Нейтири: Первая песнь (гет)

Часть первая: Три года тишины и действия

Три года — это много и мало одновременно.

Много — потому что за три года Нейтири выросла из четырнадцатилетнего подростка, стрелявшего стрелами в броню от гнева, в семнадцатилетнего воина, который стрелял уже иначе: точно, холодно, с пониманием того, куда и зачем. Много — потому что за три года RDA сделала то, что делала всегда: двигалась. Медленно, методично, с той настойчивостью существа, у которого нет эмоций, только цели и ресурсы для их достижения. За три года они расчистили ещё несколько участков. Поставили новую базу — ближе, чем прежняя. Привезли больше машин.

Мало — потому что ничего не решилось. Потому что равновесие, которое установилось после геликорианового поля — хрупкое, как лёд в конце зимы — всё ещё держалось. Потому что Грейс написала свой отчёт, и он создал паузу, и пауза создала что-то вроде переговорного процесса, который ни к чему не вёл, но давал время. Потому что время — это не ничто.

За три года изменился Цу'тей.

Нейтири замечала это постепенно — как замечают медленные изменения в знакомом пейзаже: не в какой-то конкретный день, а вдруг обнаруживаешь, что что-то другое, и не можешь точно сказать когда.

Он стал меньше говорить на советах.

Это само по себе было событием — Цу'тей всегда был из тех, кто говорит много и уверенно, чья речь была точной и быстрой, как его движения в бою. Теперь он говорил меньше. Слушал больше. И иногда — очень редко — задавал вопросы. Настоящие вопросы, не риторические: «Что, если мы попробуем так?» вместо «Мы сделаем так».

Однажды после совета он подошёл к Нейтири.

— Камеры на новых машинах, — сказал он. — Ты видела расположение?

— Да. В прошлый раз — справа и сверху. У новых — добавили третью. Снизу.

— Значит, от земли тоже нельзя подойти незаметно.

— Нельзя.

— Что делать?

Нейтири думала.

— С воздуха, — сказала она. — Тсейя может зайти так, что камера снизу не поймает угол. Стрела — сверху, под наклоном. Если попасть точно — слепнет вся система, не одна камера.

Цу'тей смотрел на неё.

— Ты это просчитала?

— Да.

— Когда?

— Месяц назад. Когда они привезли новые.

— Почему не сказала раньше?

— Ты не спрашивал.

— Я спрашиваю теперь, — сказал Цу'тей.

— Теперь отвечаю.

Он смотрел на неё — тем взглядом, который она уже умела читать хорошо. В нём было несколько слоёв: сверху — оценка, как воин оценивает информацию. Под ней — что-то ещё, что было там уже давно и о чём Сильванин говорила год назад у малого костра.

— Хорошо, — сказал он. — Расскажи подробнее.

— Сейчас?

— Если время есть.

— Есть.

Они сидели на нижнем корне и Нейтири объясняла — углы, расстояния, скорость Тсейя на заходе. Цу'тей слушал — не перебивал, что было необычно. Задавал точные вопросы. Один раз поправил её — о ветре на той высоте, которую она планировала для захода, он знал лучше по своему опыту.

— Ты прав, — сказала Нейтири, когда поняла. — Ветер там другой. Нужно выше.

— Но выше — меньше скорость на входе.

— Компенсируем углом. — Она перерисовала схему, которую чертила палкой на земле. — Вот так.

Цу'тей смотрел на схему.

— Это работает, — сказал он.

— Да.

— Ты умная.

Нейтири посмотрела на него — не ожидала.

— Ты мог сказать это раньше.

— Мог. — Он не отвёл взгляда. — Не говорил.

— Почему?

— Потому что признавать умных людей, которые тебя раздражают — трудно.

— Я тебя раздражаю?

— Постоянно.

— Это взаимно.

— Знаю. — Цу'тей. — Это не противоречит «умная».

— Нет, — согласилась Нейтири. — Не противоречит.

Они сидели — без следующего слова, потому что слово было бы лишним. Потом Цу'тей встал.

— Завтра утром, — сказал он. — Покажешь мне с воздуха? На Тсейя.

— Тсейя не возит пассажиров.

— Я не пассажир. Я первый воин.

— Тсейя на это, — сказала Нейтири, — реагирует без учёта должностей.

Цу'тей смотрел на неё секунду.

— Попроси его, — сказал он. — Пожалуйста.

«Пожалуйста» от Цу'тея было — редкостью.

— Попрошу, — сказала Нейтири.

Тсейя не возражал. Что было, по словам Нгуро, «или признаком мудрости, или признаком того, что Тсейя тоже растёт».

— Они оба растут, — сказал Нгуро.

— Я слышу это.

— Это хорошо?

