Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Ткань бинтов отошла с влажным, чавкающим звуком. Элара работала молча, прикусив губу от сосредоточенности. Её пальцы двигались быстро и точно — холодные даже сквозь тонкую кожу перчаток. Она не просто снимала повязку, она «слушала» руками: где кость разошлась слишком сильно, где плевра натерта до мяса о реберный каркас.

Когда её ладонь легла мне прямо на центр гематомы, я инстинктивно задержал дыхание, готовясь к вспышке боли. Но вместо этого по телу прокатилась волна ледяного спокойствия. Это была магия совсем иного толка, чем у меня. Не страх, а поглощение страдания. Я чувствовал, как уходит жар из поврежденных тканей, как пульс под её пальцами замедляется, становясь размеренным и глубоким.

Сломанные кости остались сломанными — дар целительства латает плоть, но законы физики ему неподвластны, иначе лекарь выгорел бы дотла за неделю. Однако агония отступила. Остался лишь глухой, тяжелый фон, похожий на звук прибоя в раковине.

Я смог наконец сделать полноценный вдох. Глубокий, такой, что легкие расправились почти полностью, не встретив сопротивления треснувших пластин. В глазах прояснилось.

Элара чуть ослабила нажим, переходя от диагностики к лечению. Она начала медленно водить раскрытой ладонью над кожей, не касаясь её, вызывая легкое покалывание статики. И тогда она нарушила тишину. Голос прозвучал тише обычного, без привычных строгих ноток лекаря, распекающего пациента. Тепло. Почти ласково.

— Альдарин... — мое имя в этих стенах звучало чужеродно и интимно. — Зачем ты всё это терпишь? Зачем подставляешься?

Её рука замерла над моим боком. Взгляд был устремлен вниз, на черно-синюю рваную рану, но вопрос явно относился не только к сегодняшнему кабану. Ко всему сразу.

Я позволил уголкам рта дрогнуть в слабой усмешке. Привычный рефлекс — броня из колючего юмора.

— А были варианты? — прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Представь строки завтрашних баллад: «Шутовской заговор». Или того хуже: «Шут промахнулся мимо монарха». Король Вильгельм заставил бы меня чистить конюшни голыми руками до конца жизни. Нет уж, вашество, мой зад привык к шелку, хоть и сидит на гнилой соломе.

Она молчала. Слишком долго для простой паузы между фразами. Мои слова повисли в воздухе, тяжелые и пустые. Я вдруг понял, что она их не услышала. Точнее — не приняла.

В этот момент пришло холодное, ясное осознание: да. Она бы предпочла, чтобы секач сбил монарха. Пусть лучше один человек умрет — даже король — чем тот, кто сейчас сидит перед ней со спущенной рубашкой, получит еще одну трещину в черепе. Для неё ценность моей никчемной, пропитанной ложью жизни почему-то перевешивала корону всей Астерии. От этой мысли в груди шевельнулось что-то острое и горячее. Нежность, настолько густая, что стало трудно глотать. Эта девчонка привязалась ко мне так глубоко, что это уже граничило с болезнью.

Но тут пазл щелкнул второй раз.

Глаза.

— Ты смотришь мимо, — сказал я чуть резче, чем хотел. Мой голос прорезал уютную тишину комнаты. — Уже давно. С самого порога. Выше плеча, ниже подбородка, куда угодно, только не на меня. Что случилось? Тебе плохо? Дар снова берет плату?

Элара вздрогнула, словно её поймали на краже. Её руки поспешно вернулись к работе — она сделала вид, что поправляет складку одеяла на моих коленях, хотя там ничего не было смято. Пальцы нервно сжали ткань.

— Мне... нет, — ответила она невпопад. Слишком быстро. Густой румянец, который я заметил ранее, теперь залил ей шею и поднялся к самым скулам. — То есть... хорошо. Просто...

Она запнулась окончательно. Закрыла глаза, собираясь с мыслями, и когда открыла их, взгляд всё равно уперся в мои ключицы.

— Без грима на лице, — выпалила она на одном дыхании, путаясь в словах. — Ты выглядишь куда лучше.

Повисла звенящая пауза. Только треск фитиля в канделябре отбивал секунды моего полного интеллектуального паралича.

Я моргнул. Шут внутри меня подавился заготовленной колкостью. Глава Тайной Канцелярии так же оказался совершенно не готов к такому повороту.

