданно громко». О том, как она удивилась этому — она, которая всегда всё про себя знала, вдруг обнаружила, что способна на большее.

И она пела об Эйве. О том, что Эйва — это не конец. Что смерть — это не исчезновение, а превращение. Что Сильванин теперь там — в корнях, в нитях, в том огромном, что соединяет всё живое. Что она теперь часть всего — и поэтому её нельзя потерять до конца. Можно только перестать видеть её лицо и слышать её голос. Но сама она — остаётся.

Лес слушал. Птицы замолчали — не в страхе, а в почтении, как замолкают, когда происходит что-то важное, что требует тишины. Ветер улёгся — даже он, вечный бродяга, остановился. Биолюминесцентные нити на корнях ближайших деревьев стали ярче — не сильно, едва заметно, но те, кто умел видеть, заметили. Эйва принимала песнь. Не отвечала — она никогда не отвечала словами. Но слушала. Внимала. Впитывала.

Нейтири чувствовала это. Через свою связь с сетью она ощущала, как её голос расходится по корням — медленно, как круги на воде от брошенного камня, достигая всё более дальних деревьев. Как они слышат. Не слова — деревья не понимают слов. Но чувство. Намерение. Любовь.

Тиар за её спиной опустился на колено. Потом Сею. Потом молодые воины. Они не пели — они не знали слов, это была её песнь, её и Сильванин. Но они были здесь — на коленях, с опущенными головами, — и это было их участие. Их способ сказать: мы с тобой.

Песнь длилась долго. Нейтири не знала, сколько времени прошло. В такие моменты время ведёт себя иначе — оно не течёт, а стоит, или течёт в другом направлении, или разбивается на капли, каждая из которых — целая вечность. Она просто пела, пока слова не кончились. Пока всё, что нужно было сказать, не было сказано.

А потом наступила тишина. Не пустая — полная. Насыщенная. Как земля после дождя: всё впитано, всё на своих местах.

Нейтири в последний раз коснулась руки сестры — и отпустила. Встала. Повернулась к Тиару.

— Домой, — сказала она. Голос был ровным. Она сама удивилась этому.

Тиар посмотрел на неё — и кивнул.

-

Часть пятая: Возвращение

-

Они вернулись в Дом-Древо к середине дня. Солнце уже перевалило за полдень, и свет стал мягче, золотистее. Тени от корней сделались длиннее, а биолюминесцентные нити на стенах Дом-Древа начали проявляться — пока ещё бледные, но уже заметные.

Весть пришла раньше них. В маленьком клане, где все знают всех, новости распространяются быстро — как пожар в сухой траве. К тому моменту, когда отряд показался на тропе, ведущей к Дом-Древу, у южного корня уже стояли. Не толпа — Оматикайя не толпились, это было не в их природе. Просто — несколько десятков фигур, молчаливых, неподвижных, стоящих по краям пути. Они пришли сюда сами, без приказа, без объявления. Просто — пришли. Потому что так делают, когда теряют своего.

Тирей всё ещё летела над Дом-Древом. Она уже не кричала — голос, наверное, сел. Но продолжала кружить — большими, медленными кругами, как будто ждала, что её всадница сейчас выйдет и позовёт её.

Мо'ат стояла у центрального входа — там, где главный корень расходился натрое, образуя что-то вроде естественной арки. Она не двигалась. Просто стояла и смотрела на приближающийся отряд. И по её лицу — по тому, как она стояла, как держала руки, как смотрела, — Нейтири поняла: она уже знает. Знала, наверное, с того самого момента, как Тирей появилась над Дом-Древом. Знала — и ждала.

Отряд остановился. Тиар и Сею несли тело Сильванин — осторожно, бережно, как несут спящего ребёнка. Они опустили его на мох у корня. Отступили на шаг.

Мо'ат подошла. Медленно — но без колебаний. Она шла к своей старшей дочери, и в этой походке было что-то от ритуального танца — плавное, неизбежное, как движение небесных тел. Опустилась рядом с ней. Долго смотрела на её лицо — на спокойное, умиротворённое лицо, которое даже после смерти сохранило то выражение глубокого внутреннего равновесия, что было у Сильванин при жизни.

Потом подняла руку — медленно, почти торжественно — и коснулась щеки дочери. Того самого места, где был шрам. Её пальцы — старые, узловатые, пахнущие травами, — замерли на секунду. И опустились.