— Это, — сказал Нгуро, — долгосрочно хорошо. Краткосрочно — интересно наблюдать.

— Нгуро.

— Что?

— Иди смотри за чем-нибудь другим.

— Нейтири, — сказал Нгуро, — в мои годы развлечения ограничены. Не отнимай у старика радость.

--

Грейс за три года тоже изменилась.

Не внешне — аватар менялся медленно. Но внутри — что-то в ней стало другим. Более усталым. Более точным одновременно. Как будто три года на Пандоре сделали с ней то, что делают с хорошими людьми в трудных местах: убрали лишнее и оставили существенное.

Она продолжала писать отчёты. Их продолжали игнорировать.

Она продолжала учить детей. Детей становилось меньше — родители забирали их, когда напряжение росло. Нейтири не приходила на уроки — но они всё равно встречались. Почти каждый день. Говорили о растениях и о нейронной сети и о том, что происходит. Нейтири приносила ей данные — то, что чувствовала через Эйву, переводя в термины, которые Грейс могла использовать в отчётах. Грейс давала ей информацию об RDA — то, что могла дать, то, что не было закрытым.

Это было странное партнёрство — если называть вещи своими именами.

Однажды Нгуро сказал:

— Вы с Грейс — как два охотника, которые охотятся по-разному, но на одного зверя.

— Этот охотник — RDA?

— Нет. — Нгуро. — Этот зверь — правда. Вы оба её ищете. С разных сторон.

— Это поэзия или наблюдение?

— В мои годы — одно и то же.

— Нгуро.

— Что?

— Ты повторяешься.

— Хорошие мысли стоят повторения. Плохие тоже, к сожалению.

--

А потом — в один из дней третьего года — Сильванин провела ритуал соединения с Цу'тей.

Нейтири была там.

Ритуал соединения у Оматикайя был из тех, о которых говорят «простой и полный» — как говорят о вещах, которые настолько правильны, что лишнее в них невозможно. Мо'ат вела. Лес был свидетелем. Эйва — тоже.

Нейтири смотрела, как Сильванин и Цу'тей соединяли свои цэ'хэйлу — медленно, без торопливости, с тем серьёзным достоинством, которое было у обоих.

И в момент соединения — что-то изменилось в лице Цу'тея.

Нейтири видела это отчётливо — стояла достаточно близко. Это не было большим движением. Просто — что-то мелкое и важное, в самом уголке глаза. Как будто он услышал что-то, чего не слышал раньше. Как будто Сильванин — через Эйву, через цэ'вилу которое создавалось в этот момент — сказала ему что-то, что он понял только сейчас.

После ритуала — когда все разошлись — Нейтири подошла к сестре.

— Ну? — сказала она.

— Ну, — сказала Сильванин.

— Как?

— Хорошо.

— Это всё?

— Нейтири.

— Сильванин. Ты только что соединила цэ'хэйлу с человеком навсегда. Это всё, что ты скажешь — хорошо?

— Да.

— Почему?

— Потому что, — сказала Сильванин, и в её голосе было то редкое тёплое, которое она обычно не давала наружу, — некоторые вещи становятся меньше, когда их слишком много описываешь.

— А если не описывать?

— Тогда они остаются такими, какими были.

— Какими?

Сильванин посмотрела на неё — тем взглядом, который у неё появлялся очень редко: полным, без контроля, просто — она.

— Громкими, — сказала она тихо. — Неожиданно громкими.

Нейтири смотрела на сестру.

— Я думала, ты говорила — тихо.

— Я думала тоже.

— И?

— И ошибалась. — Сильванин. — Это первый раз за долго, что я ошиблась о чём-то важном. Это приятно, как ни странно.

Нейтири обняла её — быстро, крепко.

— Это очень хорошо, — сказала она.

— Да, — согласилась Сильванин. — Это хорошо.

— Цу'тей знает?

— Что — знает?

— Что ты называешь это «громко».

— Нет, — сказала Сильванин. — Это между мной и Эйвой.

— И мной теперь.

— И тобой.

--

Три года. Много и мало.

А потом — в тот день, который Нейтири потом помнила так отчётливо, что могла описать каждую секунду, каждый запах, каждый звук, — всё изменилось.

--

Часть вторая: День

Это был обычный день.

В этом было что-то жестокое — что самые важные дни начинаются обычно. Никакого предупреждения. Никакого знака от Эйвы, которую Нейтири слышала и умела читать. Просто — утро. Туман в нижнем ярусе, птицы, запах костров, Дом-Древо живое и тёплое под ногами.

Сильванин ушла ранним утром.