Мое лицо само по себе выглядит лучше, чем размалеванная маска идиота? Настолько лучше, что она боится поднять глаза?

Запах прогорклого масла, грязная комната, моя разбитая физиономия... Абсурд. Милосердный, пугающий абсурд.

Я медленно протянул руку. Не к ней — просто поднял ладонь на уровень своего лица, коснувшись щеки под глазом. Там, где обычно алеет нарисованный румянец. Кожа была чистой, бледной, обветренной. Живой.

— Элара, — позвал я тихо. Теперь в моем голосе не было ни капли металла или яда. Только хриплая усталость и что-то, чему я пока боялся дать название. — Посмотри на меня.

Она закусила губу так сильно, что побелела кромка. Плечи поднялись в защитном жесте. Но ослушаться не посмела. Медленно, мучительно медленно, её черные бездны поднялись и встретились с моими янтарными глазами. Расстояние между нашими лицами сократилось до фута. До дыхания.

Я смотрел на неё, впитывая детали, которые раньше казались просто шумом. Румянец на высоких скулах — лихорадочный, неестественный для её обычно бледной кожи. То, как дрожат темные ресницы, отбрасывая тени на щеки. Чуть приоткрытые губы, с которых сорвался этот нелепый, но бьющий под дых комплимент. Она задыхалась от внутреннего жара, и источником этого жара был я.

Но позволить этому случиться было бы актом высшей жестокости. Я убийца по профессии и проклятие по призванию. Всё, к чему я прикасаюсь, либо гниет, либо умирает в страшных муках.

Моя ладонь легла на её скулу. Кожа горела даже сквозь мозоли от рукояти ножа. Пальцы зарылись в густые черные волосы у виска, удерживая её лицо перед моим. Не притягивая ближе, а скорее пытаясь удержать дистанцию, которую она так отчаянно сокращала.

— Не стоит, — сказал я. Голос прозвучал настолько серьезно, насколько вообще позволяла моя изломанная природа. Это была самая честная фраза, сказанная мной за последние десять лет. — Элара... Я ничего не смогу тебе дать. Кроме боли. И ты это знаешь. Посмотри на меня. Моя жизнь — это только смерть и унижение. Ты заслуживаешь покоя, а не того, чтобы просыпаться по ночам от кошмаров.

Мой голос против воли сорвался на хриплый шепот. Слишком тихий, слишком интимный для грязной комнаты шута. От звука собственного голоса вдоль позвоночника пробежали колкие мурашки. Казалось, сам воздух между нами зазвенел от напряжения.

Элара чуть прикрыла глаза. Её прохладные пальцы накрыли мою руку, всё еще лежащую на её лице. Она не отталкивала её, наоборот — цеплялась за эту опору, словно боясь, что сейчас упадет. Или что я исчезну.

Она ответила всего два слова:

— Я знаю.

А потом мир взорвался.

Её губы были мягкими, горячими и совершенно неумолимыми. Она налетела на меня коротким, резким движением человека, который долго собирался с духом, стоя на краю обрыва.

Я не сразу понял, что произошло. Мозг, воспаленный сотрясением и болевым шоком, отказывался обрабатывать входящие данные. Миллисекунда пустоты, когда нейронные связи пытались сопоставить факт касания губ с реальностью. А затем до моего заторможенного сознания дошло: я пропустил момент. Тот самый перелом, где жалость девчонки к дураку переросла в нечто темное, опасное и абсолютно взаимное.

Она отстранилась так же быстро, как и начала. Вырвала мои пальцы из своих волос, разрывая контакт. Сделала шаг назад. Глаза её были огромными, черными омутами, в которых плескалось паническое осознание содеянного.

Не глядя на меня, она оставила на единственном шатком столике несколько склянок с мазями. Звякнуло стекло о дерево.

— Вам надлежит отдыхать, господин Шут, — произнесла она официальным тоном королевского лекаря. Но руки, поправляющие пояс, мелко тряслись.

Когда её спина почти коснулась тяжелой дубовой двери, я наконец смог пошевелиться. Воздух снова стал пригодным для дыхания, хотя легкие жгло огнем.

— Эли!

Слово вырвалось само. Хриплое, требовательное. Я замер, услышав собственную наглость. Назвать её этим домашним именем здесь, после такого...

Но отступать было поздно. Да и некуда.