Нейтири смотрела на мать. Мо'ат подняла глаза — и их взгляды встретились. В этот момент между ними не было слов — да они и не были нужны. Слова были бы меньше того, что происходило. Просто — взгляд. Мать и дочь. Обе потеряли: одна — дочь, другая — сестру. Обе чувствовали одно и то же — и по-разному одновременно.

Мо'ат встала. Повернулась к людям, которые стояли вокруг. Их стало больше — пока она стояла на коленях у тела дочери, подошли остальные. Воины. Охотники. Женщины. Старики. Все, кто был в Дом-Древе.

— Оматикайя, — сказала Мо'ат. Голос её был тихим — но в этой тишине он прозвучал так, как звучат самые важные вещи: не громко, а глубоко. — Сильванин те Цкаха Мо’ат’ите, цсахик нашего клана, старшая дочь вождя, ушла в Эйву. Она защищала нас. Она слышала Эйву чище, чем большинство из нас умеет. Эйва приняла её — я чувствую это.

Молчание.

— Сегодня ночью, когда стемнеет, — ритуал. У Древа Душ. Все, кто хочет проводить её, — приходите.

Люди начали расходиться — тихо, без лишних слов. Сегодня слов было уже достаточно.

Мо'ат повернулась к Нейтири. Они стояли друг напротив друга — мать и дочь, обе прямые, обе сильные, обе сломленные горем, которое они не позволяли себе показывать. Слова не шли — и они не пытались их найти. Вместо этого Мо'ат сделала шаг вперёд и взяла Нейтири за руку. Просто — взяла. Крепко. Тепло.

Нейтири не убрала руку.

Они стояли так — молча, вдвоём, посреди опустевшей площадки, — пока вокруг кипела жизнь, пока Тирей делала свои бесконечные круги в небе, пока лес шумел своим вечным шумом, который никогда не останавливается, что бы ни случилось.

Потом пришёл Эйтукан. Он вышел из Дом-Древа — огромный, прямой, с лицом, которое было маской спокойствия, но Нейтири видела, чего ему стоила эта маска. Он подошёл к ним. Остановился. Положил свои огромные руки им обеим на плечи — одну на плечо жены, другую на плечо дочери. И замер.

Они стояли — трое. Там, где ещё сегодня утром было четверо. И это молчание — троих у входа в дом, под деревом, которому было много тысяч лет, — было самым громким звуком, который Нейтири слышала в своей жизни.

-

Часть шестая: Ночь ритуала

-

Ночью был ритуал. Нейтири запомнила его не целиком — некоторые вещи не живут в памяти как последовательность событий. Они остаются фрагментами: картинками, ощущениями, вспышками света и тени.

Древо Душ — огромное, светящееся, невозможное. Тысячи светящихся нитей, свисающих с ветвей, мягко пульсирующих голубовато-белым светом. Семена — атолфонит, «белые странники», — медленно плывущие в воздухе, как подводные медузы в океанском течении. Их было больше обычного, намного больше, и они не просто плыли — они кружили, как будто знали.

Мо'ат — в полном ритуальном облачении, с лицом, расписанным узорами, которые Нейтири видела всего несколько раз в жизни. Она вела ритуал, и её голос звучал низко и глубоко, как гул самой земли. Она говорила слова, которые Нейтири знала наизусть, — потому что Мо'ат учила её всему. Потому что когда-то — давно, в другой жизни — предполагалось, что она станет следующей цсахик.

Цу'тей — он стоял в первом ряду собравшихся, прямой, как копьё, и его лицо было каменным. Но Нейтири видела его руки: он сжимал цэ'хэйлу в кулаке, и костяшки пальцев побелели от напряжения. Это было единственное, что выдавало его. Всё остальное — идеальный контроль. Первый воин не плачет. Но его кулак сжимался так, что Нейтири казалось: он раздавит собственную цэ'хэйлу.

Нгуро — он стоял рядом с ней, чуть позади. Не говорил ни слова. Просто был. И этого было достаточно. Иногда присутствие — это единственное, что может дать один человек другому.

Момент, когда Мо'ат соединила цэ'хэйлу Сильванин с корнем Древа Душ — последний раз, чтобы отпустить. И через всю сеть — через Эйву, через корни, через нити, через всё, что соединяло этот лес в одно целое, — прошла волна. Нейтири почувствовала её всем телом — не боль, не радость, а что-то третье, что включало в себя и то, и другое, и было больше их обоих. Как будто что-то огромное и тёплое прошло сквозь неё — и ушло глубже, в землю, в корни, в то место, откуда всё начинается и где всё заканчивается.

