Последнее приключение. (гет)

* * *

—... Шмехлер. — рычание Алу звучало надтреснуто: в её собственном голосе слышался хрип Сильверфанга — Я думала, рудники наконец поглотили тебя целиком. — её ноздри раздулись — никакого запаха пороха, никакого аромата стального ошейника. Лишь настойка опия и что-то горькое, скрывающееся под ней — Полагаю, пиявку ничем не убьешь.

— Полно, дорогая Алу, я не пиявка, я...— слова Шмехлера утонули во влажном кашле, когда когти волчицы полоснули его по горлу, прорезав шерсть и пустив тонкие струйки крови, которые дымились на ледяном воздухе.

— Выродок, — прорычала волчица; в её голосе снова звучал хрип Сильаерфанга. В памяти внезапно и остро всплыл запах щенков: сладковатый, молочный мускус Мары и терпкий хвойный дух Сары — Ты заманил их в ловушку? — её когти напряглись, вонзаясь глубже.

Шмехлер даже не вздрогнул. Вокруг почерневших когтей Алеу, впившихся в его плоть, выступила кровь.

— Признаю, был грех, — пробормотал он, медленно поднимаясь на лапы, несмотря на давление на горло, его уцелевшее ухо дернулось в сторону кромки леса — Тут не поспоришь. Но тебе следует знать... — его морду снова исказила та жуткая ухмылка — Вы в окружении. Вся стая Сильверфанга здесь.

Позади Алу захрустел снег — это был не лёгкий хруст инея под лапами, а тяжёлые, уверенные шаги хищников, берущих жертву в кольцо. Она резко обернулась — с её когтей все ещё капала кровь Шмехлера — и увидела, как из-за стволов сосен отделяются тени.

Волки возникали из полумрака, словно призраки; их шерсть свалялась от льда и чего-то более тёмного. Это была не элита Сильверфанга. Перед ней стояли изможденные существа с клочковатой шерстью и рёбрами, проступающими сквозь тонкую кожу; их движения были дергаными, точно у марионеток.

— Ладно, не все из них такие. — ухмылка Шмехлера стала шире; он указал на окруживших Алеу волков-скелетов, его хвост дёрнулся в сторону самых жалких на вид особей — тех, у кого не хватало глаз или кто хромал на изувеченных лапах. — Только те, кого мне не жаль. — он отступил за их спины, словно щенок, прячущийся за живым щитом; его чёрная шерсть резко контрастировала с их бледными, изможденными телами.

Первым до Алу донёсся запах — не пот страха и не кровь, а нечто гораздо худшее: приторно-сладкий дурман опиума, пропитавший их свалявшуюся шерсть. В груди волчицы пробудился голод Сильверфанга, нашептывая: *они уже мертвы, просто разорви их*. Она стиснула челюсти так, что заныли зубы.

— Ты ведь ищешь Киду, верно? — в голосе Шмехлера сквозило притворное участие, из толпы искалеченных волков показалась лапа, державшая окровавленный лоскут ткани — платок Киды; когда-то цвета индиго, теперь он почернел от запёкшейся крови.

Когти Алу впились в промёрзшую землю. Стоявшая рядом с ней волчица с необычным окрасом замерла; её единственный зрячий глаз следил за движением в соснах — там, где должен был показаться Бак. Шмехлер издал влажный смешок.

— Я могу отдать тебе то, что она несла в зубах, когда попала в засаду... — с театральной медлительностью он развернул кусок ткани, открыв взору костяную пластину с вырезанными на ней знаками гарнизона шахты этеми самыми символами, которыми хирург выжигал клейма на телах пленных волков — Или даже отведу тебя к ней. — уцелевшее ухо Шмехлера дернулось в сторону северо-востока, где на склоне холма зияли, словно рана, входы в шахтные туннели — Правда, ради этого тебе придется пройти сквозь них. — его морда качнулась в сторону волков с пустыми глазницами; их измождённые тела покачивались, словно на невидимых нитях. Ближайший из них облизал потрескавшиеся губы, обнажив заостренные зубы.

— Ублюдок. — голос Алу прозвучал надтреснуто — наполовину её собственный, наполовину хриплый голос Сильверфанга; она подавила вспыхнувший из-за проклятья голод, терзавший её изнутри.

Запах крови Киды, исходивший от лоскута ткани, ударил ей в ноздри — резкий, с металлическим привкусом, какой-то неправильный. — Что ты с ней сделал?

Шмехлер покачал головой; его ухо снова дёрнулось — теперь в сторону круживших вокруг них волков, похожих на скелеты. Их рёбра выпирали под тонкой кожей, словно остовы гниющих лодок.

— Я ничего с ней не делал, — сказал он, пожав плечами так, что у волчиц невольно дернулись когти. — С ней лично говорил Сильверфанг — поначалу просто слова, — а потом её утащили в гарнизон. И тут появилась ты. — его ухмылка стала шире, обнажив сточенные зубы. — Поистине поэтично.

— О да. Как поэтично будет, когда я размажу тебя по этому камню, — прорычала разукрашенная волчица, шагая к Шмехлеру и вонзая когти в покрытый инеем камень, её шерсть в охристых пятнах встала дыбом вдоль хребта, отражая угасающий свет острыми бликами.

Шмехлер примирительно покачал головой; из раны на горле, оставленной когтями Алеу, всё ещё сочилась кровь.

— Но... но, не волнуйся. Уверяю тебя: ответное письмо из Теллера не дошло до Сильверфанга, потому что я его украл. — его уцелевшее ухо дёрнулось в сторону скелетоподобных волков, всё ещё покачивавшихся позади него.