Не одна — с небольшим отрядом: Тиар, двое молодых воинов, девушка-разведчик по имени Сею. Куда — Нейтири знала: на северную границу, где последнюю неделю были замечены незнакомые следы. Не машины — люди. В масках. Ходили по лесу, смотрели. Для чего — непонятно.

— Осторожно, — сказала Нейтири утром, когда Сильванин уходила.

— Всегда, — сказала Сильванин.

— Сильванин.

— Что.

— Правда осторожно.

Сильванин посмотрела на неё — с тем выражением терпеливой нежности, которое говорило: «ты повторяешь это каждый раз». И которое было ответом само по себе: «потому что я слышу».

— Правда, — сказала она. — Тиар со мной. Всё будет хорошо.

Она ушла.

Нейтири стояла и смотрела, пока отряд не скрылся в лесу.

Потом — занялась своим. Тренировка с луком. Потом — разговор с Нгуро о новых следах на восточной опушке, отдельных от тех, что смотрела Сильванин. Потом — Грейс, которая пришла с новыми данными о нейронной сети и хотела обсудить.

Обычный день.

Первый сигнал пришёл около полудня.

Не от Сильванин — Сильванин не посылала сигналов. От Тирей — её серебристой самки, которая вдруг появилась над Дом-Древом без всадника. Тирей летела — не спокойно, не как летят без дела. Тревожно. Кругами. Над самым Дом-Древом.

Нейтири увидела это с нижних корней.

Остановилась.

Тирей без Сильванин.

Это было — неправильно. Икраны без всадника летают — да, когда отпускают специально, когда нет нужды. Но вот так, кругами, над Дом-Древом — это не «специально отпустили».

Нейтири позвала Тсейя — немедленно, без раздумий.

Он появился быстро — будто ждал.

— Сильванин, — сказала она ему. — Тирей. Найди.

--

Часть третья: Лес

Они нашли их через двадцать минут.

Нейтири летела — Тсейя шёл быстро, ниже обычного, под кронами, там, где можно было видеть землю. Тирей — впереди, она вела, это было ясно: серебристая самка не летела случайно, она шла к чему-то.

Нейтири слышала лес через Эйву — напряжённо, с тем особым вниманием, которое включается, когда тело знает, что что-то важное. Лес был... нарушен. Не везде — в одной точке, на севере, там, куда шёл отряд. Там нейронная сеть имела зону — не разрыв, но затруднение. Как место, где что-то произошло и Эйва ещё не успела принять.

Тиар встретил их у опушки.

Нейтири увидела его снизу ещё с воздуха — он стоял, и по тому, как стоял, она уже знала. Потому что люди, у которых всё хорошо, стоят иначе.

Она приземлилась.

Тиар смотрел на неё.

— Нейтири, — сказал он.

— Где она? — сказала Нейтири. Не вопрос — она уже знала, что вопрос — не этот. Вопрос был другой, и она его ещё не формулировала вслух.

— Здесь, — сказал Тиар. — Идём.

Они пошли — быстро, через кусты, по корням, туда, где лес был гуще. Тиар шёл впереди. Нейтири — за ним. Двое молодых воинов сидели у большого корня, живые, но — Сею держалась за плечо, рана, не глубокая, но кровоточащая.

Нейтири видела их — и шла дальше.

Потому что Тиар шёл дальше.

— Что случилось? — спросила она — тихо, на ходу.

— Люди в масках, — сказал Тиар. — Не аватары — в полном снаряжении. Шли с севера. Мы думали — разведка, хотели просто понаблюдать. — Он говорил ровно, как говорят люди, которые уже прошли через что-то и сейчас на другой стороне. — Они заметили нас. Среагировали. У них было оружие — не такое, как луки. Другое. Стреляет быстро и много.

— Автоматическое.

— Не знаю слова. Стреляет много раз без паузы.

— Да, — сказала Нейтири. — Автоматическое.

— Сильванин велела нам уходить. — Тиар остановился у большого дерева — одного из старых, с широкими корнями, образующими пространство у основания. — Мы уходили. Она — прикрывала.

Нейтири обошла дерево.

--

Сильванин лежала у корня.

Тиар постарался — положил её правильно, на спину, руки сложены. Рядом — её лук, стрелы собраны. Как кладут воина после боя.

Нейтири остановилась.

Смотрела.

Это была Сильванин — она знала это лицо так же хорошо, как своё. Нет, лучше — потому что своё видишь в отражении, перевёрнутым, неточным. А Сильванин она видела прямо, каждый день с рождения. Каждую морщинку от серьёзности. Каждое движение, которое давало её редкую улыбку. Тот едва заметный шрам на левой щеке — от осколка, три года назад, который она не показывала никому.

Лежала спокойно.

Как спала — немного похоже. Сильванин умела спать ровно и без лишних движений.

Но это было не сон.

