Лето нам всё простит (джен)

— Они увидели, что я фото из деревни опубликовала, и слетелись, как мухи на варенье, — натянуто пошутила в трубку Инга, тщетно пытаясь скрыть напряжение. — Не против, если Вера погостит до выходных? А потом сама приедешь и заберёшь. Или я могу привезти.

— Спасибо, — замерев посреди кухни, буквально выдохнула в динамик Рада, не зная, как ещё передать переполнявшую её благодарность. — Я буду тебе очень признательна, если ненадолго приютишь Верочку. Уверена, с тобой ей будет... — она запнулась, чуть не ляпнув «безопаснее», но вовремя спохватилась, — интереснее. Давно она не выбиралась за пределы квартиры.

— Я всегда счастлива видеть своих племянников, сестрица, — отозвалась Инга, и Рада явственно представила её острую улыбку и лукавый прищур, говоривший больше любых слов.

Стоило звонку завершиться, и она осела на вовремя подставленный мужем стул, до этого собираясь просто рухнуть на пол, потому что ноги вдруг перестали держать. Она невольно сгорбилась, словно желая стать меньше, и закрыла ладонями лицо, борясь со слезами облегчения. Рада не проронила ни звука, отчего казалось, что она просто присела отдохнуть и на время избавиться от внешних раздражителей. Ближайший час прошёл в бессмысленных метаниях по квартире и безумной панике, казалось, выжиравшей её изнутри. Не найдя дочери по возвращении с работы, Рада явственно ощутила, как поседели у неё волосы. И не было слов, чтобы описать окутавшие чувства, когда на глаза ей попалась записка.

Она тонула.

Одним летом Рада, оставшись без жёсткого надзора, увязалась с девчонками играть на мостки, проигнорировав запрет на прогулки у реки. Солнечные лучи отражались в водной глади, слепили глаза и путались в волосах, выглядывавших из-под белой панамки. Она видела, как на поляне неподалеку выплясывала Лика, размахивая срезанными косами, и выглядела такой счастливой, какой её можно увидеть только в танце. К ней подбежала Инга, которая, она знала, в тайне от них бегала с Борькой на пруд. Взбудораженная новыми впечатлениями, Рада замахала руками, привлекая их внимание, и подпрыгнула, совершив роковую ошибку. Нога легко скользнула по мокрому дереву, вода с опасной охотой приняла её тельце в свои объятия. Она никогда не забудет те секунды первородного ужаса, испытанного в момент, когда перед глазами встала мутная тьма. Там, на глубине, царствовала тишина: плотная, как брезент, она накрыла её капюшоном, буквально отрезав от мира. Наверху вздыхали, кричали, суетились. Наверху бурлила, сходя с ума и паникуя, сама жизнь, у которой были весомые причины испытывать страх. До Рады доносились лишь её глухие отголоски, отрывками пробиваясь в забитые водой, как ватой, уши. Наверху был воздух, так необходимый её лёгким, и которого у неё не было. Она хотела вздохнуть и не могла: вода стремилась заполнить изнутри, сделать своей вечной заложницей. Рада медленно и одновременно стремительно задыхалась...

Крепкая рука схватила за воротник, выдернув резко, словно котёнка. Долгожданный воздух хлынул в лёгкие, выбив остатки воды. Долгожданное солнце ослепило глаза, и канонада звуков оглушила, когда она вновь оказалась на помосте, прижатая к ходуном ходившей груди Инги, сердце которой колотилось сильнее её собственного.

Прочитав записку, Рада словно снова оказалась под водой. Тот же неописуемый, животный ужас, пелена перед глазами и оглушающий шум воды, залившей уши. Она буквально задохнулась и не упала только потому, что её вовремя подхватили крепкие руки мужа. Это последнее, что запомнила Рада, перед тем как впасть в прострацию. Её бессмысленно мотало из комнаты в комнату, пальцы сами набирали номера скорой, полиции, обеих сестер, пока Максим не отобрал телефон и буквально силой не усадил на диван, влив успокоительное. Сам он был напряжен гитарной струной, которая могла лопнуть в любой момент и порезать пальцы, поэтому её маме стоило молчать, если она не хотела принять гневный удар на себя.

