Языковой барьер (гет)

Сытный ужин и спасительное действие ромашкового чая наконец-то подарили Герману глубокий, тяжелый сон. Но едва сознание мужчины окончательно растворилось в ночной темноте, как выстроенная за день ментальная защита с тихим шорохом осыпалась. Прошлое, подстегнутое откровениями Ирины на набережной и её неумелым, робким поцелуем, безжалостно хлынуло в его сознание, разворачивая перед глазами самый страшный, финальный кошмар.

Ему снилось солнце, запутавшееся в занавесках его старой квартиры. Из динамиков проигрывателя неслось что-то легкое и ритмичное, а прямо перед ним — молодым,  лениво развалившимся на диване «Букой» — весело кружилась Ольга. Её пшеничные волосы золотились в лучах полуденного света, а широкая юбка летела в такт музыке. Настоящая Валькирия — яркая, сияющая, не знающая страха и боли.

— Ну улыбнись же, Бука! Ну хотя бы ради меня! — заливисто смеялась она, протягивая к нему тонкие руки и пытаясь утянуть за собой в танец.

Герман во сне лишь сыто, лениво отмахивался, пряча улыбку в уголках губ. Тогда Ольга, лукаво прищурив серые глаза, с разбегу упала ему на колени, обвила его шею загорелыми руками и крепко, отчаянно поцеловала, обжигая вкусом спелых апельсинов.

Картинка рвано смазалась, как старая кинопленка, и перетекла в полумрак вечерней кухни. В окно стучал унылый, затяжной питерский дождь. Ольга стояла у стекла, обняв себя руками за плечи, и её лицо на этот раз было пугающе печальным, бледным и отрешенным. Герман бесшумно подошел сзади, бережно обнял её за талию и уткнулся подбородком в мягкое плечо, пытаясь согреть своим теплом.

— Мне тревожно, Бука, — тихо, почти беззвучно произнесла она, глядя на темные дождевые капли на стекле. — Какая-то глухая, дурная тревога внутри. Будто я ухожу и больше не вернусь.

— Это просто нервы перед экспедицией, Валькирия, — шептал он ей в шею, крепче прижимая к себе. — Завтра вы въезжаете в эти гранитные пещеры под Выборгом и  через неделю вернетесь. Я буду рядом.

Вечером того же дня они сидели вдвоем на диване, бездумно уткнувшись в какой-то фильм. Ольга уже почти успокоилась, перебирая пальцами бирюзовое кольцо на своей руке. Внезапно тишину комнаты разорвал резкий, требовательный звонок мобильного телефона.

Герман поднял трубку. В ту же секунду из динамика вырвались истерические, захлебывающиеся рыдания матери. Женщина не могла связать и двух слов от парализующего, панического страха. Затем трубку на том конце провода грубо, с тяжелым хрипом перехватил отец-полковник:

— Герман. Пропал Николай. Этот идиот уехал на выходные, третий день не берет трубку, на связь не выходит. Мать в предынфарктном состоянии, у неё дикая паника. Бросай всё, делай что хочешь, но найди своего непутевого брата. Приезжай немедленно.

Герман опустил телефон, и его взгляд встретился со взглядом Ольги. Валькирия смотрела на него из темноты гостиной — бесконечно печально, понимающе и тихо, словно уже тогда знала, что этот звонок навсегда перечеркнет их общее будущее.

— Мне нужно ехать, Оль, — глухо произнес он, поднимаясь с дивана. — Брат снова вляпался.

Мать просит.

— Езжай, Бука, — едва слышно отозвалась она, слабо улыбнувшись одними губами. — Семья — это важно.

— Я быстро. Обещаю, что завтра утром мы встретимся на вокзале, прямо у твоего поезда, — Герман крепко поцеловал её на прощание у входной двери, накинул куртку и уехал в глухую, штормовую ночь.

Он сдержал слово. Он нашел пьяного, веселого Колю под Гатчиной через двое суток и привез его домой. Но на вокзал так и не успел. Больше свою Валькирию он не видел никогда.