Нейтири знала это через Эйву раньше, чем через глаза: сеть вокруг Сильванин была — другой. Она ещё не ушла — тсахик уходят в Эйву медленнее, потому что их связь глубже, она остаётся дольше. Но уже — отдалённой. Как звук, который ещё слышен, но уже за горой.

Нейтири сделала шаг.

Ещё.

Села рядом — на землю, прямо на корень, как садятся, когда ноги не держат не от слабости, а от чего-то другого.

— Сильванин, — сказала она.

Лес молчал.

— Сильванин.

Тиар стоял позади — она слышала его дыхание. Не уходил. Правильно.

Нейтири взяла руку сестры.

Холодная уже — не сильно, ненадолго прошло, — но другая. Не та температура, которая бывает у живого.

Нейтири сидела.

Держала руку.

Не плакала — не потому что не хотела, а потому что плач ещё не пришёл. Он придёт потом — она знала это. Сейчас было другое: тишина внутри, которая бывает после очень громкого звука. Пространство, в котором ещё нет слов.

— Как быстро? — спросила она — не оборачиваясь.

— Быстро, — сказал Тиар. — Она не страдала. Я был рядом.

— Хорошо.

— Нейтири—

— Подожди, — сказала она. — Дай мне минуту.

Он замолчал.

Она сидела с рукой Сильванин в своих руках и слушала.

Через Эйву — то последнее присутствие, которое ещё было. Угасающее, как последние угли, которые ещё тёплые, но уже не горят. Нейтири закрыла глаза и — направила всё внимание туда. Не чтобы удержать. Просто — быть рядом. Пока ещё можно.

Сильванин уходила в Эйву.

Не резко — медленно, как она делала всё. Как засыпала. Как думала. С той глубиной, которая была в ней с рождения: не поверхность, а сразу — вглубь.

Нейтири слышала это.

И в этом уходе — последнее, что она почувствовала: не слова, не образ. Просто — узнавание. Как будто Сильванин, уже почти в Эйве, почувствовала её рядом.

И это было — достаточно.

Нейтири открыла глаза.

--

Часть четвёртая: Песнь Прощания

Она началась не потому что Нейтири решила петь.

Она просто — началась. Как дыхание начинается без решения. Как сердце бьётся без команды.

Тихо — первый звук. Такой тихий, что Тиар за спиной, вероятно, не сразу понял, что это пение. Низкий, тёмный звук, который идёт не из горла, а глубже — из того места, куда боль идёт, когда становится больше слов.

Песнь Прощания у Оматикайя не была фиксированной — не та, что поют по нотам или по памяти. Это было — живое, каждый раз своё. Основа одна: нави, которого теряешь, уходит в Эйву, и ты говоришь ему о том, что было. Не о том, чего не будет — о том, что было. Потому что то, что было — остаётся. В Эйве. В тебе. В корнях дерева, у которого вы сидели.

Нейтири пела.

О корнях Дом-Древа, по которым они учились ходить — Сильванин первой, потом учила её. О пучке листьев па'листе, который маленькая Сильванин всегда носила в сумке — на всякий случай, потому что Нейтири всегда падала. О первом слушании у Дерева Душ — как Сильванин стояла рядом и не говорила «не бойся», просто — стояла. О малом западном костре — о нантанге, который пришёл и поспал и ушёл без извинений. О прыжке ночью — небольшом прыжке с корня, который Сильванин сделала и который видела только Нейтири. О том, как тсахик, которую все видели серьёзной и спокойной, тихо прыгала с корней ночью, потому что это было её.

О шраме на щеке — который она не показывала другим.

О словах: «Громкими. Неожиданно громкими».

О руках, убирающих травы вместе с Цу'тей в ночном зале после совета.

О том, как она смотрела на лес у горы Аллелуйя и говорила: «Понимаю».

Нейтири пела — и лес слушал.

Это не было метафорой.

Птицы замолчали — не испугались, именно — замолчали, как замолкают, когда что-то важное требует тишины. Ветер лёг. Биолюминесцентные нити в корнях ближайших деревьев — стали ярче. Не сильно. Едва. Но — ярче.

Через Эйву — Нейтири чувствовала, как сеть реагирует. Как волна от брошенного камня идёт по воде — только медленнее и глубже. Она пела, и пение уходило в землю через корни, через нити, через всё, что соединяло этот лес. Деревья слышали. Не словами — но слышали.

Тиар за её спиной — она слышала — опустился на колено. Потом второй. Потом — Сею и молодые воины.

Они пели — не слова, просто — голос, присоединявшийся к её голосу. Не её песня — их поддержка.

Нейтири пела об Эйве.