Сильванин. Уже не здесь. Уже там. Но — есть. Другая. Часть всего.

Это было последнее, что Нейтири запомнила ясно. Остальное — туман. Не плохой туман, не мучительный. Просто — туман.

После ритуала, когда большинство уже разошлось — кто к своим камерам, кто к общему костру, чтобы помолчать вместе, — Нейтири сидела у Малого западного костра. Одна.

Огонь горел — тот самый, который горел всегда. Который не гас никогда. Она смотрела на него и думала: сколько всего он видел. Сколько разговоров. Сколько слёз. Сколько раз она и Сильванин сидели здесь — по обе стороны этого маленького пламени, — и говорили о важном, и молчали о ещё более важном, и смеялись над всякой ерундой, как могут смеяться только люди, которые знают друг друга всю жизнь.

Нгуро ушёл около часа назад. Он посидел с ней немного — молча, потому что слова были не нужны, — а потом поднялся и сказал: «Иди домой. Поспи». Она ответила: «Скоро». Он посмотрел на неё — долгим, внимательным взглядом, который видел больше, чем она хотела показывать, — и ушёл. Без спора. Потому что понял: «скоро» — не скоро.

Мо'ат пришла, когда ночь уже перевалила за середину. Нейтири услышала её шаги — мягкие, почти неслышные, как у всех цахик, — и не обернулась. Мо'ат вошла в углубление между корнями. Постояла секунду, глядя на дочь. Потом опустилась рядом — медленно, потому что годы брали своё, а сегодняшний день был из тех, что забирают годы вперёд.

— Мама, — сказала Нейтири.

— Да.

— Садись. Там удобнее — у стены, где корень выгибается.

— Я уже сижу.

— Хорошо.

Они замолчали. Огонь горел. Где-то далеко, в лесу, перекликались ночные птицы — те, что не боялись темноты.

— Нейтири, — начала Мо'ат.

— Подожди.

— Нейтири...

— Мама. — Нейтири не повернула головы. — Дай мне ещё минуту. Одну минуту.

Мо'ат замолчала.

Минута прошла. Потом ещё одна. Нейтири смотрела в огонь и думала о том, что этот огонь горел, когда Сильванин была жива, и продолжает гореть сейчас. Что он будет гореть завтра, и послезавтра, и всегда. Что это несправедливо — что огонь продолжается, а человек нет, — и в то же время это правильно. Потому что если бы всё останавливалось со смертью, мир бы давно погас.

— Говори, — сказала она наконец.

— Ты знаешь, что я скажу.

— Знаю. Ты скажешь, что клану нужен цакрем, ученица тцахик. Что я знаю ритуалы и молитвы. Что я слышу Эйву лучше, чем кто-либо, кроме тебя. Что я — последняя, кого учили всему этому. Что это моя обязанность.

Мо'ат помолчала.

— Ты знаешь, — сказала она. — Ты всегда знаешь, что я скажу.

— Я знаю тебя. Ты моя мать.

— Тогда ты понимаешь, что это необходимо.

— Понимаю.

— Тогда...

— Мама. — Нейтири наконец повернулась и посмотрела на неё. — Я не буду.

Тишина. Такая глубокая, что слышно было, как угли потрескивают в очаге.

— Нейтири...

— Не сейчас. — Голос Нейтири был ровным, но в нём звучало что-то, чего Мо'ат не слышала раньше. Не упрямство — упрямство было старым знакомым. А твёрдость. Та твёрдость, которая бывает, когда человек говорит из самого центра себя. — Не сегодня. Не завтра. Может быть — потом. Когда придёт время. Ты сама говорила — помнишь? — Эйва говорит, когда нужно. Не мы решаем, когда. Она.

— Клан не может ждать...

— Клан может. — Нейтири смотрела на мать прямо, не отводя глаз. — Ты — тцахик. Ты не ушла никуда. Ты жива — ты здесь, передо мной. Ты можешь вести их, как вела все эти годы. Никто не справится с этим лучше тебя.

— Мне нужен преемник. Ты знаешь это. Если со мной что-то случится...

— Мама. — В голосе Нейтири была та самая твёрдость, которая заставила Мо'ат замолчать. — Она умерла сегодня. Моя сестра. Твоя дочь. Умерла сегодня. Дай мне скорбеть. Дай мне хотя бы это.