Ольгу нашли только через неделю в холодном лесном ручье. Официальная версия следствия гласила сухо и однозначно — несчастный случай. И Герман верил в это. Да и как можно было не верить, если при девушке обнаружили абсолютно все её вещи — дорогие часы, рюкзак, документы. Всё, кроме одной-единственной детали. Серебряный кулон с руной Райдо, который Герман когда-то подарил ей на удачу, бесследно пропал. Следователи тогда лишь развели руками: цепочка во время падения перетёрлась, и украшение унесло быстрым течением ручья.

Герман принял эту версию. Ему и в голову не могло прийти, что за этой нелепой трагедией скрывается что-то ещё. Его Валькирия, которая много лет профессионально выезжала в сложнейшие поисковые экспедиции и эти выборгские пещеры знала как свои пять пальцев, просто оступилась. Роковая, глупая случайность, которая стоила ему сломанной во время поисков спины, вечного чувства вины и глухой, непреходящей ярости на младшего брата, укравшего у него те двое суток.

... Герман проснулся от собственного сдавленного крика.

В спальне было тихо, за окном всё так же брезжил блеклый свет питерской белой ночи. Мужчина сел на кровати, тяжело, со свистом хватая ртом воздух Спина, заблокированная уколом, не болела, но грудную клетку стянуло так сильно, словно на неё обрушились все своды тех самых выборгских пещер. Он медленно опустил лицо в ладони, чувствуя, как по пальцам стекает холодный пот. Прошлое не собиралось его отпускать. Но теперь, где-то на самом краю его израненных мыслей, упрямо горел не бирюзовый свет Ольгиных глаз, а теплый, защитный блеск карих глаз его Ведьмы

* * *

Утро встретило Иру привычными хлопотами. Вчерашний ночной поцелуй и внезапное признание на набережной словно повисли в воздухе невидимым грозовым облаком, но бытовой марафон не давал времени на рефлексию. На кухне Герман Сергеевич, уже затянутый в свой неизменный корсет, методично пил черный кофе. Напряжение между ними было почти осязаемым, но «Инквизитор» старательно держал лицо.

— Селезнева, напоминаю, что сегодня в четыре часа придет Толик Алехин, — сухо произнес он, не поднимая глаз от планшета. — Твоя задача — чтобы в квартире была идеальная тишина. И чтобы парень занимался делом, а не объедался твоей капустой.

— Я помню, Герман Сергеевич, — тихо ответила Ира.

Она мысленно сделала себе важную заметку: обязательно напечь к приходу мальчишки домашних ароматных плюшек с корицей. Мальчишеский мозг на голодный желудок английские правила всё равно не воспринимал, а её «метод сытого живота» уже доказал свою эффективность.Но сначала у Иры были другие важные дела — нужно было отвезти Асю на плановый осмотр к орнитологу. Поместив притихшую чайку в ту самую поломанную кошачью переноску, девушка отправилась в клинику.

Приговор ветеринара в белом халате оказался сухим и безжалостным:

— Крыло срослось, лангетку мы снимем, но летать птица больше не будет. Слишком сильно пострадали сухожилия, — врач вздохнул и внимательно посмотрел на Иру поверх очков. — Скажите, вы сможете оставить её у себя насовсем? Если нет, то мы обязаны забрать птицу и передать её в загородный центр реабилитации диких животных. Сами понимаете, на воле в черте города она просто погибнет в первый же день.

У Иры внутри всё сжалось. Центр реабилитации звучал для неё слишком похоже на детдомовский распределитель — казённо, холодно и чуждо. Сидя на больничной кушетке, она дрожащими пальцами набрала номер Германа.

— Герман Сергеевич... — её голос предательски дрогнул, когда она пересказала ему слова врача. — Пожалуйста, можно Ася останется жить у нас? Ей нельзя в приют... то есть в центр реабилитации. Она там пропадёт.