— Об этом никто не знает. Этого достаточно для конструктивного диалога, Чупарисито? — его морда скривилась на этом слове, словно оно было чем-то омерзительным — Какое странное у тебя имя. Ты не пробовала его сменить?

Раскрашенная волчица рванулась вперед — но не на Шмехлера, а на скелетоподобных волков, преграждавших путь к шахтам, её когти сверкнули в угасающем свете, словно осколки льда, и с пугающей тишиной полоснули по боку первого из зависимых. Ни рычания, ни скулежа — лишь звук рвущейся влажной ткани, когда волк беззвучно рухнул на землю.

Алу действовала, не раздумывая. Голод проклятья Сильверфанга бурлил в её жилах, направляя когти к горлам и глазам врагов со смертоносной точностью. Скелетоподобные волки валились наземь, словно гнилые брёвна: их тела были слишком истощены для боя, а рефлексы притуплены опиумом и голодом. Один из них попытался вцепиться обточенными зубами в переднюю лапу Алу; она резко развернулась, чувствуя, как под её лапой хрустнула челюсть противника.

Когти Алеу вонзились в плечо очередного волка — она ощутила хруст хрупкой кости под свалявшейся шерстью, — когда проклятье Сильверфанга прошипела:

«Кусай глубже, вкуси костный мозг».

Она с рычанием, от которого сорвала голос, отпрянула назад и отшвырнула скулящее существо. Его рёбра торчали наружу, словно кости выпотрошенной рыбы.

— Хватит! — этот крик, в котором мольба смешалась с приказом, вырвался у нее, когда изможденный, похожий на скелет волк пополз к ней на раздробленных локтях, в его белёсых глазах ничего не отражалось. Шёпот Сильверфанга обвился вокруг её позвоночника:

— Они уже мертвы. Прикончи их. —морда Алу была в чужой крови. Она не помнила, как кусала.

Когти волчицы дрожали, впиваясь в мёрзлую землю, скользкую от чужой крови. Волчий скелет у её ног хрипло хватал воздух, а рёбра трепетали, словно сломанные крылья.

Голод Сильверфанг извивался под её собственной кожей — паразит, грызущий её решимость, — и шептал:

«Покончи с этим, это мясо, а не волки».

Она сжала челюсти так, что зубы заскрежетали.

— «Я — не ты . — эта мысль пронзила туман, словно осколок льда. — И никогда ею не стану».

Голоса смолкли — на этот раз навсегда; они не растворились в фоновом шуме, а исчезли, словно пламя свечи, которое прижали влажными пальцами. В голове у Алу зазвенело от внезапной тишины — эта пустота разила сильнее, чем прежде шёпот.

Она моргнула, стряхивая снежинки с ресниц, и наблюдала, как облачко пара от её дыхания поднимается в ледяном воздухе, не искаженное больше рычанием Сильверфанга. Волк-скелет у её ног вздрогнул, его мутные белесые глаза закатились, а последний выдох растаял туманом на морозе.

Сквозь тишину просочился смешок Шмехлера.

— О, как интересно. — его уцелевшее ухо дернулось в сторону входа в шахту, где неестественно густо сгустились тени. — Видимо невидимый поводок босса только что лопнул, а это значит... — его пасть растянулась в ухмылке, слишком широкой для его морды. — Он мертв. Или почти мертв.

— Нет. Это значит, что меня не так-то просто сломить, — прорычала в ответ волчица; её грудь тяжело вздымалась при каждом вдохе, с когтей капала кровь, дымясь при падении на мерзлую землю. — Я пришлю ему твою голову. В подарочной упаковке.

Ухмылка Шмехлера слегка поблекла, а обточенные зубы блеснули, словно осколки льда.

— О, брось, не будь такой категоричной. — его ухо дёрнулось в сторону покачивающихся позади него волков-скелетов. — Эй, вы, грызоносые ублюдки! Хватайте здоровяка и ту, раскрашенную, но не убивайте. А с этой я сам потолкую... — команда едва сорвалась с его губ, как волки с пустыми, безжизненными глазами рванулись вперед — не с плавной грацией хищников, а с дёргаными, отчаянными рывками изголодавшихся тварей, почуявших мясо. Бак взревел, когда трое из них с разбегу врезались ему в плечи; под их общим весом он рухнул в снег с хрустом, взметнувшим облако ледяной крошки. Волчица с пестрым окрасом извернулась, словно угорь — её шерсть в охристых пятнах мелькнула между цепкими лапами, — но четвёртый из одержимых вцепился ей в заднюю лапу, и раздался влажный хруст. Алу бросилась было на помощь, но тут же была вынуждена замереть: когти Шмехлера уперлись в открытое горло Бака.

—- Ай-яй-яй... — Шмехлер быстро высунул язык, пробуя на вкус воздух между ними, но глаз с лица с вздыбленной и зло рычащей Алу не сводил. — Сильверфанг хочет, чтобы они остались живы. Но он не уточнял, что они должны быть целыми, так что не дёргайся лишний раз Видящая духов. А вот то, что осталось от твоей разведчицы... — пёс повернул морду к сумке и достал оттуда лоскут ткани — платок Киды, Алу злобно рявкнула, заставив его отступить от Бака.

Лоскут ткани выскользнул из когтей Шмехлера, словно умирающий мотылек, и упал на окровавленный снег между ними.

— Тебе нужна эта ткань и письмо? Пф. Забирай, — пробормотал он, и в его голосе вдруг исчезла насмешка, оставшееся целым ухо дёрнулось в сторону шахты и это жест был слишком резкий, чтобы быть случайным. — Ты все равно не сможешь это прочесть. — ноздри его раздулись, когда Алу метнулась к ткани, вонзая когти в снег там, где она лежала. — Или, может быть... — зрачки пса сузились до размера булавочных иголок — Кто-то тебе помог. Кто-то из гарнизона.