В этот раз из глубины её выдернул звонок сестры. Да будет благословенна Инга: лучшая на свете тётя и сестра, заботящаяся о моральном благополучии не только племянников, но и родных сестёр. Она — её личные воздух и солнце. Рада едва сдержала всхлип облегчения, вновь осознав, что Верочка в безопасности. Ей пришлось сделать несколько вдохов ртом, силой заставляя себя не издавать звуков. Она давно научилась грустить и радоваться так, чтобы никто не поймал её на этом. Только содрогавшиеся плечи не давали обмануться.

Максим сел рядом, порывисто прижав её к груди. Яростное дыхание его щекотало макушку, а руки сжимали хрупкое тело в объятиях так сильно, что Рада почти слышала хруст своих костей. И тем не менее так она чувствовала себя многим лучше, почти как в детстве, когда Лика гоняла дразнивших её мальчишек, даже не догадываясь, что их давно запугала Инга. Рада никогда не умела защитить себя, но ей всегда удавалось найти того, кто сможет сделать это за неё. И если с сестрами всё было понятно, то временами она всерьёз задумывалась, за что небеса послали ей Максима. Этого невозможно доброго, безмерно терпеливого и сильного во всех смыслах ангела, вынужденного прикрывать её своими крыльями от нападок собственной матери. Разве он заслуживал такой участи? Может, он накосячил там, в небесной канцелярии, и теперь отбывал наказание. В таком случае Рада была готова до хрипоты спорить с его начальством, чтобы мужа немедленно помиловали и забрали из ада, именуемого семьёй Лебедь.

В моём детстве за такое ремня бы дали, а у вас всё «поговорить, понять, простить!» Вот и результат! — долетел из зала обвинительный голос Нины Ивановны, в котором так и сквозило торжествующее «я всегда права». Рада не удержалась и зажала уши ладонями, словно ребенок. Она была на грани истерики, балансировала на лезвии ножа, а мама только подливала масла в огонь. Мысленно Рада отвечала ей, и каждая реплика звучала острее и обиднее предыдущей, а воображаемая Нина Ивановна недовольно поджимала губы и вынужденно замолкала, если не принимая свое поражение, то хотя бы временно отступая. В реальности у Рады не хватало сил даже просто открыть рот в её присутствии.

Когда она вернётся, будем воспитывать по-моему. А ваши методы, сами видите, к чему привели! — не унималась старуха, и Рада, услышав, крупно вздрогнула.

Максим грозно рыкнул и прикрикнул что-то в ответ, после чего из прихожей послышалась возня, сопровождаемая перепалкой Фёдора Алексеевича с женой, закончившаяся хлопком входной двери, когда ему удалось вытолкать её на лестничную клетку.

— Она не посмеет тронуть мою дочь, — в исступлении отрезала Рада, мгновенно вернув себе внимание мужа.

— Нет, конечно, нет, — поспешил уверить он, крепче обхватывая её руками и успокаивающе покачиваясь из стороны в сторону, словно баюкая.

Злость и сожаление разрывали его изнутри, и чистая ненависть ершилась, клокотала в груди, выходя хриплым дыханием. Рада не заслуживала этого. Его нежная, тихая мышка должна наслаждаться мирной жизнью в собственной квартире: водить дочь в школу, возиться с выпечкой, вновь давать концерты в филармонии, а не ныкаться по углам, сдерживая слёзы и следя за тем, чтобы собственная мать не ударила её ребенка. Максим уткнулся носом в макушку, с упоением вдохнув аромат персикового шампуня, немного успокоивший расшалившиеся нервы. Его лишь утешала мысль о том, что Рада, сама того не зная, выбрала его, а не Нину Ивановну. Она расставила все точки над i в тот момент, когда сказала «да» и взяла его фамилию. Рада Вавилонская, а не Лебедь. Максим не сдержал злорадной улыбки, когда столкнулся с остервенелым взглядом тещи, терявшей контроль над дочерью, которую он намеревался вырвать из когтистых лап.