О том, что Эйва не смерть и не конец — что она больше, чем любой конец, потому что в ней — все, кто был. Что Сильванин теперь там, где Нгуро слышит Куто, своего икрана. Где все, кого потеряли — есть. По-другому, но есть.

О том, что она — Нейтири — будет слышать её через корни. Когда будет прикасаться к Древу Душ. Когда будет стоять у малого западного костра. Когда будет смотреть на небо с Тсейя и замечать: вон тот поток — Сильванин бы прошла там медленнее, с достоинством.

Пение длилось долго.

Нейтири не знала — сколько. Время в таком состоянии ведёт себя как вода: растекается, не имеет формы.

Когда оно остановилось — само, как останавливается что-то, нашедшее завершение — наступила тишина.

Не пустая.

Полная.

В ней — Сильванин. Не здесь, не в теле, не в руке, которую Нейтири всё ещё держала. Но — в Эйве. Новая нить в огромной сети. Уже часть всего.

Нейтири опустила руку.

Встала.

Повернулась к Тиару.

— Домой, — сказала она. Голос у неё был ровным. Не потому что боль прошла — боль была там, большая, настоящая. Просто — то место внутри, откуда идут слова и решения, было — ровным.

— Нейтири, — сказал Тиар. — Мы можем нести её.

— Да. — Нейтири. — Правильно. Несите.

Она пошла вперёд.

За ней — Тиар и воины с Сильванин.

Тсейя летел над ними — не быстро, медленно, так медленно, как он почти никогда не летел. Просто — был над ними. Сопровождал.

--

Часть пятая: Дом-Древо

Они вошли в Дом-Древо в середине дня.

Весть — как всегда в маленьком сообществе — пришла раньше них. Нейтири видела это по тому, как стояли люди: не шумно, не с криками — тихо, по краям пути. Молча. Это и есть уважение — не слова, а тишина.

Тирей летела над Дом-Древом — всё ещё, кругами. Икран без всадника. Без Сильванин.

Мо'ат ждала у центрального входа.

Нейтири увидела её — и что-то в ней, то самое ровное место, от которого шли слова и решения — качнулось. Потому что мать знала. По лицу Нейтири, по тому, что Тирей летала, по тому, как шёл отряд — она знала.

Они остановились.

Мо'ат подошла — медленно, но без нерешительности. Посмотрела на Сильванин, которую несли Тиар и Сею. Долго.

Потом подняла руку — коснулась щеки дочери. Того места, где был шрам.

Нейтири смотрела на мать.

Мо'ат опустила руку.

Обернулась к людям, которые стояли вокруг.

— Оматикайя, — сказала она. Тихо, но так, как говорят тсахик — так, что слышат все. — Сильванин Мари'тет Амакан, тсахик нашего клана, дочь вождя — ушла в Эйву. Она защищала нас. Она слышала Эйву чище, чем большинство из нас умеет. Эйва приняла её.

Молчание.

— Сегодня ночью — ритуал.

Люди расходились — тихо.

Мо'ат посмотрела на Нейтири.

Нейтири смотрела на мать.

Слова — не нашлись. Не потому что их не было — потому что слова были бы меньше того, что было. Они просто стояли и смотрели друг на друга, и это было — всё, что нужно было сейчас.

Потом Мо'ат сделала шаг и взяла Нейтири за руку.

Просто — взяла.

Нейтири не убрала.

Они постояли так — молча, вдвоём, пока Тиар уносил Сильванин в камеру, пока Тирей делала свои круги, пока лес жил своим живым шумом, который не останавливается ни для кого.

Потом Эйтукан пришёл.

Он не говорил ничего. Встал рядом. Положил руку им обоим на плечи — свою огромную тяжёлую руку.

Они стояли — трое. Втроём там, где раньше было четверо.

--

Часть шестая: Ночь ритуала

Ночью — ритуал.

Его Нейтири помнила фрагментами — не потому что была не в себе, а потому что некоторые вещи живут в памяти не последовательно, а точками: самые яркие моменты отдельно, без связей между ними.

Древо Душ. Свет. Мо'ат, читающая слова, которые читают только тсахик, которые Нейтири знала, потому что Мо'ат учила её всему.

Цу'тей — он стоял прямо, и лицо у него было каменным, но в руках — он держал цэ'хэйлу в кулаке, и кулак был сжат так, что побелели пальцы. Нейтири видела это и понимала: то, что внутри, слишком большое для поверхности. Оно найдёт выход потом. Сейчас — он держит.

Нгуро — рядом с ней. Не говорил ничего. Просто — был.

Момент, когда Мо'ат соединила цэ'хэйлу Сильванин с корнем Древа Душ — последний раз, чтобы отпустить. И через Эйву — через всю сеть — прошло что-то. Нейтири почувствовала это всем телом: не боль, не радость — что-то, что было и тем, и другим, и больше обоих. Как будто что-то огромное и тёплое прошло сквозь неё и ушло глубже, в корни, в землю, в то место, где всё.