Молчание. Долгое. Очень долгое.

Мо'ат смотрела на дочь — и что-то в ней менялось. Та часть её, которая была тцахик, — планирующая, думающая о будущем клана, о преемниках и ритуалах, — она отступила. А вперёд вышла другая часть. Мать. Женщина, которая сегодня похоронила своего первенца.

— Хорошо, — сказала она.

— Хорошо?

— Хорошо. — Мо'ат смотрела в огонь. — Скорби. Столько, сколько тебе нужно. Я не буду торопить.

— Ты не сердишься?

— Нет. — Она покачала головой. — Я хотела бы сердиться — это было бы легче. Злость — она простая. Она даёт энергию. Но я не могу. Ты права.

— Я права в том, что мне нужно время, или в том, что клан может подождать?

— В обоих. — Мо'ат чуть усмехнулась — горько, без веселья. — Я говорила тебе, что клан не может ждать. Это было... неправильно. Я думала как тцахик. Не как мать. Иногда эти две роли противоречат друг другу.

— Ты ошибаешься редко.

— Да. Но когда ошибаюсь — стараюсь признавать быстро. Долгое непризнание только увеличивает ошибку.

— Сильванин говорила то же самое. Ну, почти.

— Да. — Мо'ат посмотрела в огонь. — Она вообще много чего говорила — правильного. Я только сейчас начинаю понимать, насколько она была мудра. Не для своих лет — вообще. Просто — мудра.

— Она говорила, что вместе мы — полная цакрем. Что я слышу людей, а она — Эйву. И что по отдельности мы — половины.

— Она была права. — Мо'ат помолчала. — Но половина — это не ничто. Половина — это больше, чем у многих.

— Это не значит, что я должна быть цакрем. Прямо сейчас.

— Нет. Не значит. — Мо'ат вздохнула. — Я даю тебе время. Не знаю, сколько. Но — столько, сколько тебе нужно.

— Спасибо.

Они сидели у огня — мать и дочь. Огонь горел. И в его пламени — если смотреть достаточно долго, если уметь видеть, — можно было разглядеть лица тех, кого больше нет. Не в смысле призраков. В смысле — памяти. Память тоже часть Эйвы. Тоже не умирает.

-

Часть седьмая: После

-

Цу'тей пришёл к ней на следующее утро. Ранним — до рассвета, когда небо только начало светлеть на востоке, а птицы ещё не проснулись. Нейтири сидела у северного корня — того самого, с которого открывался вид на небо, — и смотрела на Тирей.

Серебристая самка всё ещё летала. Она уже не кружила над Дом-Древом — теперь она сидела на верхнем корне, на том самом месте, где Сильванин всегда садилась на неё перед полётом. Сложила крылья. Неподвижная. Ждущая. Как будто не понимала, почему её всадница не приходит.

Цу'тей сел рядом — без единого слова. Просто опустился на корень и стал смотреть туда же, куда и она.

Они сидели долго. Небо медленно светлело. Первые птицы начали пробовать голоса — робко, неуверенно, как будто понимали, что сегодня не обычное утро.

— Тирей, — сказала Нейтири наконец. — Она всё ещё ждёт.

— Икраны долго не верят, — ответил Цу'тей. — Они чувствуют связь. Когда связь обрывается, они не понимают — почему. Им нужно время.

— Она улетит?

— Да. Рано или поздно. Когда поймёт, что никто не придёт. Но это может быть долго.

— Долго — это сколько?

— Не знаю. — Цу'тей покачал головой. — Никто не знает. У каждого икрана по-своему. Некоторые улетают через несколько дней. Некоторые остаются на месяцы. А некоторые... некоторые возвращаются в горы и больше никогда не спускаются к людям.

Нейтири смотрела на Тирей. Серебристая самка сидела неподвижно, и её глаза — большие, янтарные — смотрели куда-то вдаль.

— Цу'тей, — сказала она.

— Что.

— Тебе больно.

Он не ответил. Но и не стал отрицать.

— Я знаю, что это такое, — продолжала она. — Когда теряешь кого-то, кто был частью тебя. Я знаю — сейчас, сегодня. Не понаслышке.

Долгое молчание.

— Да, — сказал он наконец. Голос был низким, почти шёпотом. — Мне больно. Я не показываю этого — не умею. Но — да.

— Она говорила мне. Про вас.