Шерсть на загривке Алу встала дыбом, когда в его голосе прозвучала перемена: исчезла былая мягкость, скрывавшая сталь, — теперь в нем слышалось нечто более холодное. Расчетливое. Тощие, словно скелеты, волки, удерживавшие Бака и раскрашенную волчицу, замерли, словно изваяния; их рёбра едва вздымались при дыхании. Морда Шмехлера дёрнулась, на его морду вернулась спмоуверенная улыбка, он всё понял.

— Я так и знал! — его крик быстро перешёл в хрип — У того хирурга всегда были мягкие руки.— лоскут ткани цвета индиго, жесткий от запекшейся крови, скомкался в когтях Алу, слова Шмехлера скользили между ними, словно дым — переговоры, жалкие жизни, хранение тайн, — и каждый слог был подобен зазубренному крюку, готовому вонзиться ей в горло. Морда волчицы брезгливо дёрнулась. Она ненавидела всех с таким противным характером, но... этим можно было пользоваться.

— Хочешь поторговаться? За молчание. — голос её прозвучал несколько надтреснуто, наверное из-за волнения.

Волки-скелеты, державшие Бака и раскрашенную волчицу, вздрогнули от этих интонаций; их белесые глаза метнулись к Шмехлеру.

— Всегда за, милая моя. — Шмехлер высунул язык, словно пробуя на вкус царившее между ними напряжение, его когти лениво постукивали по горлу Бака — Хотя я бы поторопился. Люди гарнизона уже прочёсывают шахты в поисках вас и бедной захваченной Киды. Какая жалость, если они найдут... скажем, зашифрованное послание, спрятанное в ее новом металлическом ошейнике.

— Ублюдок! — раскрашенная волчица забилась в хватке своих пленителей; её шерсть в охристых пятнах свалялась от снега и чужой крови — Лжец! Она бы не стала...

Когти Алу впились в промёрзшую землю, скребя по ледяной корке и добираясь до тёмной почвы под ней. Она чувствовала на себе тяжелый взгляд Шмехлера: он словно оценивал степень её отчаяния, подобно торговцу, присматривающемуся к подпорченному товару, его губы растянулись в оскале, обнажившем желтоватые зубы, но глаза при этом оставались холодными.

— Пока нет... но, возможно, и да. Сильверфанг редко сдерживается при допросах. — он дёрнул хвостом в сторону открытого горла Бака, у которого всё ещё покоились его когти — Итак, дорогая. Что ты можешь предложить? — пятнистая волчица беззвучно зарычала, извиваясь и пытаясь вырваться из хватки волков-скелетов. Шмехлер не обращал на неё внимания; он смотрел на Алу с той же жадной сосредоточенностью, с какой голодный лис наблюдает за раненым зайцем. Интерес в его глазах слегка угас — не из-за равнодушия, а из-за нетерпения. Ему нужно было торопиться.

Уши волчицы прижались к голове. Лоскут ткани, пропитавшийся замёрзшей кровью Киды, неприятно холодил подушечки её лап. Когти Шмехлера чуть сильнее надавили на горло Бака — не до крови, но опасно близко. Слишком близко.

— Хочешь заключить сделку? — голос Алу прозвучал хрипло, с пугающими, мрачными нотками — Хорошо. — Она швырнула лоскут ткани на снег между ними — Передай своему боссу, что я иду за ним. И когда я вырву ему глотку, я позабочусь о том, чтобы ты на это смотрел.

Когти Шмехлера впились в горло Бака, прочертив тонкую кровавую полосу, от которой на холодном воздухе поднимался пар. Волки-скелеты, удерживавшие раскрашенную волчицу, резко оттянули её голову назад, обнажив уязвимый изгиб шеи. Пульс Алу бешено колотился в том месте, где проклятье Сильверфанга вцепилось ей в рёбра , — это была не боль, а тошнотворная тяга к насилию.

— Я могу предложить тебе то, чего Сильверфанг никогда тебе не давал, — произнесла вожачка ровным голосом, несмотря на голод, бурливший под её шкурой. Она сделала уверенный шаг вперед; когти ушли в окровавленный снег — Выбор.

Морда Шмехлера дёрнулась — непроизвольный тик, знакомый Алу еще по спаррингам в питомнике Толмачевской шахты, его когти ещё сильнее сжали горло Бака, пустив ещё одну тонкую струйку крови, окрасившую снег в темный цвет.

— Выбор? — хрипло рассмеялся он. — Ты не в том положении, чтобы предлагать мне что-то призрачное. — его уши дёрнулись в сторону волков-скелетов, державших раскрашенную волчицу; их острые зубы поблескивали на фоне ее охристой шерсти. — Даю тебе три минуты на раздумья, после чего твои друзья умрут. — пёс нахмурился, утомленный её упрямством, а его хвост с силой хлестнул по покрытому инеем стволу сосны позади. Раскрашенная волчица забилась, пытаясь вырваться из хватки пленителей, и повернула морду к Алу. — Не надо. Альфа не смей... ах! — волк-скелет заставил её замолчать, грубо дёрнув челюстями за загривок. На снег под её лапами брызнула кровь.

Когти Алу вонзились в промёрзшую землю; она втянула ноздрями запах крови Бака — резкий, с металлическим привкусом, пробивавшийся сквозь морозный воздух. Ухмылка Шмехлера стала шире, когда она замешкалась; его сточенные зубы блестели, словно осколки костей. Волки-скелеты крепче сжали горло раскрашенной волчицы; теперь ее дыхание напоминало надрывный свист.