Сильванин.

В Эйве.

Другой — но есть.

Это была последняя точка ритуала, которую Нейтири помнила ясно.

Остальное — туман. Не плохой туман, просто — туман.

После ритуала — уже далеко за полночь, когда большинство разошлось, когда Дом-Древо утихло до своего ночного минимума — Мо'ат пришла к Нейтири.

Нейтири сидела у малого западного костра.

Одна.

Нгуро ушёл — час назад, сказав: «Иди домой». Она сказала: «Скоро». Он посмотрел на неё и ушёл без спора, что означало: он понял, что «скоро» — не скоро.

Мо'ат вошла в углубление между корнями. Посмотрела на дочь. Потом — опустилась рядом. Медленно — Мо'ат не была молодой, и сегодняшний день был из тех, что забирают годы.

— Мама, — сказала Нейтири.

— Да.

— Сядь.

— Я сижу.

— Хорошо.

Они молчали.

Огонь горел — тот же, который всегда. Который не гас никогда. Нейтири смотрела на него и думала: сколько всего он видел. Сколько разговоров. Сколько раз — она и Сильванин — сидели здесь.

— Нейтири, — сказала Мо'ат.

— Подожди.

— Нейтири.

— Мама. Дай мне ещё минуту.

Мо'ат замолчала.

Минута прошла. Потом ещё одна.

— Говори, — сказала Нейтири.

— Ты знаешь, что я скажу.

— Знаю.

— Тогда ты понимаешь, что это необходимо.

— Знаю и это.

— Нейтири. — Мо'ат говорила тихо и прямо. — Клан нуждается в тсахик. Ты — знаешь ритуалы. Знаешь молитвы. Слышишь Эйву. Я учила тебя всему.

— Я знаю.

— Тогда—

— Мама, — сказала Нейтири. — Я не буду.

Тишина.

— Нейтири—

— Не сейчас. — Нейтири смотрела в огонь. — Не сегодня. Не завтра. Может быть — потом. Когда придёт время. Ты сама говорила — Эйва говорит, когда нужно.

— Клан не может ждать—

— Клан может, — сказала Нейтири. — Ты — тсахик. Ты не ушла никуда. — Она обернулась к матери. — Ты — здесь. Ты можешь вести их.

— Мне нужен преемник—

— Мама. — В голосе Нейтири было что-то, что заставило Мо'ат остановиться. Не грубость — твёрдость. Та твёрдость, которая бывает, когда человек говорит из самого центра себя. — Она умерла сегодня. Сегодня. Дай мне скорбеть.

Молчание.

Долгое.

Мо'ат смотрела на дочь.

И что-то в ней — то, что было тсахик, планирующим и думающим о клане — отошло на шаг. И вперёд вышло другое: мать. Которая тоже сидела у этого огня и тоже потеряла.

— Хорошо, — сказала Мо'ат.

— Хорошо?

— Хорошо. — Мо'ат смотрела на огонь. — Скорби. Столько, сколько нужно. Я здесь.

Нейтири смотрела на мать.

— Ты не сердишься?

— Нет.

— Ты права — что нужен преемник.

— Это подождёт. — Мо'ат. — Эйва не торопится. Значит — я не тороплюсь.

— Ты только что говорила, что клан не может ждать.

— Я говорила. — Мо'ат. — Потом подумала. Клан может ждать немного. Клан — живой. Живые умеют ждать.

Нейтири смотрела на неё.

— Мама.

— Что.

— Ты ошибаешься редко.

— Да.

— Но когда ошибаешься — признаёшь быстро.

— Это лучшее, что можно делать с ошибкой, — сказала Мо'ат. — Долгое непризнание только увеличивает её.

— Это мудро.

— Я тсахик. Это мой минимум.

— Сильванин говорила то же самое.

Молчание.

— Да, — сказала Мо'ат тихо. — Говорила.

Они сидели — мать и дочь, у огня, который горел всегда.

И плакала ли Нейтири — этот вопрос потом задавали ей разные люди по-разному. Она всегда отвечала: «Да. Но не сразу. Сначала пела. Потом плакала». Потом добавляла: «Разные вещи». И никто, кто слышал это, не спрашивал, что именно разные.

Они знали.

Часть седьмая: После слёз

Цу'тей пришёл к ней на следующее утро.

Ранним утром — до рассвета. Нейтири сидела у северного корня — там, где было видно небо, где Тирей делала ещё один круг, и ещё, и ещё, как будто не могла остановиться.

Он сел рядом. Без слова.