— Тебе действительно не стоит приходить, — выдавил я, опираясь локтями о колени, чтобы хоть немного скрыть дрожь в ногах. — Это опасно. Для нас обоих.

Элара даже не повернулась. Лишь расправила плечи. Упрямо вздернула подбородок, став в этот миг похожей на маркизу Меллис куда больше, чем когда-либо ранее.

— Я сама решу, что мне стоит делать, а что нет, Альд.

Шагнула за порог. Дверь начала закрываться, отсекая полоску света коридора. Моё тихое «спасибо» догнало её уже в спину, ударившись о дерево. Она остановилась лишь на секунду. Чуть кивнула, не оборачиваясь, принимая благодарность. Щелкнул замок.

Тишина вернулась, но теперь она звенела иначе. Тяжелая, плотная, наполненная запахом её трав и моей глупости.

Я запрокинул голову, упираясь затылком в шершавое дерево высокой спинки стула. Смотрел на потолочные балки, покрытые копотью, и чувствовал себя последним идиотом во всей Астерии.

Как? Как профессиональный лжец, читающий людей лучше книг, мог так чудовищно облажаться?

Самобичеванием делу не поможешь. Жалость к себе — это роскошь, которую Глава Тайной канцелярии не может себе позволить даже со сломанными ребрами.

Я осторожно перенес вес на ноги. Мир качнулся, но устоял. Элара знала свое дело: боль притупилась до терпимого фона, а грудная клетка была перетянута так туго и грамотно, что я мог дышать полной грудью, если делать это очень медленно.

Словно прощаясь, я бросил взгляд на тяжелую дубовую дверь, за которой скрылась её прямая спина. А затем перевел глаза на «апартаменты». До дрожи в руках захотелось всё здесь сжечь. Смыть запах кислого вина, выстирать белье, выдраить пол от пролитых чернил. Убрать этот маскарадный хлам, который теперь казался оскорбительным. Но я одернул себя. Шут должен жить в грязи. Если утром служанка найдет здесь чистоту или перестеленную постель — легенда рухнет. Пусть лучше думают, что Альдарин просто свинья.

Я задвинул тяжелый засов на входной двери. Нажал на завиток каминной панели. Каменная кладка бесшумно отъехала в сторону, впуская меня обратно в логово паука. Прохлада камня ударила в лицо, отрезвляя.

Первым делом — отчет. Я доковылял до стола, дважды дернул переговорный шнур. Ответ пришел через минуту.

— Заместитель.

— Образцы? — прохрипел я.

— Кровь густая, как смола. Печень увеличена втрое. Споры проросли в нервную систему. Это химера, шеф. Кто-то скрестил древесный мох Роттенбургов с человеческой кровью. Он был разумен. Или управлялся кем-то разумным.

— Кроули?

— Мажордом инквизитора мертв. Выпал из окна своей комнаты час назад. Мы нашли под половицей чертеж нижних алтарей Собора. Он вел прямо в Старые Печи.

— Понял. Держите периметр. Отбой.

Я отпустил шнур. Церковники копают под нами быстрее, чем мы под них. Нужно менять тактику.

Умывшись ледяной водой из таза, я смыл с лица липкую паутину усталости. Посмотрел на свое отражение. Без краски кожа казалась серой, тени под глазами провалились глубже. Выгляжу как покойник, которому забыли сказать, что бал окончен. И что она только во мне нашла?

Сон. Тело требовало горизонтального положения. Я лег на жесткую койку, стараясь не тревожить правый бок. Закрыл глаза.

Но мозг отказывался отключаться. Перед сомкнутыми веками плясали черные бездны её глаз. Меня накрывало неуместной, теплой волной нежности, которая грозила перерасти во что-то горячее и разрушительное. Я пытался анализировать ситуацию холодно: она импульсивна, она целитель, они привязываются к тем, кого латают... Но логика разбивалась о память. О то, как дрожали её ресницы. О том, как уверенно её губы встретились с моими.

Это было бы верхом глупости и неблагодарности — убить всю её заботу за вечер своим цинизмом. Поэтому я просто лежал, позволяя телу восстанавливаться.

Когда сознание наконец начало плыть, сдаваясь перед истощением, последней мыслью, эхом отразившейся от сводов черепа, стали её слова:

«Без грима ты выглядишь куда лучше».

Темнота милосердно поглотила кабинет вместе со мной.