— Что именно?

— Что когда вы соединили цэ'хэйлу — это было громко. Она не ожидала. Думала, что будет тихо, как всё у неё. А оказалось — громко. И она была рада этому.

Цу'тей молчал. Его лицо не изменилось — но что-то в нём сдвинулось. Какая-то крошечная трещина в той каменной маске, которую он носил.

— Она не говорила мне этого, — сказал он.

— Нет. Это было между ней и Эйвой. И мной. Но я подумала — ты должен знать. Что для неё это было... настоящим. Большим. Что ты был для неё важен — по-настоящему важен.

— Спасибо, — сказал он. Слово далось ему с трудом — как будто он доставал его откуда-то из глубины, куда редко заглядывал.

— Это её слова были. Не мои.

— Знаю. Но всё равно — спасибо.

Нейтири кивнула. Они снова замолчали. Тирей на верхнем корне чуть шевельнула крылом — и снова замерла.

— Цу'тей, — сказала Нейтири.

— Что ещё.

— Она хотела девочку. Когда думала о детях. Она говорила — хочет дочь. Чтобы задавала вопросы, на которые нет ответов. Чтобы сама искать эти ответы и не находить — и продолжать искать.

Он долго молчал. Потом спросил:

— Почему ты рассказываешь мне это сейчас?

— Потому что она не успела рассказать тебе сама. А ты должен знать. Это часть того, какой она была.

Он ничего не ответил. Но его плечи — широкие, воинские — чуть опустились. Совсем немного. Почти незаметно. Но Нейтири заметила.

— Она говорила о тебе, — сказал он через некоторое время.

— Когда?

— Всегда. Постоянно. — Он чуть усмехнулся — не весело, а так, как усмехаются воспоминаниям. — «Нейтири заметила бы это раньше меня». «Нейтири сказала бы иначе». «Нейтири не боится — она просто идёт и делает». Иногда меня это раздражало.

— Меня бы это тоже раздражало.

— Но она была права. Ты действительно замечаешь больше. И не боишься. Или боишься, но всё равно делаешь.

— Это называется «упрямство». Не «храбрость».

— Она называла это «слышанием». Она говорила — ты слышишь людей лучше, чем она слышит Эйву. И что вместе вы — полная цакрем. Одна слышит мир, другая — людей. И только вдвоём вы — целое.

Нейтири молчала. Слова сестры — переданные через Цу'тея, через этот неожиданный, хрупкий мост, который возник между ними, — дошли до неё по-новому. Как будто Сильванин говорила с ней сейчас — через него. Через память. Через Эйву.

— Я не знаю, что буду делать без её половины, — сказала она наконец.

— Я тоже. — Цу'тей смотрел на Тирей. — Я тоже не знаю.

Рассвет развернулся полностью. Солнце поднялось над кронами, и его лучи упали на верхний корень, где сидела Тирей. Серебристая самка на мгновение стала золотой — как будто Сильванин на прощание коснулась её своим светом.

— Цу'тей, — сказала Нейтири.

— Что.

— Позаботься о ней. О Тирей.

— Я не умею обращаться с чужим икраном. Особенно с таким — она всегда была дикой, даже с Сильванин.

— Не надо уметь. Просто — позаботься. Корми её. Будь рядом. Она — часть того, что было. Часть Сильванин. Если ты будешь рядом с ней — может быть, ей будет легче.

Цу'тей долго смотрел на серебристую самку. Потом кивнул.

— Хорошо. Я попробую.

— Этого достаточно.

— Ты думаешь, Сильванин попросила бы об этом?

— Я знаю. — Нейтири встала. — Она любила Тирей. Не так, как мы любим друг друга, — по-другому. Но любила. И она бы хотела, чтобы о ней позаботились.

— Тогда я позабочусь.

Нейтири постояла ещё немного. Потом повернулась и пошла — к Дом-Древу, к своим обязанностям, к жизни, которая продолжалась. А Цу'тей остался сидеть у северного корня — рядом с Тирей, которая всё ещё ждала.

-

Часть восьмая: Разговор у костра

-

Нгуро пришёл в полдень. Нейтири была в своей камере — той самой, которую они делили с Сильванин с детства. Она сидела на своей подстилке и смотрела на другую — пустую, нетронутую. Ту, на которой ещё вчера спала её сестра.

