Бродяга (джен)

Тьма.

Она не была пустой. Она была живой — тягучей, плотной, вечной. Она не имела ни начала, ни конца, ни формы, ни имени. Она просто была. И в ней — оно. Существо.

Оно смотрело.

Его взгляд не менялся. Не двигался. Не моргал. Две тусклые точки в глубине черепа, обтянутого тьмой, впивались в реальность, которая простиралась перед ним, как ткань, сотканная из песка и ветра, из света и тени. Оно смотрело на них — на бродягу, на Айро, на Астро, на их путь через пустыню, на их остановки, на их молчание. Оно видело всё.

Оно видело храм. Оно видело, как бродяга вошёл в него. Оно видело, что он нашёл там. Оно видело, как он вышел.

И оно видело, как он молчал.

Оно смотрело, как они ехали сквозь пустыню, как Айро спрашивал, как бродяга не отвечал. Оно смотрело на пустоту, которая разрасталась внутри бродяги, на багровый узор на его плече, на его руки, которые сжимали голову Астро, направляя зверя в никуда.

Оно смотрело и не чувствовало ничего.

Но оно знало.

Оно знало всё, что происходило в этом мире, и то, что происходило за его пределами. Оно знало, что такое поиск. Оно знало, что такое одиночество. Оно знало, что такое ждать.

И оно знало, что такое конец.

Оно не двигалось. Его точки-глаза не менялись. Его голос не звучал — он просто возник, как холод, пронизывающий кости, как ветер, несущий смерть, как тишина, в которой нет ничего, кроме правды.

— Ты и был. Розалией.

Слова не были громкими. Не были тёплыми. Они были такими же, как само существо — холодными, чуждыми, абсолютными. Они не требовали ответа. Они не оставляли места для сомнений.

И всё окуталось в полный мрак.

Пустыня исчезла. Астро исчез. Айро исчез. Бродяга исчез.

Осталась только тьма.

Та самая, в которой не было ничего, кроме существа, и той правды, которую оно только что произнесло.

И в этой тьме не было ни боли, ни облегчения, ни надежды.

Только конец.