Он помнил день, когда любовь ударила ему в голову, поставив безутешный диагноз «дурак».

* * *

В концертном зале было душно и шумно. Шуршали нарядными платьями дамы и тяжело вздыхали их кавалеры, морально готовясь к нескольким самым тяжёлым часам, в которые нельзя засыпать и храпеть, как бы сильно не хотелось. Мама его кокетливо поправляла декоративную шляпку и с искренним восторгом осматривала пышно украшенное помещение, поэтому им с отцом приходилось старательно скрывать недовольство. Они хотели порадовать её в день рождения, поэтому готовы были стоически вытерпеть несколько часов живой музыки, чтобы любимая их жена и мать осталась счастлива. Она заслуживала этого. Максим, от концерта не ожидавший ровным счётом ничего, посреди программы вдруг резко очнулся от дрёмы и буквально приклеился взглядом к сцене.

Нежное лимонное платье, деликатно облегавшее умопомрачительную миниатюрную фигурку. Пышный цветок в коротких завитых локонах, цеплявший на себя внимание. Парившие над клавишами с безумной скоростью и легкостью аккуратные пальцы. Музыка, прошивавшая его от кончиков ногтей до самого сердца. Рада не играла, она жила сама и дарила новую жизнь. Его личное солнце, согревшее спавший цветочный бутон, наконец раскинувший свои лепестки. Максим не видел никого и ничего вокруг, только платье и длинные изящные пальцы. Рада, выйдя на поклон, когда он вскочил с места, аплодируя стоя, встретилась с ним взглядами, что, видимо, стало для Максима роковой ошибкой. Неописуемого цвета радужка, переливавшаяся, казалось, всеми цветами радуги, засела у него в голове маниакальной мыслью, точно приворожила. Он знал, что уже не сможет забыть этих глаз.

Сердце его безумно колотилось, пока Максим, игнорируя все правила, носился по зданию после концерта, заглядывая в каждую дверь в поисках одних единственных глаз. С каждым лестничным пролётом всё сильнее охватывало бессилие, и, достигнув последнего этажа филармонии, уже предательски просились слёзы. Максим замер у огромного окна, переводя дыхание, и взгляд сам упал на смоляное небо, посыпанное сахарной пудрой. Он рефлекторно прикусил нижнюю губу.

Ему пять. Мама не приходит забрать из садика. Он совсем один. В группе пусто и холодно. Устало вздыхает воспитательница, невоодушевлённо собирая игрушки и в нетерпении смотря на часы над входом. За окном стелется бархатная ночь, засеянная, как семенами, звёздами, которые никогда не дадут ростков, а душу снедает обида и несвойственная детскому сердцу тоска. Максим зло трёт кулачками покрасневшие глаза, чтобы скрыть слёзы, и остервенело возит жёлтым карандашом по листу бумаги, закрашивая огромное солнце. Он знает, что мальчики ничего не боятся, но ему страшно. Вдруг с мамой что-то случилось, как с мамой Мамонтёнка, или она бросила его, потому что Максим не съел на завтрак кашу. Воспитательнице вот-вот надоест ждать, она выключит свет и уйдёт домой, а он останется. Один. В темноте и холоде.

Слёзы уже текут ручьями, и приходится бросить карандаш, чтобы утирать влагу обеими руками. Он закусывает нижнюю губу, потому что та жалобно дрожит. Мальчики ничего не боятся, но ему страшно.

— Максимка!

Родной голос приятно трогает слух, как морской прибой песочный берег. Максим с радостным криком бежит навстречу маме, задевая стулья, роняя кроссовки и уже не скрывая счастливых слёз. Утопает в крепких объятиях и довольно притирается к холодной от мороза румяной щеке, такой нежной и пахнущей клубникой. Она не бросила его! Он не останется один!

— Молодой человек! Вы не нас ищете?