— Я выбираю, — произнесла волчица; голос её прозвучал тише, чем она хотела. Скверна Сильверфанга пульсировала у неё в груди, нашептывая:

«Убей их всех».

Она не поддалась этому зову, гордо вскинув голову.

— Но тебе это не понравится.

— О, ты решила сдаться? Ну что ж, иди сюда, я не причиню тебе вреда. — в голосе Шмехлера слышалось притворное миролюбие; он широко развёл передние лапы, и его когти убрались от горла Бака.

Похудевшие волки замерли, а их белёсые глаза метались между хозяином и приближающейся Алу.

Волчица медленно шагнула вперёд, низко опустив голову — так, что морда почти касалась снега, усеянного каплями крови. Раскрашенная волчица издала сдавленный звук протеста, напрягая мышцы в попытке вырваться из хватки «наркоманов».

— Да, пожалуй, — пробормотала она, вкладывая в голос нотки притворного покорства. — Если это спасет моих друзей... — уши Алу дёрнулись, когда смешок Шмехлера проскользнул сквозь холодный воздух — слишком уж гладкий, слишком наигранный. Она не поднимала головы, исподлобья наблюдая сквозь ресницы за его когтями, все еще нависшими над горлом Бака. Запах его крови смешивался с ароматом сосновой смолы и чем-то более зловонным, исходившим от шкуры Шмехлера: в его кожу въелась приторная сладость опиума.

— Алу не смей. — прохрипел Бак, попытавшись дёрнуться — Это слишком высокая цена.

— Слишком высокая цена? — пробормотала Алу, вдавливая лапы глубже в снег так, что под её весом треснул лёд — звук напомнил хруст ломающейся кости — Ты прав. — её хвост дёрнулся — не в знак покорности, а с осознанным намерением — Две жизни ничего не стоят по сравнению с тем, что мне известно.

Камень на шее пятнистой волчицы слабо пульсировал — не вспыхивал, а мерно, неспешно бился, словно угасающий уголек. Когти Шмехлера дернулись в его сторону; ноздри хищника раздулись, втягивая запах: толченый кварц и что-то более древнее, металлическое — привкус молнии перед грозой.

— Это работа Колымской шахты, — пробормотал он, скорее для себя, чем для Алу, он быстро провел языком по воздуху между ними — Сильверфанг давно их ищет. Как он попал к полуголодной разведчицы?

Шерсть на загривке Алу встала дыбом, когда хватка Шмехлера ослабла — не настолько, чтобы освободить Бака, но достаточно, чтобы кровь перестала сочиться вокруг когтей. Пятнистая волчица замерла, вперив свои янтарные глаза в Алу с безмолвным предостережением. Камень был не просто безделушкой; его тяжесть на горле ощущалась как натяжение тетивы лука.

— Бак? — голос Алу дрогнул, слово застряло в горле, словно осколок кости, гончий помедлил — она заметила, как его зрачки метнулись к окровавленному лоскуту ткани, лежавшему между ними, — а затем покачал головой, издав влажный смешок.

— Ты уж прости, — протянул Шмехлер, слизывая с когтей замерзшую кровь, — но за эту жизнь тебе придется торговаться самому. — его хвост дёрнулся в сторону шахты, где на фоне снега шевелились тени — не волки, а люди в серых шинелях солдат гарнизона шахты; их винтовки поблескивали, пока они рассредоточивались между соснами. — И поторопись. Гарнизонные ребята обожают собирать послания с мёртвых курьеров. — слова выползали из пасти Шмехлера, словно дым от угасающего костра — слишком небрежно, слишком расчетливо. — Впрочем, говорить о мёртвых курьерах пока рановато... — его когти лениво постукивали по горлу Бака, и каждый удар сопровождался тонкой струйкой крови. — Ведь Киду еще не убили... пока. — язык скользнул по остро заточенным зубам. — Жду предложений.

Когти Алу впились в мёрзлую землю, скребя по ледяной корке и добираясь до темной почвы под ней. Волки-скелеты, удерживавшие раскрашенную волчицу, заёрзали; их белёсые глаза метались в сторону шахты, к которой приближались стрелки Толмачева. Один из их собак, тощий пёс, с изуродованным ухом — потянул носом воздух и тихо заскулил.

— Сиди здесь и жуй. Люди с этим разберутся, — прошипел Шмехлер, обращаясь к тощему, как скелет, волку, который удерживал Бака; он вонзил когти глубже, так что вокруг проколов выступила свежая кровь. Сломленный наркоман заскулил, но подчинился: его острые зубы с механической точностью впились в загривок Бака. Шмехлер высунул язык, ловя снежинки, пахнущие медью.

— Ну что? Не знаешь, что предложить? — его уцелевшее ухо дернулось в сторону солдат гарнизона, приближавшихся со стороны сосен. — Тогда я дам тебе подсказку. — на его морде снова появилась улыбка — на этот раз еще шире, словно разрывая ее, как перезрелый плод. — Как насчет… услуги? Ты могла бы предложить их. — когти волчицы впились в мёрзлую землю.

Пятнистая волчица рванулась, пытаясь вырваться из хватки пленителей; в её янтарных глазах мелькнуло предостережение — «не кусай», — но Шмехлер уже склонился к ней, и от него пахнуло опиумом и гнилым мясом.

— Силтверфанг хочет заполучить камни Колымы. А гарнизон? — он лениво очертил когтями круг в воздухе. — Они бы обменяли бы сотню пленных на признание одного хирурга. — его взгляд скользнул к лоскуту ткани цвета индиго, вмерзшему в снег между ними — Особенно если этот лоскут вшит в ошейник предателя. — Чего ты хочешь? — тихо спросила Алу, глядя на него сквозь пелену снега, оседавшего на её ресницах. Слова едва шевельнули воздух между ними, но Шмехлер вздрогнул, словно она вонзила ему коготь прямо между рёбер.

