Касаясь пустоты (джен)

Телу, вымотанному шоком, нужно было сначала сжечь адреналиновый чад недавней истерики, чтобы за ним — без судорожного перехватывания дыхания, без дикого хохота в пустоту — навалилась обычная, глухая человеческая тоска. Слёзы пришли не сразу — будто телу нужно было сначала пережить весь этот шторм смеха и рыданий, чтобы за ним пришла обычная, простая печаль, без судорог, без надрыва.

Марк опустил голову на занемевшие руки и затих, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Он плакал долго, ровно, почти беззвучно, чувствуя, как горячая влага пропитывает мокрую шерсть рукавицы и тут же замерзает на щеках колючей коркой.

Это не был страх внезапной гибели. Это было медленное, беспощадное осознание всей бессмысленности произошедшего. Они совершили невозможное: прошли ледовую стену Сиула Гранде, о которой мечтали годами, выстояли против урагана, вышли на вершину — и теперь всё это грандиозное восхождение перечёркивалось раздробленной костью, тупиком внутри ледника и обрезанным куском двенадцатимиллиметрового нейлона. Где-то там, наверху, Дэвид, наверное, уже собирал снаряжение, абсолютно уверенный, что оставил на дне провала мертвеца.

Постепенно плач иссяк,сменившись мелкой, редкой дрожью, а потом и она начала гаснуть, растворяясь в той вязкой, обволакивающей усталости, что накатывала на него волнами весь этот час. Тело, до этого сотрясаемое всхлипами, теперь обмякло разом, будто из мышц разом ушло всё то напряжение, что держало его на локтях последние часы. Сердце начало биться медленнее, почти вяло, будто и оно устало бороться вместе с Марком. Холод, ещё недавно ощущавшийся острыми, колющими уколами по коже, странным образом отступил куда-то на задний план — не потому что стало теплее, а потому что тело, истощённое до предела, начинало терять способность реагировать на него так же остро, как реагировало прежде.

Марк не принимал решения уснуть — истощённый организм просто выключил сознание, спасаясь от болевой перегрузки. Где-то на периферии угасающего разума мелькнула тревожная мысль о том, что сон на таком морозе обычно становится последним. Но эта мысль утонула в серой пелене раньше, чем он успел испугаться.

Он проснулся от холода. Это было резкое, неприятное возвращение в чувства — мороз прогрыз термобельё, пуховый слой и добрался до костей. Всё тело от поясницы до плеч сковало сплошным спазмом. Марк задрожал, стуча зубами, и вдруг поймал себя на парадоксальной мысли: этот холод был хорошим знаком. Замёрзнуть насмерть во сне — легко и безболезненно. Если же нервная система снова бьёт тревогу и бросает тело в дрожь, значит, сердце всё ещё качает кровь.

Он попробовал пошевелиться, насколько позволяли затёкшие мышцы, и прислушался. Здесь, в глубине ледника, стояла особая тишина — не та тишина, что бывает снаружи, где всегда найдётся хоть какой-то звук: шорох снега, далёкий гул ветра, скрип собственных шагов. Это беззвучно было плотным, почти осязаемым, будто сам лёд поглощал любой звук раньше, чем он успевал разлететься по разлому. Марк различал только собственное дыхание, гулкое, слишком громкое в этой абсолютной глухоте, да редкий, едва слышный скрип где-то в толще льда — то ли ледник медленно двигался сам по себе, то ли просто отзывался на перепад температур.

И именно в этой тишине к нему пришёл странный, пугающий покой. Паника, душившая его до этого, куда-то исчезла. Вместо неё появилась хрустальная, почти равнодушная ясность. Марк вдруг отчётливо, шаг за шагом увидел, как будет разворачиваться его будущее. Никаких спасателей не будет. Никаких вертолётов. Дэвид уйдёт в базовый лагерь, затем — вниз, к людям. А он останется здесь, на этом карнизе шириной в метр. Сначала уйдут остатки тепла, затем откажут почки и обезвоженные мышцы. Мозг начнёт бредить, рисуя яркие картины тёплых комнат, и через два или три дня всё закончится. Это выглядело не трагедией, а сухой математической неизбежностью. Смерть перестала быть абстрактным ужасом — она превратилась в простую последовательность биологических процессов, за которой он мог наблюдать со стороны, словно посторонний зритель.

Странно было то, как физически ощущалась эта перемена. Сердце, всю ночь колотившееся то в панике, то от боли, теперь билось медленно, ровно, почти лениво, будто и оно наконец согласилось с той спокойной, безнадёжной логикой, что выстроилась в голове. Дрожь, бившая тело часами, тоже почти утихла — не потому что стало теплее, а потому что сама эта ясность, эта странная рассудительность будто забирала с собой и способность бояться, а вместе с ней и ту непроизвольную мышечную реакцию, что обычно сопровождает страх. Он лежал спокойно, слишком спокойно для человека в его положении, и где-то на самом краю этого спокойствия слабо, почти неразличимо билась мысль: это неправильно. Так не должно ощущаться умирание — таким тихим, таким спокойным.