Максим резко обернулся на насмешливый голос. Брови его хмуро сошлись у переносицы, когда взгляд напоролся на кричащее красное платье и дерзкую улыбку, в которой, не стесняясь, расплылись такие же красные губы. Знакомые ореховые глаза казались чужеродными на таком же знакомом лице, которому одновременно шло и нет закатное одеяние. Максим замер в исступлении, жалобно заломив брови, застигнутый врасплох внутренним диссонансом. Стоявшая перед ним была почти точной копией искомой им незнакомки, но ей не являлась. И дело заключалось даже не в сложной причёске и наряде. Она ощущалась совершенно иначе. Это не его солнце. Похожее, но... Слишком яркое, выжигающее всё живое, а не согревающее.

Он уже собирался извиниться и сбежать, казалось, всерьёз напуганный, как охотник, погнавшийся за зверем и напавший на оборотня. Но явно забавлявшаяся девушка, словно сжалившись над ним, шагнула в сторону, открыв ему солнце: и нежно-жёлтое платье, и пышный цвет ок, и глубокие ореховые глаза, которые удивительно красили смущённый румянец и осторожная улыбка.

Максиму тогда понадобилась ещё целая минута, чтобы отвергнуть собственное сумасшествие и буквально упасть на колено перед богиней. Он нежно, почти невесомо прикасался к её утончённым пальцам, жалея, что не имеет с собой кольца, пока она в смятении прикрывала ладошкой рот, борясь с восторженным писком, рвавшимся изнутри. Им аккомпанировал неудержимый смех Инги, на удивление сглаживая абсурдность ситуации, а не усугубляя её.

Максим мог сказать, что обязан свояченице знакомством с Радой: задержаться после выступления было её инициативой.

* * *

— Почему ты меня терпишь? — вывел его из размышлений сдавленный голос.

— Я не терплю, а люблю.

— За что? — глухо рыкнула она, дёрнувшись в крепкой хватке. — Как можно любить такую размазню и тряпку, не способную и слова против сказать собственной матери. Это ведь всё из-за кошки!

— Какой кошки? — нахмурился Максим.

— Которую мама не разрешила оставить. А Вера терпеть не стала. Спасибо, что у нас есть Инга, а так бы неизвестно, куда она подалась... Пусть хоть крокодила заведёт, лишь бы радовалась.

— Вот только крокодила нам не хватало, — он попытался пошутить, но вышло плохо, и глупая улыбка исчезла, уступив место серьёзности. — Я люблю тебя.

— Но я даже не могу выбрать между тобой и мамой. Сижу подле неё, как собачка.

— Только потому, что у тебя нет собственной конуры, — насмешливо фыркнул Максим, вызвав понимающую улыбку. — Но осталось недолго. Верь мне.

Он припал губами к нежной щеке, ткнулся носом в висок и чуть не зацепил глаз, прежде чем добрался до желанных уст.

Рада охотно подалась навстречу, но быстро отстранилась, проницательно заглянув в глаза.

— Осталось до чего?

— Не забивай голову, Радость моя, — он легко заправил за ухо выбившуюся прядь, и она приникла к его широкой ладони. — Лучше скажи, что любит Инга? Конфеты, цветы, души грешников?

Рада не сдержала смешка и вопросительно вскинула бровь.

— Надо же её чем-то отблагодарить, раз мы хотим сбагрить ей Веру до конца месяца, — пояснил он.

— Месяца? — не то возмутилась, не то удивилась Рада. — Уговор был до конца недели.

— Продлим, — беспечно пожал плечами Максим, устроив голову у нее на плече. — И ты поезжай. А я как проект сдам, так сразу к вам. Отдохнем вместе.

Если Рада и заметила в его глазах лукавый огонек, то говорить ничего не стала.

* * *

Лика захлопнула входную дверь и тяжело осела на обувницу, ощущая себя выжатым лимоном: опустошенной морально и физически. Ловко зацепив пятку одного кроссовка за носок другого, она резким движением стянула его, отправив в свободный полет по прихожей, пока нога с облегчением выскользнула на прохладный пол. Разуться полностью сил у неё не нашлось. Лика облокотилась о стену, прикрыв глаза, и, казалось, задремала, но на лестничной клетке грохнула, закрывшись, соседняя дверь, и она резко очнулась.