Они сидели и смотрели на Тирей — серебристую, летящую в рассветном небе без своего всадника.

— Она улетит? — спросила Нейтири наконец. — Тирей.

— Да, — сказал Цу'тей. — Рано или поздно. Икраны уходят. Но долго летают так.

— Долго — это сколько?

— Не знаю. — Цу'тей говорил тихо. — Никто не знает. Каждый раз — по-своему.

Нейтири смотрела на Тирей.

— Цу'тей, — сказала она.

— Что.

— Тебе больно.

Не вопрос.

Он молчал — долго. Потом:

— Да.

— Я знаю. Она говорила мне, что это громко.

— Что громко?

— Она. Вы. Когда вы соединили цэ'хэйлу — она сказала, что это неожиданно громко.

Цу'тей не ответил сразу.

— Она говорила тебе это? — спросил он наконец.

— Да.

— Когда?

— В тот день.

Молчание.

— Она не говорила мне, — сказал Цу'тей.

— Нет. Это было между ней и мной. И Эйвой. Я говорю тебе сейчас. Потому что думаю — ты должен знать. Что для неё это было — громко.

Цу'тей молчал.

Потом — что-то изменилось в нём. Не сильно — просто та каменность, которую она видела вчера ночью, — она немного ушла. Не исчезла — но стала другой. Как когда камень промокает: не растворяется, но меняет цвет.

— Спасибо, — сказал он.

— Это её слово было.

— Знаю. Всё равно — спасибо.

Нейтири кивнула.

— Цу'тей, — сказала она.

— Что.

— Она хотела девочку.

— Что?

— Когда думала о детях. Говорила — хочет девочку, которая задаёт вопросы без ответов. Я думала — ты должен знать это тоже.

Он смотрел на Тирей — долго.

— Почему ты рассказываешь мне всё это?

— Потому что она не успела, — сказала Нейтири просто.

Тирей летела.

Рассвет пришёл — медленно, золотом по кронам.

— Нейтири, — сказал Цу'тей.

— Что.

— Она говорила о тебе.

— Когда?

— Всегда. — Он смотрел на небо. — Она говорила — ты слышишь людей лучше, чем она слышит Эйву. Она говорила, что вместе вы были полной тсахик.

Нейтири не ответила.

— Она права? — спросил Цу'тей.

— Не знаю, — честно сказала Нейтири. — Я знаю, что мне не хватает её половины. Это — да.

— Мне тоже.

— Знаю.

Они сидели.

— Цу'тей, — сказала Нейтири.

— Что ещё.

— Тирей.

— Что — Тирей?

— Она летает над Дом-Древом. Она не знает, куда идти. — Нейтири смотрела на серебристую самку. — Позаботься о ней.

— Я не умею с чужим икраном.

— Не умей. Просто — позаботься. Корми. Будь рядом. Она — часть того, что было.

Цу'тей смотрел на Тирей.

— Хорошо, — сказал он.

— Это то, что Сильванин попросила бы.

— Знаю.

— Тогда хорошо.

Рассвет развернулся полностью.

Тирей сделала ещё один круг. Потом — снизилась. Медленно. Приземлилась на верхний корень — там, где Сильванин всегда садилась на неё. Сложила крылья. И осталась.

Не улетела.

Просто — осталась.

Часть восьмая: Нгуро

Нгуро пришёл в полдень.

Нейтири сидела в своей камере — там, где всегда спала. Подстилка рядом с её — другая, пустая. Она смотрела на неё.

Нгуро вошёл. Сел рядом — на пол, что было для него неудобно, но он не сказал об этом.

— Нейтири, — сказал он.

— Нгуро.

— Как ты?

— Не знаю ещё, — честно сказала она. — Пока — просто есть.

— Это достаточно.

— Да.

Молчание.

— Нгуро, — сказала Нейтири.

— Что.

— Куто — твой икран. Ты говорил — умер двадцать лет назад. Как долго?

— Как долго — что?

— Было вот так. — Нейтири. — Вот это ощущение. Что что-то отсутствует там, где было.

Нгуро думал.

— Долго, — сказал он. — По-разному. Сначала — очень. Потом меньше. Потом — привыкаешь к новой форме пространства. Оно не заполняется. Ты просто... учишься быть с ним, с этим пространством. Оно становится частью тебя.

— Это больно?

— Всегда немного. Но боль со временем меняет качество. Становится другой. Не острой — глубокой. Глубокая боль — это не плохо. Это то место, где жило что-то важное.

— Ты говоришь мне, что боль — это хорошо?

— Я говорю тебе, — сказал Нгуро, — что боль такого рода — это след. Она говорит: здесь было что-то настоящее. Сильванин была настоящей.

— Да.

— Тогда и след — настоящий. И это — правильно.