— Чего я хочу? — его морда скривилась, словно он пытался прожевать кусок гнилого мяса — Неправильный вопрос. — когти впились в горло Бака — неглубоко, чтобы не пустить свежую кровь, но достаточно, чтобы его старые раны снова закровоточили. Волки-скелеты, удерживавшие раскрашенную волчицу, повторили это движение: их остро заточенные зубы вдавливались в её шерсть, а один из них нанёс вырывающейся волчицы удар по морде, ранив её в глаз, исписанная взвизглуна и задёргалась ещё сильнее, но вырваться не смогла.

Алу даже не моргнула. Снег таял на её переносице, стекая по старому шраму. — Ладно. Какая услуга тебе нужна? — её зрачки сузились — не от страха, а в предвкушении, уцелевшее ухо Шмехлера дёрнулось, уловив перемену в её голосе.

Пауза затянулась до предела — казалось, она вот-вот лопнет. Где-то за соснами щёлкнул затвор гарнизонной винтовки. Шмехлер шумно выдохнул носом; в этом звуке слышалось хриплое дыхание, искаженное старыми увечьями.

— Сильверфанг мёртв, — наконец произнес он, стараясь казаться равнодушным. — А значит, ты — последняя ниточка, которую нужно оборвать. — он быстро выбросил язык, поймав на лету снежинку. — Но я сегодня сентиментален. Так что вот мое предложение: уходи. Забирай своих покалеченных друзей и исчезни в тайге. И никогда не оглядывайся.

— Ты лжёшь. Сильверфанг не мёртв, я чувствую это, — прошептала Алу; её голос был едва громче шороха снега, оседающего на сосновые ветви, она наблюдала, как зрачки Шмехлера сжимаются до размеров булавочных уколов, а когти подрагивают у горла Бака. — И он слышал твои слова. Обернись. — теперь пришла её очередь улыбнуться — не оскалом, а той медленной, неотвратимой усмешкой, с какой смотрит на мир волк, сам угодивший в собственную ловушку.

— Так-так-так. — голос скользил сквозь сосны, словно масло по снегу; каждый слог был острым, как нож, способный содрать шкуру. Сильверфанг вышел из толпы волков-скелетов; его морду исказил оскал, обнаживший слишком много зубов — пожелтевших и потрескавшихся, словно старые надгробия, снег таял там, где ступали его лапы, обнажая проплешины черной земли. — Кто это тут на меня лает? — его янтарные глаза метнулись от Алеу к Шмехлеру, задержавшись на окровавленном лоскуте ткани, застывшем между ними — И кто это ведет торги у меня за спиной?

Алу ещё сильнее впилась когтями в мёрзлую землю, процарапывая ледяную корку и добираясь до темной почвы. До неё дохнуло запахом Сильверфанга: гнилое мясо, сырая шерсть и приторная сладость опиума, сквозившая в его дыхании.

Он выглядел хуже, чем при их последней встрече: на боках зияли проплешины, а рёбра выпирали под тонкой кожей, словно остов гнилой лодки. Но в глазах по-прежнему горел лихорадочный огонь, а расширенные зрачки, казалось, поглощали янтарную радужку целиком.

— Я не спорю. — губы Сильверфанга скривились, словно он произносил слова, отдающие гнилым мясом, когти впились в загривок Шмехлера, осторожно приподнимая пса поменьше, пока их носы почти не соприкоснулись. — Мысль о том, чтобы окурить меня этой дрянью, пока я отходил от ментального удара той... юной леди, была неплохой... — его взгляд метнулся к Алу; в глазах, словно нож во тьме, блеснуло узнавание.

Волки-скелеты тут же вцепились в Бака и разукрашенную волчицу; их острые зубы пустили свежую кровь. Сильверфанг резко кивнул:

— Грызуны, держите наших гостей. — Хвост хлестнул в сторону зияющего провала шахты. — И Шмехлер... — его челюсти сомкнулись на здоровом ухе предателя с влажным хрустом. — Ты серьезно или просто идиот? Получай заслуженное. — визг Шмехлера перешел в булькающий смех, когда Сильверфанг вцепился ему в холку и затряс его, словно тряпичную куклу. Кровь яркими дугами брызгала на снег. Алу и её спутники напряглись — не из-за жестокости, а из-за неестественной неподвижности Сильверфанга в паузах между движениями, его ребра под клочковатой шерстью вздымались слишком медленно, а дыхание вырывалось ритмичными клубами пара, словно у заводного зверя, чей механизм вот-вот остановится.

Волки-скелеты тоже это заметили: их белёсые глаза следили за каждым резким движением с выражением, в котором читалось нечто более острое, чем простое повиновение.

Отброшенный в сторону Шмехлер рухнул в снег с влажным стуком; его смех сменился болезненным скулением, пока он судорожно прижимал лапу к окровавленному, изувеченному Сильверфангом уху. Одомашненный волк тряхнул массивной головой — движение, начавшееся плавно, но закончившееся резким, дёрганым рывком, словно у марионетки, чьи нити спутались, когда он снова повернулся к Алу, его янтарные глаза прояснились, а зрачки сузились в узкие щелки на фоне падающего снега.

— Я нашёл тебя. — голос его изменился: в нем больше не было маслянистой мягкости — лишь хруст ломающегося льда, только убранные когти Алу инстинктивно выпустились, когда его взгляд упал на окровавленный лоскут ткани у её ног. Платок Киды. Зашифрованное послание. Доказательство.