— Ромашка, я купила твои любимые яблочные слоёнки и сейчас запеку курочку, — позвала она, и улыбка сама скользнула на лицо. — Рома, не дуйся! Бегом ужинать, фильм вместе глянем.

Тишина была ей ответом. Лика распустила волосы, помассировав гудевшую голову, и собиралась было пойти припугнуть сына, опять сидевшего в наушниках или обижавшегося из-за стоматолога, когда её накрыло осознание. Она в гневе ударила кулаком стену и закрыла лицо ладонями, борясь с желанием позорно расплакаться, словно маленькая.

Лика злилась. Досада и раздражение ворочались внутри, отравляя душу. Они стали ее единственными спутниками на остаток вечера, и, бросив жевать остывшую котлету, вкуса которой не чувствовала, она бессмысленно уставилась за окно. Темнота уже опустилась на город, зажглись фонари и неравномерно светились окошки многоэтажки напротив. Дома стояли так близко, что ей вполне удавалось рассмотреть силуэты людей. Они ужинали вместе, сидели перед телевизором, ругались, поливали цветы на балконе, и даже парочка блогеров, очевидно, прыгала перед камерой. Жизнь у них текла, может, не слишком равномерно, но хотя бы двигалась, пусть и билась о камни и летела вниз водопадом, а её словно остановилась.

Днём Лика не замечала этого, окружённая галдящими детьми, за которыми нужен был глаз да глаз и ещё парочку впридачу. Но сейчас, сидя в гордом одиночестве, окруженная давящей тишиной, она, казалось, поняла, почему Ромка сбежал к Инге. И несмотря на раздиравшие эмоции, Лика даже не могла винить в этом сестру. Возможно, глубоко в себе, где-то за злостью и старой обидой, она даже допускала мысль о том, что Инга испытывала подобное чувство, потому и сбежала.

Она прикрыла глаза, воскрешая в памяти далекий вечер. Прошло больше двенадцати лет, но Лике казалось, будто все случилось только вчера.

* * *

Если ад и существовал, то выглядел он в точности, как их квартира в тот злополучный поздний вечер. Мама кричала так, что соседи приходили трижды, встречались с рассеянным, беспомощным взглядом главы семейства и, искренне жалея добродушного профессора, уходили. Только из уважения к Фёдору Алексеевичу никто до сих пор не вызвал полицию. Инга со странным выражением на лице, от которого веяло чем-то нечеловеческим, носилась по комнатам, как ужаленная, запихивая в чемодан всё, что попадалось под руки: от нескольких томов «Войны и мира» до геля для душа. Потерянная Рада, жалобно заломив брови домиком, сидела у чемодана, мгновенно выгребая вещи обратно и старательно утрамбовывая их в щель между диваном и креслом, словно грызун, запасающий на зиму зерна. Место в тайнике стремительно заканчивалось, а упорство сестры нет, поэтому Рада судорожно подыскивала новое хранилище, пока душу приятно грел надёжно спрятанный в кармане телефон сестры, без которого, она была уверена, Инга из дома и шага не сделает. Она не осознавала масштаб катастрофы.

Лика, глотая слёзы, хвостом следовала за Ингой, цепляясь за руки, одежду, даже наскочила сверху, повиснув на ней, как коала, надеясь остановить сестру. Но та, казалось, не заметила внезапного груза, продолжив сборы. В отличие от остальных, Лика чувствовала, что это конец. Он виделся ей не светом в конце туннеля, а непроглядной тьмой, в которую обещала превратиться её жизнь.

— Инга, сестрёнка, пожалуйста, — причитала она, пока настойчиво тянула у неё из рук футболку, — не горячись!

— Отстань, — был ей ответом тихий рык и звериный взгляд, заставивший инстинктивно разжать пальцы.

— Ты не можешь так поступить! — истерично вскрикнула Лика, топнув ногой. — Ты не можешь меня бросить!