А про себя упрямо и жестко подумала: «Даже если этот сухарь сейчас заорёт и запретит, я птицу всё равно не брошу. Сниму какую-нибудь комнату в коммуналке, съеду, но Аську никому не отдам».

На том конце провода повисла тяжелая пауза. Герман на секунду прикрыл глаза, слушая её хриплый, отчаянный шепот в динамике. Ему ли было не знать, что такое потерять кого-то навсегда. К тому же за эту неделю он, сам того не замечая, чертовски привязался к наглой птице, которая так деловито шлепала лапами по его дорогому паркету и издевательски клевала черновики.

— Ладно, Ведьма, пусть остается, — шумно, с напускным раздражением фыркнул в трубку Замескин. — Но учти уговор, Селезнева: вся свежая рыба для этой пернатой прорвы отныне покупается строго за твой счет. Вези её домой.

Ира счастливо улыбнулась прямо в экран разряжающегося телефона. Первый бой за право иметь свой дом Ася официально выиграла.

* * *

Пока Ира везла переноску с чайкой обратно через весь город, Герман Сергеевич в своем рабочем кабинете был занят делом, бесконечно далеким от филологии и монографий. Слова Ирины на набережной о том, что «никто и никогда не узнает, если она исчезнет», и её панический страх предательства не давали ему покоя.

Включив свои старые связи по линии отца-военного, он начал методично собирать информацию об Ире Селезневой и о детском доме, в котором она воспитывалась.Очень быстро его въедливый аналитический ум наткнулся на странную, глухую стену. В личной карточке Иры значилось, что в центральный городской детдом её перевели в возрасте шестнадцати лет. А вот данные о её предыдущем месте пребывания — небольшом областном приюте — были практически полностью стерты или заблокированы под грифом «для служебного пользования». Судя по всему, четыре года назад там произошло что-то страшное и масштабное. Что-то, что местное руководство и силовики решили поскорее замять, спрятав концы в воду.

Герману стоило немалых усилий и пары жестких звонков от имени отца, чтобы выйти на мобильный телефон нынешнего директора центрального детдома, пожилой и уставшей женщины — Тамары Ивановны.

— Слушаю вас, Герман Сергеевич, — раздался в трубке её тихий, глуховатый голос. — Да, я помню Ирочку Селезневу. Хорошая девочка, тихая, только колючая очень, никого к себе близко не подпускала. Журфак вот штурмовала... А зачем вы спрашиваете? У неё какие-то проблемы с работой у вас?

— Нет, с обязанностями она справляется, — сухо ответил Герман, крепче сжимая телефонную трубку. — Меня интересует её личное дело. Почему её перевели к вам так поздно, в шестнадцать лет? И почему архивы её первого приюта заблокированы?

На том конце провода воцарилась долгая, пугающая тишина. Слышно было лишь тяжелое, прерывистое дыхание женщины.

— Герман Сергеевич... Вы человек серьезный, преподаватель, — наконец тихо и очень осторожно заговорила Тамара Ивановна. — Я вам скажу только то, что знаю сама. Ирочку к нам действительно перевели экстренно. Тот приют в области, где она жила после смерти бабушки, расформировали в один день. Там случилось жуткое ЧП, связанное с воспитанниками. Дело было громкое, но его быстро замяли на уровне министерства, а детей раскидали по разным концам страны, чтобы они лишнего не болтали. Иру привезли к нам абсолютно провалившейся в себя. Она недели две вообще не разговаривала. Что именно там с ней произошло — знает только она сама. Но шрам на её душе остался на всю жизнь.

Герман медленно опустил руку с телефоном на стол. Зеленые глаза потемнели от ярости, а желваки на бледном лице заходили с новой, пугающей силой. Паззл в его голове окончательно сложился. «Никто не узнает», «нож в спину», «я боюсь».Инквизитор откинулся на спинку кресла, стиснув кулаки.

Теперь он точно не отступит. Он найдет тех, кто посмел сломать его Ведьму, даже если для этого ему придется перевернуть все закрытые архивы этой страны.