Волчица вздрогнула. Поймавший её взгляд Сильверфанг недобро усмехнулся и сделал шаг ещё ближе; волна запаха гнилого мяса и мокрой шерсти накрыла ее. Она не отступила. Вместо этого она прижалась животом к его боку в жесте, пародирующем покорность; её бок коснулся его бока. Жар, исходивший от его тела, казался неестественным — слишком сильным, словно у больного в лихорадке перед переломным моментом болезни.

Предатель поморщился.

— Мне нет дела до людских распрей. — губы Сильверфанга скривились, словно от отвратительного привкуса. — Это меня не касается, но ты... — его глаза вспыхнули ярче: янтарь оберега на его шее поймал угасающий свет, вспыхнув подобно тлеющего угля. Тонкая струйка слюны стекала с его пожелтевших зубов. — Что ж, предлагаю сделку. Ты добровольно идешь со мной и исцеляешь моё изувеченное тело... Стоять на месте!

Уши Алу нервно дёрнулись. Из рядов волков-скелетов вслед за Сильверфангом вышли две гончие — не изможденные наркоманы, а мощные звери с толстыми шеями и гарнизонными ошейниками, поблескивавшими под шерстью. Их лапы с размеренным хрустом ступали по снегу, а мышцы были напряжены, словно сжатые пружины. Сильверфангу даже не пришлось подавать сигнал. Гончие бросились вперёд; их тяжелые тела врезались в плечи Алу прежде, чем она успела увернуться. Она ударилась мордой о мёрзлую землю с таким треском, что перед глазами вспыхнули искры. Один пёс прижал ее заднюю часть тела, уперевшись коленом ей в бок, а другой вцепился челюстями в загривок — не кусая, а удерживая с той небрежной уверенностью хищника, который знает: добыче не уйти.

— Или?.. — прижатая к земле Алу с трудом подняла голову; слова царапали горло, словно битое стекло.

С её морды на мерзлую землю капала кровь — её собственная или чужая, она уже не могла разобрать. Пятнистая волчица билась в хватке своих пленителей, и её уцелевший грозно сверкал сквозь пелену снегопада.

Ухмылка Сильверфанга стала шире, разорвав пасть, словно перезрелый плод.

— Или твои друзья останутся здесь навсегда, — пробормотал он, и от его дыхания разило опиумом и гнилым мясом, — а тебя отведут в гарнизон, где я силой вытяну из тебя твою силу. — его язык высунулся наружу, поймав на лету снежинку — Не всю, конечно. Комендант теперь знает о тебе. Ему очень хочется посмотреть, на что ты способна.

Морда Сильверфанга скривилась в подобие улыбки; он подался вперед, и его зловонное дыхание облачком пара окутало замерзшие уши Алу.

— Выбор за тобой, дорогая, но советую поторопиться. Мои парни такие нетерпеливые.. — его когти медленно описали в воздухе круг, указывая на забрызганный кровью снег, где тяжело и прерывисто дышал Бак. — Ночи ныне очень холодные, и без укрытия тебе не выжить... — его взгляд метнулся к волкам-скелетам, прижавшим к земле её друзей; их бока тяжело вздымались от напряжения. Намек был настолько прозрачным, что не понять его мог разве что глухой — К твоему счастью, почти все солдаты вернулись в гарнизон, остались лишь пара патрульных с относительно добрым сердцем...

Ноздри Алу раздулись, когда она уловила запах — теперь уже не только опиума и гнили, но и чего-то металлического, исходившего от шкуры Сильверфанга. Запах крови. Совсем свежей: капли, стекавшие из рваной раны на его боку, все еще протаивали снег там, где падали. Рана пульсировала в такт тяжёлому дыханию, обнажая нечто тёмное, шевелившееся под кожей. Не мышцы. Не органы. Нечто, извивавшееся, словно капля масла в воде.

Алу не стала долго раздумывать. На кону были члены её стаи. Она уже всё решила.

— Хорошо. — согласие сорвалось с её губ, словно камень, упавший в ледяную воду, — сухо и безапелляционно, она вскинула подбородок, позволяя Сильверфангу увидеть смирение в своём взгляде — Я пойду туда, куда ты укажешь. Но не в гарнизон. И я тебя вылечу — из разорванного уха, задетого зубами пса, сочилась кровь, слегка дымясь на холодном воздухе. — Взамен ты отпустишь их всех. Моего отца. Дженну. Щенков.

Смех Сильверфанга прозвучал как треск льда под ногами. Он полоснул когтем по её щеке — неглубоко, шрама не останется, но тонкая красная полоса появилась.

— Самки... Вечно пытаются переиначить сделку. — от него пахнуло прогорклым мясом, когда он наклонился ближе. — Я отпущу Бака и эту пятнистую заразу. Может даже помогу Киде сбросить цепи. — его язык метнулся наружу, поймав на лету снежинку. — Но остальные? За них цена иная.

— Хорошо. Пусть будет так. Но попытаться стоило. Я согласна пойти с тобой. — эти слова горчили желчью, срываясь с губ альфы, — слишком сухие, слишком окончательные.

Она видела, как дёрнулись уши Сильверфанга, услышав её согласие, как сузились его янтарные глаза, выражая чувство, слишком острое, чтобы быть просто удовлетворением. Его хвост лениво дёрнулся в молчаливом приказе, и волки-скелеты разбежались, словно крысы от факела. Бак с глухим стоном рухнул на снег; его бока тяжело вздымались, пока он жадно хватал ртом воздух.

Отпущенная разрисованная волчица пошатнулась, но устояла на ногах; её шерсть в охристых пятнах свалялась от крови и тающего снега.