Нейтири смотрела на пустую подстилку.

— Нгуро.

— Что.

— Мама хочет, чтобы я стала цакрем.

— Знаю.

— Ты думаешь, я должна?

— Я думаю, — сказал Нгуро, — что это вопрос, на который только ты можешь ответить.

— Сильванин говорила — я слышу людей лучше, чем Эйву. Что мы вместе были полной тсахик.

— Она права.

— Тогда один — не полная.

— Нет, — согласился Нгуро. — Но часть — лучше, чем нет.

— Это не значит, что я должна быть тсахик.

— Нет. — Нгуро. — Но это значит, что у тебя есть что дать клану. Как — это твой выбор. Не её. Не мамы. Твой.

— Мама дала мне время.

— Хорошо. — Нгуро. — Используй его.

— Для чего?

— Для скорби, — сказал Нгуро. — Для понимания. Для того, чтобы найти свой ответ, а не чужой. Хорошие ответы не приходят быстро. Они приходят из правильного места. Нужно время, чтобы добраться до правильного места.

— Как долго?

— Столько, сколько нужно.

— Это не ответ.

— Это, — сказал Нгуро, — самый честный ответ из всех. Потому что никто не знает, сколько тебе нужно. Только ты.

Нейтири смотрела на него.

— Нгуро.

— Что.

— Ты устал сегодня?

— Немного.

— Ложись. Здесь.

— Нейтири—

— Ложись, — сказала она. — Рядом. Просто — здесь.

Нгуро помолчал. Потом — осторожно, с привычным звуком старых костей — лёг рядом. На пол — не на подстилку, просто на мох.

— Неудобно, — сказал он.

— Мне тоже сейчас многое неудобно.

— Это правда.

Нейтири лежала и смотрела в потолок — в переплетение корней, которые она знала наизусть, в биолюминесцентные нити, которые мерцали.

— Нгуро, — сказала она.

— Что ещё.

— Она в Эйве.

— Да.

— Ты чувствуешь Куто? Через Эйву?

Долгая пауза.

— Иногда, — сказал Нгуро. — Очень редко. Когда лес очень тихий и я очень внимателен. Это не слова. Просто — присутствие. Как тепло от огня, который уже не видишь.

— Я буду чувствовать её так?

— Ты чувствуешь Эйву острее, чем я когда-либо умел, — сказал Нгуро. — Ты — тсахик внутри, нравится тебе это или нет. Да. Ты будешь чувствовать её. По-своему.

— Это поможет?

— Не сразу. Потом — да.

Нейтири закрыла глаза.

— Нгуро.

— Что.

— Не уходи пока.

— Никуда не ухожу.

— Хорошо.

— Нейтири.

— Что.

— Она прыгала?

— С корней?

— Да.

— Да, — сказала Нейтири. — Тайно. Думала, что никто не видит.

— Я видел. Один раз, давно. Она думала, я сплю. Маленький прыжок. Без причины.

— Потому что могла.

— Да.

— Это была она.

— Да, — сказал Нгуро. — Это была она.

Дом-Древо пульсировало вокруг них — медленно, глубоко. Живое. Всегда живое.

Нейтири лежала и слушала его пульс.

И в нём — где-то там, в корнях, в нитях, в том огромном, что было под всем — чувствовалось что-то новое. Что-то, чего не было вчера утром.

Новая нить.

Тонкая. Глубокая. Своя.

Сильванин.

Эпилог главы: Что произошло потом

Из памяти Нейтири, сохранённой в Эйве:

«Через три дня мама снова пришла ко мне.

Мы сидели у малого западного костра. Она не говорила о цакрем. Просто сидела.

Потом сказала: «Эйва показала мне кое-что сегодня утром».

Я спросила: «Что?»

Она сказала: «Тебя. Не как тсахик. Просто — тебя. Идущую вперёд».

Я подумала.

«Куда?» — спросила я.

«Не знаю ещё», — сказала мама. — «Но Эйва видела. И это важно».

Я ничего не ответила.

Мама не ждала ответа.

Мы сидели у огня — того самого, который горел всегда.

И этого было — достаточно.

Потом, позже — я стала цакрем. Мама права была в том смысле, что это было в моей природе. Но не тогда. Тогда — я была просто Нейтири, которая потеряла сестру и сидела у огня и учила себя быть с пространством, которое осталось.

Нгуро говорил: хорошие ответы приходят из правильного места.

Правильное место — это где правда.

Моя правда в тот момент была: я скорблю.

Я позволила себе это.

Сильванин, думаю, одобрила бы.

Она всегда говорила — честность важнее удобства.

Это была она.

Это останется ею — в Эйве, в корнях, в том месте, где горит огонь, который не гасили никогда.»