Он вошёл без стука — он никогда не стучал. Сел рядом — прямо на пол, что для его старых костей было подвигом. Она знала, что ему неудобно, но он не жаловался. Не сегодня.

— Нейтири, — сказал он.

— Нгуро.

— Как ты?

Она задумалась. Вопрос был простым — и невозможным.

— Не знаю ещё, — честно сказала она. — Пока — просто есть. Дышу. Двигаюсь. Говорю с людьми. Но внутри — как будто всё застыло. Как река зимой: сверху лёд, а внизу ещё течёт, но медленно.

— Это нормально. Это пройдёт.

— Я знаю. Ты говорил мне это, когда я была маленькой и падала с корней. «Пройдёт». И проходило. Но сейчас — по-другому. Сейчас это не синяк. Это... — она запнулась, подбирая слово, — пространство. Там, где она была, теперь пусто. И я не знаю, как заполнить эту пустоту. И надо ли заполнять.

— Не надо, — сказал Нгуро. — Не заполняй. Пустота, которая остаётся после тех, кого мы любили, — это не враг. Это доказательство, что они были. Если бы ты могла просто заполнить её чем-то другим — значит, они не были по-настоящему важны.

— Значит, я должна научиться жить с этой пустотой?

— Да. Это трудно. Очень трудно. Но возможно.

— Как долго?

— Я не знаю. Никто не знает. Это у каждого своё.

— Ты говоришь это каждый раз, когда я спрашиваю о времени. «Никто не знает».

— Потому что это правда. — Нгуро чуть пожал плечами. — Я мог бы соврать и сказать «год» или «два». Было бы легче? Может быть. Но это была бы неправда. А неправда не помогает. Она только откладывает настоящее на потом. А с настоящим лучше иметь дело сейчас.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что я стар и опытен. И знаю, что откладывание — это враг. Особенно когда речь идёт о том, что болит. Отложенная боль не уходит. Она ждёт.

Нейтири замолчала. Она смотрела на пустую подстилку. Та была аккуратно застелена — Сильванин всегда была аккуратной. Подушка из мха, одеяло из мягкой шкуры, маленький мешочек с бусинами, которые она перебирала, когда думала. Всё на своих местах. Как будто она просто вышла — и сейчас вернётся.

— Нгуро, — сказала она.

— Что.

— Ты говорил, что твой икран, Куто, умер двадцать лет назад. Как долго у тебя было вот это? — Она показала на грудь, на то место, где ощущалась пустота. — Ощущение, что чего-то не хватает.

Нгуро задумался. Его пальцы рассеянно постукивали по набалдашнику трости.

— Долго, — сказал он наконец. — По-разному. Сначала — очень сильно. Каждый день, каждый час. Я просыпался и первым делом думал о нём. Ложился спать — и думал о нём. Потом — реже. Потом — ещё реже. Боль не ушла — она изменилась. Перестала быть острой и стала... глубокой. Как старый шрам: не болит, но знаешь, что он есть.

— Это помогает — знать, что станет легче?

— Не сейчас. Сейчас тебе от этого знания ни жарко ни холодно. Но потом — поможет. Когда-нибудь ты проснёшься и поймёшь, что первая мысль была не о ней. Что ты вспомнила о завтраке, о тренировке, о том, что Тсейя ждёт. И это будет не предательство — это будет жизнь. Жизнь продолжается. Она всегда продолжается. Даже когда кажется, что она должна остановиться.

— Сильванин бы сказала то же самое.

— Она была мудрой. — Нгуро кивнул. — Мудрее меня в некоторые моменты.

— Ты никогда не признаешь, что кто-то мудрее тебя.

— Признаю. Просто редко. Это должно быть заслужено.

Нейтири чуть улыбнулась — впервые за эти долгие, бесконечные сутки. Улыбка вышла бледной, едва заметной, но она была.

— Мама хочет, чтобы я стала цакрем, — сказала она. — Говорит, клану нужен преемник.

— Знаю.

— Ты думаешь, я должна?

Нгуро долго молчал. Потом сказал:

— Это вопрос, на который можешь ответить только ты. Не я. Не Мо'ат. Не Эйтукан. Ты.

— Но ты можешь сказать, что ты думаешь.

— Я думаю, — медленно проговорил он, — что быть цакрем — это не только знать ритуалы и слышать Эйву. Это ещё и хотеть этого. Хотеть стоять на месте и слушать и передавать услышанное другим. Если ты не хочешь — ты не должна. Не потому что не справишься — справилась бы, я знаю. А потому что это будет не твоя жизнь. Это будет жизнь, которую ты живёшь за кого-то другого. А это неправильно.