— Отлично. — на морде Сильверфанга расплылась ухмылка, обнажившая слишком много зубов — Эй, вы двое... — он мотнул головой в сторону псов, все еще державших Алу. — Отпустите ее. А вы... — его взгляд скользнул к наркоманам с изуродованными ушами, прятавшимся у входа в шахту — Проводите мисс Алеу ко мне. Я знаю одно местечко. — он высунул язык, ловя на лету снежинку — О, и схватите предателя — если он ещё не сдох. Нас ждет очень... долгий разговор.

— Альфа, не делай этого. Оно того не стоит. — голос расписаной индейскими символами волчицы треснул, словно тонкий лёд; она прижалась кровоточащим плечом к боку Алу, её запах — охристая пыль и раздавленная хвоя — въелся в шерсть Алеу там, где соприкасались их тела. Алеу не дала ей договорить.

— У меня нет выбора. — слова прозвучали резче, чем она хотела, прорезав пелену снегопада между ними. Она видела, как Расписная Волчица отпрянула, а её непострадавший янтарный глаз расширился от этого упрека, позади них тяжёлое дыхание Бака рваными клубами пара уходило в воздух; его бока вздымались и опадали, словно кузнечные мехи умирающего зверя. Уши Расписной Волчицы прижались к голове.

— Нет альфа. Только не так. — пробормотала она, поворачивая морду к шахтному стволу, где таились тощие приспешники Сильверфанга, её голос упал до шёпота, различимого лишь для Алу. — А Лоак... Хорошее имя. В моём духе. — в этих словах звучало странное тепло, казавшееся неуместным на фоне промерзшей земли под ногами. — Мне нравится.

Когти Алу непроизвольно сжались. Это имя казалось непривычным на вкус — Лоук, а не «имущество гарнизона», — и что-то туго свёрнутое внутри неё вдруг распрямилось. Псы Сильверанга заёрзали, встревоженные её неподвижностью; их ошейники звенели, словно болтающиеся цепи. Скелетоподобные волки двинулись вразнобой, но слаженно; их рёбра гремели, пока они смыкали плотное кольцо вокруг Алу. Дыхание Сильверфанга сбилось — в глубине его груди раздался влажный щелкающий звук, — и он подтолкнул ее мордой вперед.

— Иди уже, время разговор кончилось. — прохрипел он. От этой команды пахло гнилым мясом и медью. Алу сделала всего один шаг, а затем её задняя лапа подкосилась, колено споткнувшейся волчицы ударилось о снег с глухим хрустом. Псы Сильверфанга сразу напряглись, их дыхание вырывалось рваными клубами пара — слишком частым и поверхностным.

Раскрашенная волчица рванулась было вперёд, но один из стражей-скелетов преградил ей путь, лязгнув пожелтевшими зубами. Алу уловила запах гнилого мяса и сырой шерсти, когда над ней навис Сильверфанг; его рёбра выпирали под тонкой кожей, словно покоробленные клепки бочки.

— Надр же. Жалкое зрелище, — прохрипел он, его язык метнулся наружу, ловя снежинки, которые шипели, соприкасаясь с пышущей жаром мордой — Ты рухнешь ещё до того, как мы доберемся до моего убежища в шахтах. — его когти провели по свежей ране на её боку — неглубокой, но сочащейся густой кровью, которая растекалась алым пятном по белому снегу.

Морда волка-предателя исказилась в оскале, обнажившем почерневшие десны.

— Но зачем нам рудники, если ниже по течению — мертвая деревня индейцев? — его голос упал до хриплого сипа; каждое слово сопровождалось треском льда, намерзающего на его когтях. — Какая жалость. Лисичка наверняка расстроится, когда узнает, что её краснокожие друзья мертвы. — Алу невольно резко повернула голову к Баку, старый волк стоял неподвижно; шерсть на его горле, разорванном когтями Шмехлера, слиплась от крови, его уши были прижаты к голове так, как она никогда прежде не видела — не от страха, а от чего-то худшего. От смирения. Дыхание волчицы застыло в горле, слова повисли между ними, словно куски мороженого мяса на крюке — слишком тяжёлые, слишком сырые. Уши Бака по-прежнему были прижаты, а на морде виднелись брызги крови — не только его собственной. Она смотрела, как одна-единственная капля стекает по его передней лапе и впитывается в снег между ними, расцветая алым пятном.

— Ты был там, верно? — вопрос вырвался наружу, горький и резкий; всякая видимость самообладания рухнула, хриплый смешок Сильверфанга прошелестел среди сосен у неё за спиной, но она не обернулась. Не могла, снег между лапами Алу потемнел, когда кровь Бака ушла глубже; воздух стал тяжёлым от запаха железа и сосновой смолы. Морда Сильверфанга исказилась в уродливой гримасе, похожей на улыбку, а дыхание зашуршало, словно сухая листва.

— Не я их убил, — прохрипел предатель, постукивая когтями по раненому боку Алу. — А он? О, он-то помнит.

Горло Бака беззвучно содрогнулось в спазме, его взгляд скользнул мимо Алу к шахтному стволу, где шевелились тени — слишком плавные для волков. Краем глаза Алу уловила блеск штыка, прежде чем тот скрылся за пеленой летящего снега. С того места, где скорчился Шмехлер, донёсся болезненный булькающий смех; его уцелевшее ухо подергивалось, словно от какой-то внутренней шутки.

Лапа Сильверфанга с влажным хрустом рассекла воздух и врезалась в морду издевательско ржущего Шмехлера с такой силой, что его зубы рассыпались по снегу, словно костяные игральные кубики.

— Надоело, — прохрипел он; слова булькали в горле, смешиваясь с мокротой и запекшейся кровью, за дрожащими соснами послышался хруст сапог по мёрзлому подлеску — слишком тяжелый для волков и слишком размеренный для гарнизонных солдат.