Инга даже не посмотрела на неё, зло заталкивая одежду в чемодан, и она почти физически ощутила, как сердце рухнуло в пятки и разлетелось острыми осколками, впившимися в нежную плоть души. В своей жизни Лика боялся всего двух вещей: грозы и безразличия старшей сестры. И молния только что прошибла её насквозь электрическим разрядом, выжгла изнутри, опалила, и жгучая боль выбила из лёгких воздух. Вновь ощутив себя пятилетней и беспомощной, Лика привычно бросилась под тёплый бок сестры, укрывавшей от любых невзгод, решавшей все проблемы, но мягкая некогда рука одним твёрдым, резким движением развернула её и буквально швырнула на диван с силой, ранее не свойственной ей. Лика до этого не замечала, насколько сильной была Инга.

— Не лезь, — отрезала старшая, параллельно неаккуратно отпихнув Раду, вновь потянувшую руки к чемодану. — Ноги моей здесь больше не будет.

Лика рефлекторно вжалась в спинку, нервно прижав руки к груди. Сердце глухо барабанило в ушах, никак не давая собрать разбегавшиеся мысли. Дуло пистолета холодило лоб, с минуты на минуту обещал раздаться выстрел, и бездыханное тело её останется вечно лежать посреди комнаты.

— Не оставляй меня! — просипела Лика, протянув руки к Инге. — Забери с собой.

Взгляды их, наконец, встретились. Она ожидала увидеть гнев, сожаление, боль, терзавшую её саму, но напоролась на стену глухого безразличия и тупой решительности. Прозвучал выстрел. А что толку стрелять в труп.

— Вы посмотрите на нее: выросла! — нарисовалась в дверях мама.

— Да, выросла, — процедила Инга, опустив голову. — Поэтому больше не собираюсь плясать под твою дудку.

— И это благодарность?! — взвилась Нина Ивановна. — Я из кожи вон лезла, чтобы вырастить вас достойными людьми. Ты никто без меня! Я тебя родила, я тебя воспитала, значит, мне решать твою судьбу.

— Большей чуши в жизни не слышала! — огрызнулась Инга, неожиданно легко вздернув Раду за воротник и отобрав у неё свой телефон.

— Мама, не надо так, — вклинилась Лика, обратив к ней мутный от слез взгляд. — Это всего лишь вуз.

Вуз, из-за которого и случился фееричный скандал, ставший катализатором раскола семьи Лебедь. Несмотря на частые скандалы, Нина Ивановна тешила мысль о переходном возрасте и верила, что старшая дочь ещё находится под её влиянием, когда та вдруг заявила о поступлении в педагогический. Она почувствовала, как приветственно машет ей сердечный приступ. Мечты, где Инга в строгом сером костюме с туго стянутыми в пучок волосами, будучи серьезным адвокатом, представляет в зале суда интересы клиента, как часто показывали по телевизору, разорвали на жалкие огрызки и подожгли. Они молниеносно вспыхнули, не оставив после себя и горстки пепла. Она делала для неё всё: учила самостоятельности, ответственности, воспитывала инициативность и амбициозность, возила по кружкам и секциям, чтобы всесторонне развивать личность. А Инга плюнула ей в душу, втоптала в грязь все её старания: решила пойти по стопам бабушки.

— Моя дочь не будет вшивой училкой, как её бабка! — взревела Нина Ивановна, тряся в воздухе указательным пальцем.

— Ах, вшивой! Ах, училкой, — с нехорошей улыбкой елейно протянула Инга, с безумным блеском в глазах воззрившись на маму, которая невольно отступила вглубь коридора.

— Даю тебе последний шанс, — перебила Нина Ивановна, запнувшись вначале, но сумев взять себя в руки. — Одумайся. Блестящая карьера, хороший заработок, признание в обществе. Я ведь для тебя стараюсь, родная.

Лика почувствовала, как в груди затеплился лучик надежды. Голос матери удивительно смягчился, лёгкая улыбка тронула сухие губы, преобразив точёное лицо. Она словно вернулась в далёкое детство, когда нежный голос пел колыбельные, лаская слух, а худые, но крепкие руки держали уверенно, укачивая, обволакивая пушистым облаком крошечные беспомощные комочки, которые Нина Ивановна любила так, как умеет любить только мать. Она смотрела на них, умилительно заломив брови домиком, и представляла взрослыми, статными и счастливыми.