Но именно этот покой стал для него сигналом тревоги. Как альпинист, он знал: когда холод перестаёт пугать, а примирение с концом кажется удобным и логичным — это не философская мудрость. Это гипотермия и классическая капитуляция перед горой. Если поддаться этой вкрадчивой истоме сейчас, он больше никогда не поднимется.

— Нет, — прохрипел он в пустое пространство, слушая, как собственный голос дерёт горло. — Если сдохнуть здесь, то хотя бы в движении.

Марк подтянулся на локтях и принялся оценивать свой единственный путь наверх. Стена ледника, нависавшая над его полкой, уходила почти вертикально вверх, метров на двадцать-двадцать пять, к той невидимой щели, сквозь которую он сюда рухнул. Лёд здесь был не фирновым, а бутылочным — гладким, намерзшим за столетия, прочным, словно закалённая сталь.

План был примитивным, но единственно возможным: используя ледоруб и клюв ледового молотка, подниматься вверх техникой ледолазания, выбивая ступени только одной левой ногой. Правая, раздробленная в колене, висела безвольным балластом, отзываясь тошнотворным пульсом на каждое движение.

Он отстегнул самостраховку от вкрученного в стену бура, но оставил карабин рядом, чтобы иметь возможность вернуться на точку.Подобрав под себя здоровую ногу, Марк упёрся передними зубьями левой кошки в микротрещину у самого основания стены.

Удар ледоруба. Стальной клюв отскочил от монолита со звонким сухим звуком, выбив лишь горсть мелких ледяных осколков. На таком морозе лёд крошился стеклом, не пуская металл внутрь. Марк перехватил рукоять обеими руками и ударил снова — выше, со всей силы вкладывая вес плеч. Клюв вошёл на пару сантиметров, заклинив в мелкой каверне.

Теперь нужно было нагрузить эту единственную точку опоры и подтянуть тело вверх. Он сделал выдох, зажмурился от вспышки боли в правой голени и начал выжимать себя на левой ноге. Мышцы бедра, забитые молочной кислотой за предыдущие дни штурма, задрожали под весом собственного тела и рюкзака.

Сантиметр, еще один, ещё немного. Он двигался медленно, урывками, каждый раз выжидая, прежде чем перенести вес дальше, — и так, по чуть-чуть, набралось уже больше, чем он рассчитывал поначалу. Он поднялся над мостом на полметра — может, чуть больше. Правая нога беспомощно волочилась позади, задевая лёд, но пальцы левой руки уже нащупали небольшой выступ на уровне глаз. Сердце заколотило в ушах тяжёлыми, глухими толчками. Казалось, схема работает: если забивать инструменты методично, сантиметр за сантиметром, есть мизерный шанс добраться до верхнего перегиба. Он поднял левую руку, замахиваясь ледовым молотком для следующего удара. И в эту долю секунды равновесие сломалось.

Без второй точки опоры внизу тело качнуло вбок. Передние зубья кошки на левом ботинке с визгом сорвались со скользкой микротрещины. Ледоруб, забитый всего на два сантиметра, не выдержал внезапного косого рывка — лёд вокруг него просто выкрошился.

Марк не успел сгруппироваться. Он сорвался с полуметровой высоты обратно, на полку.

Приземление пришлось на бок, но инерция довернула сломанную ногу, вбив осколок большеберцовой кости глубже в сустав. Боль не была похожа на обычный ожог — это был ослепительный удар током, который на миг полностью выключил зрение. Из горла вырвался хриплый, животный крик, который эхом отскочил от сводов собора и растворился в темноте бездонного провала.

Марк лежал на спине, хватая ртом ледяной воздух и чувствуя, как за воротник сыплется сбитый его падением снег. Тело колотил озноб, сердце трепетало где-то в гортани.

Когда дыхание чуть выровнялось, он поднял руку — саму способность её поднять он воспринял как маленькую, но всё же победу — и посмотрел туда, где ещё недавно надеялся зацепиться. В скудном свете едва тлеющего фонаря стена выглядела такой же ровной, такой же неприступной, какой была с самого начала. Единственным следом его усилий оставалась короткая светлая царапина на льду — слепая метка его первой попытки, наглядно показавшая всю цену этой затеи.

Стена не собиралась его выпускать. Впереди оставалась лишь глухая вертикаль и растерзанное тело, отказывавшееся подчиняться.

Он опустил руку и позволил себе несколько минут просто лежать неподвижно, слушая, как постепенно выравнивается собственное дыхание, как утихает частый, загнанный стук сердца. Боль в ноге не отступала — она стала теперь другой, глубже прежней, будто последнее падение потревожило что-то, что до этого держалось на честном слове. Он не пытался больше вставать, не пытался снова оценивать стену: то небольшое количество сил, что оставалось в теле после этой ночи, нужно было беречь для чего-то другого, хотя он пока и сам не знал для чего именно.

Наверх дороги не было. Он повторил эту мысль про себя ещё раз, уже спокойнее, без той горечи, что охватила его сразу после падения, — просто как факт, с которым предстояло теперь жить дальше, каким бы коротким это "дальше" не оказалось...