Охотник возник словно ожившая тень; его пропитанная маслом кожаная одежда поскрипывала при каждом шаге. Не здешний. Даже не с шахт. Нашивка города Теллера на груди — небо и море с восемью золотыми звездами — резко выделялась на фоне невзрачного меха куртки. Он двигался с той тихой уверенностью, какая бывает у людей, которым никогда не приходилось повышать голос.

— Что здесь происходит? — угрюмо спросил он, снимая винтовку с плеча, он бросил взгляд на застывших собак — врагов Алу, на изможденных, словно скелеты, волков, сумевших притвориться мертвыми и только потом омтановились на спутниках Алу, его взгляд задержался на кровоточащем горле Бака, а затем переметнулся на Сильверфанга, выражая нечто среднее между раздражением и усталостью.

— Что здесь происходит?— повторил охотник, и его голос прорезал снегопад, словно клинок — гнилую ткань; винтовка лениво покачивалась у него на плече, его взгляд — пустой и уставший ещё раз скользнул по кровоточащему горлу Бака, по тяжело вздымающемуся боку раскрашенной волчицы и по скелетоподобным псам, притворившимся мертвыми в сугробах. Под глазом у него дернулась мышца.

— Погода портится. Возвращаемся. — он мотнул подбородком в сторону опушки, где ждали остальные псы и люди — их силуэты расплывались в сгущающейся снежной пелене. Один из них — мощный зверь с толстой шеей и надкушенным ухом — раз втянул носом воздух и без колебаний засеменил следом за хозяином.

Морда Сильверфанга исказилась в гримасе, напоминавшей нечто среднее между оскалом и ухмылкой; блеснули пожелтевшие зубы.

— Домой? — В этом слове сквозила насмешка, а дыхание вырывалось рваными клубами пара — Ты всё ещё думаешь, что на этом всё и кончится?— его когти напряглись, впиваясь в мёрзлую землю и оставляя на ней борозды. Охотник даже не вздрогнул. Он лишь поудобнее перехватил винтовку; его пальцы замерли у спусковой скобы с той непринужденностью, какая свойственна человеку, которому никогда не приходилось спешить.

— Успокойся, малец. Можешь ещё немного поиграть с этими волками, но не задерживайся — снегом занесет. — голос охотника, всё такой же равнодушный и скрипучий, словно ржавая петля, прозвучал, когда он отвернулся. Одна из гончих — мощный зверь с толстой шеей и надкушенным ухом — без колебаний последовала за ним; её лапы хрустели по насту. Оставшиеся приспешники Сильверфанга заволновались; их белёсые глаза следили за удаляющейся спиной охотника.

Алу судорожно втянула воздух. Там, где только что стоял человек, ещё витал запах сырой кожи и пороха, но он уже перебивался резким, металлическим ароматом свежей крови и она поняла, что пора.

Алу ощутила привкус меди ещё до того, как услышала голоса — не ушами, а где-то под ребрами, там, где когти Сильверфанга оставили рваные борозды, она прижалась лбом к промерзшей земле, не обращая внимания на смех Шмехлера, змеящийся между соснами. Духи требовали крови, и ее собственная кровь уже растекалась темной лужей по снегу.

— Медведь. — этот зов пронзил её, словно охотничий крюк — так остро, что она невольно вздрогнула.

Отклик пришел мгновенно: утробный гул, сотрясший лед под лапами, и запах влажного мускуса в воздухе, наэлектризованном грозой. Далекий, но отвечающий зову.

— Росомахи, — уже громче прошептала Алу; голос её дрогнул, словно тонкий лёд под ногами, она вскочила и отступила на шаг — всего на один, — но уши Сильверфанга тут же дёрнулись, его изуродованная морда повернулась к ней, ноздри раздулись, уловив запах обмана. Слишком медленно.

Из зева шахты отделилась тень — не волк и не человек, а нечто сгорбленное, дышащее первобытной яростью. Россомаха двигалась подобно пролитым чернилам, обретшим клыки; её когти оставляли глубокие борозды в промерзшей земле, когда она бросилась к горлу Сильверфанга, специально промахнувшись и встав рядом с такими же эфимерными сородичами с предвкушающими ухмылками.

Ближайшие к ним волки-скелеты разлетелись по снегу, словно хрупкие листья в бурю; их белёсые глаза закатились, обнажая белки, полные ужаса.

—Ворон, — выдохнула волчица, прижимая к груди кровоточащую лапу. Небо над головой потемнело — не от грозовых туч, а от крыльев: бесчисленных чёрных крыльев, заслонивших собой снег; их оглушительный шум заглушил яростный рык Сильверфанга в тот миг, когда клыки сорвавшейся с места Лоук впились ему в бок.

— Дух — олень. — слово сорвалось с её губ, словно выдох, и земля содрогнулась, из ближайшего сугроба, ломая ледяную корку, вырвались ветвистые рога; вперёд устремилась призрачная фигура — не вполне материальное, но и не чисто духовное, пугающее своей безмолвностью. Его копыта ударили о землю, издав звук, похожий на хруст ломающихся костей, и оставшиеся псы Сильверфанга бросились наутек с визгом первобытного ужаса.

— И наконец Белый Волк. Эная — голос Алу дрогнул при этом призыве.

Температура упала так стремительно, что её дыхание застыло кристалликами в воздухе, иней паутиной покрыл свалявшуюся шерсть отбросившего Лоук Сильверфанга, а позади волчицы начала обретать плоть некая сущность — нечто огромное, бледное и более древнее, чем сама тайга. Дыхание этого существа, холодное, как могила, шевелило ее разорванное ухо. Предатель взвизгнул от ужаса. Он понял, что возмездие пришло...