— Сильванин хотела. Она говорила, что это её природа — слушать и ждать.

— Да. Это было её. А ты — это ты. Ты не обязана быть ею. Ты обязана быть собой.

— Мама дала мне время. Сказала — скорби, сколько нужно.

— Это хорошо. Используй это время.

— Для чего?

— Для скорби. — Нгуро посмотрел на неё. — Не откладывай её. Не прячь. Проживи. Это единственный способ сделать так, чтобы она стала частью тебя — и перестала быть всем.

— Это звучит как что-то, что сказала бы Сильванин.

— Я у неё учился. — Он чуть улыбнулся. — Она была хорошим учителем. Хотя сама об этом не знала.

Нейтири посмотрела на него. Старый, морщинистый, с неизменной тростью, с глазами, которые видели столько всего, что другому хватило бы на десять жизней. Он был здесь — с самого начала. С её первого крика. И он продолжал быть здесь сейчас, когда ей казалось, что мир разваливается на части.

— Нгуро, — сказала она.

— Что.

— Ты устал сегодня?

— Немного. Ночь была долгой.

— Ложись здесь.

— Нейтири...

— Ложись. — Она подвинулась, освобождая место на своей подстилке. — Просто — рядом. Мне нужно, чтобы кто-то был рядом.

Нгуро помолчал. Потом — осторожно, с привычным скрипом старых костей — лёг. Не на подстилку — прямо на мох, рядом.

— Неудобно, — проворчал он.

— Мне сейчас тоже многое неудобно. Потерпи.

— Это другое. У тебя душа болит — это святое. А у меня спина. Спина — это не святое. Это просто старая спина.

— У тебя всё старое. Ты не жалуешься обычно.

— Я не жалуюсь. Я констатирую факты. Это разные вещи.

— Разные вещи, — повторила Нейтири. И впервые за эти сутки в её голосе прозвучало что-то похожее на прежнюю Нейтири. — Ты повторяешься.

— Хорошие фразы стоят повторения. — Нгуро устроился поудобнее, насколько это было возможно. — Спи. Или просто лежи. Иногда тело отдыхает, даже если голова нет.

Они лежали — старый охотник и молодая воительница, — и над ними, на стенах камеры, мерцали биолюминесцентные нити. Дом-Древо дышал — медленно, глубоко, как огромное живое существо. И в этом дыхании — если прислушаться, если уметь слышать — была новая нота. Новая нить в огромной сети. Тонкая, глубокая, своя.

Сильванин.

-

Эпилог: Что было потом

-

Из памяти Нейтири, сохранённой в Эйве:

«Через три дня мама снова пришла ко мне. Мы сидели у Малого западного костра — того самого, где всегда. Она не говорила о цакрем. Не спрашивала, готова ли я. Просто сидела и смотрела в огонь.

Потом сказала: «Эйва показала мне кое-что сегодня утром».

Я спросила: «Что?»

Она сказала: «Тебя. Не как цакрем — просто тебя. Идущую вперёд».

Я подумала. «Куда?» — спросила я.

«Не знаю ещё», — сказала мама. — «Эйва не показала. Просто — ты идёшь. И это было... хорошо. Так как должно быть».

Я ничего не ответила. Мама не ждала ответа. Мы сидели у огня — того самого, который горел всегда.

Потом, позже, я стала цакрем. Мама была права — это было в моей природе, как она и говорила. Но не тогда. Тогда я была просто Нейтири — которая потеряла сестру и сидела у огня и учила себя быть с пространством, которое осталось.

Нгуро говорил: хорошие ответы приходят из правильного места. Правильное место — это то, где правда.

Моя правда в тот момент была: я скорблю. Я позволила себе это.

Сильванин, думаю, одобрила бы. Она всегда говорила — честность важнее удобства. И если ты не можешь быть честным с собой — с кем ты вообще можешь быть честным?

Это была она. Это останется ею — в Эйве, в корнях, в огне, который не гасили никогда, в том месте, где по ночам цакрем тайком прыгает с корня просто потому что может.

Я слышу её. Не всегда. Но иногда — когда лес очень тихий и я очень внимательна. Это не слова. Просто — присутствие. Как тепло от огня, который уже не видишь. Но знаешь, что он есть.»

Продолжение следует ....