— Ты стараешься для себя, — сокрушенно покачала головой Инга, и Лика закусила губу, боясь выпустить поступившие к горлу рыдания. — Карьера, деньги, признание — всё это нужно только тебе, мама. Я хочу быть счастливой. И либо ты поймёшь и примешь меня такой, либо...

— Ты мне не дочь!

В повисшей тишине задушенный вздох Рады, зажавшей рот ладошками, оказался слишком громким, больно ударив по ушам. Лика переводила взгляд с мамы на сестру, умом понимая, что произошло ужасное, но эмоциональная реакция сильно запаздывала. Она посмотрела на тенью маячившего отца и с мольбой заглянула ему в глаза, но он только покачал головой, также прекрасно осознавая и, казалось, признавая приход конца.

Инга смерила маму долгим взглядом, словно давала ей время передумать, но ничего не дождавшись, понятливо кивнула. Взлохматив оцепеневшей Раде волосы, она с грустной улыбкой молча прошествовала мимо домочадцев, задержавшись, когда поравнялась с Ниной Ивановной, которая показательно отвернулась. Инга весело улыбнулась, но радости в ней было не больше, чем снега в мае. Отец придержал её у самой двери, заключив в крепкие объятия. Они обменялись парой фраз, но Лика видела, как Инга отрицательно качнула головой и, поцеловав на прощание в щёку, покинула квартиру.

Лика несколько мгновений слушала, как стучали колесики чемодана по ступеням подъезда, прежде чем сорвалась с места, гонимая жгучей душевной болью, буквально разрывавшей изнутри и, казалось, причинявшей физический дискомфорт.

— Предательница! — кричала она вслед, перегнувшись через перила. — Катись отсюда! Я знать тебя, видеть не хочу!Эгоистка! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Инга притормозила всего на секунду, но не нашла в себе сил обернуться. Сопровождаемая криками в спину, она вышла на улицу, не видя ничего из-за пелены слёз, и села в уже ждавшее её такси. Они не виделись и не общались следующие четыре года, вплоть до рождения Ромы. Инга периодически писала, но Лика упорно её игнорировала. Жизнь в доме превратилась в сущий ад: мать, разочарованная воспитательной неудачей, срывалась по поводу и без, затянула ошейники, пытаясь контролировать каждый их шаг, что не помешало Лике бросить школу после десятого класса и уйти в колледж. Если раньше от нападок матери её защищала Инга, то теперь приходилось выносить все осуждения стойко и самостоятельно, чтобы мама окончательно не подмяла ее под себя, как Раду, покорно готовившуюся поступать в консерваторию. Возможно, она выбрала бы другое направление, но мама насела на неё, как курица не сидит на яйцах.

Находиться в квартире стало практически невозможно. Оттуда словно выкачали весь воздух, и удушье нападало, стоило только переступить порог. Лика боялась, что элементарно сойдёт с ума, поэтому танцевала на сцене колледжа до поздней ночи, чтобы по возвращении у нее остались силы только добраться до кровати. Пусть мать кричит хоть до хрипоты, она её просто не услышит. Лика жила только на сцене, в остальное время существовала. Потом беременность, рождение Ромки, травма...

* * *

Лика резко распахнула глаза, наконец вырываясь из плена воспоминаний. Кухня была все так же пуста, напротив все так же горели окна многоэтажки, но покрасневшие щеки жгли соленые слёзы, которые она зло вытерла, порадовавшись, что не было свидетелей невольной слабости.

Лика злилась и обижалась на Ингу за то, что она бросила её тогда, когда нужна была больше всего. Возможно, останься сестра рядом, она бы не совершила столько ошибок, о которых, может, и не жалела, но пострадала. Лика не думала, насколько адекватными были её чувства, она просто испытывала их и желала чистого человеческого понимания.