Undertale: Голос там, где должно быть молчание (джен)

Лифт неспешно полз вверх, но Алексу казалось, будто подъём этот тянется целую вечность — куда дольше, чем должен был на самом деле. Тишину тесной кабины нарушал лишь тихий гул механизмов да собственное, неровное дыхание.

Алекс вжался спиной в стену кабины, зажимая уши руками, хотя прекрасно понимал: источник этого голоса был не снаружи.

«Замолчи, — мысленно взмолился он, чувствуя, как по вискам катится холодный пот. — Пожалуйста, просто замолчи».

Но голос не унимался. Один за другим он принялся перебирать вслух всё пережитое Алексом за эти дни — падение в руины, цветок, чуть не убивший его в первые же минуты; бой с Ториэль, едва не закончившийся трагедией; кровь, залившую камни у входа в Хотленд после схватки с Андайн; паутину Маффет, обвившую его беспомощное тело. Каждое воспоминание голос ловко вплетал в свои доводы, настойчиво подталкивая к одному и тому же выводу.

Алекс стиснул зубы, изо всех сил цепляясь за остатки самообладания, отказываясь поддаваться этому натиску, сколь бы складными ни казались приводимые аргументы.

«Нет, — упрямо повторял он про себя снова и снова, точно мантру. — Нет. Я не стану этого делать. Я не такой».

Наконец двери лифта с тихим шипением разъехались. Алекс, всё ещё дрожа от пережитого напряжения, вышел наружу — и застыл на пороге. Раскалённые залы Кора остались позади; впереди, за коридором, простиралась совсем другая картина — тихие, погружённые в полумрак пространства, больше похожие на жилые покои, чем на что-либо виденное им прежде под землёй. Судя по всему, он наконец добрался до Замка — последнего рубежа перед встречей с самим королём.

Пройдя чуть дальше по длинному, тускло освещённому коридору, усталый, с ещё ноющим от боли телом и дававшей трещину психикой, Алекс вдруг заметил впереди знакомый силуэт. Санс стоял спиной к нему, засунув руки в карманы куртки, будто дожидался его здесь всё это время.

— Это место называют Залом Правосудия, — произнёс он, не оборачиваясь, когда Алекс подошёл ближе. — Каждый человек, проходивший здесь до тебя, рано или поздно оказывался именно в этом коридоре. Место, где решается, кто ты есть на самом деле — судя по тому, как ты вёл себя все эти дни.

Он наконец развернулся, и в его глазницах на мгновение мелькнуло что-то отдалённо похожее на серьёзность.

— Я слежу за такими вещами, приятель. И знаешь что? За всё время, что ты провёл здесь, ты ни разу никого не убил. Ни разу не поднял руку первым без причины. Многие на твоём месте давно бы сломались и начали крушить всё на своём пути, лишь бы выжить. А ты — нет.

Не успев толком подумать, Алекс инстинктивно принял оборонительную стойку, тело среагировало раньше разума. Каждое движение давалось с трудом, отзываясь острой болью в измученных мышцах, а в голове билась одна-единственная, почти умоляющая мысль: «Нет, пожалуйста, только не снова. Не ещё один бой».

Санс, заметив его реакцию, лишь примирительно поднял руки, качая головой.

— Эй, эй, расслабься, приятель. Я не собираюсь с тобой драться, — произнёс он куда мягче обычного. — Учитывая всё, через что тебе пришлось пройти, ты это уже заслужил с лихвой.

Он ненадолго замолчал, будто подбирая слова.

— Просто... иди дальше. Там, впереди, тебя ждёт Асгор. Что бы ни случилось — постарайся не терять себя. Ты зашёл слишком далеко для этого.

С этими словами он отступил в сторону, освобождая проход, и знакомым ленивым жестом кивнул в сторону дальнего конца коридора.

Молча кивнув в ответ, Алекс двинулся дальше, оставляя Санса позади. Пройдя ещё немного, он оказался внутри самого замка — и невольно замер, поражённый увиденным. Дом впереди до странности напоминал тот самый, что он видел в руинах: те же очертания, та же планировка, будто кто-то намеренно выстроил здесь точную копию жилища Ториэль. Единственное, чего здесь не хватало, — того самого дерева у входа, с которого он когда-то подобрал свой первый деревянный меч.

Он толкнул дверь и шагнул внутрь — и застыл на пороге, поражённый сходством. Всё здесь было один в один, как в доме Ториэль: та же расстановка мебели, тот же запах тёплой выпечки, витавший в воздухе, даже знакомая лестница, ведущая куда-то вниз, в подвал.

И всё же кое-что здесь неуловимо отличалось. В отличие от дома Ториэль, где каждая деталь дышала тихим, немного печальным одиночеством, это место ощущалось совсем иначе — будто здесь когда-то жила не одна женщина, а целая семья. Детские рисунки на стенах, парные тарелки в буфете, чуть больше комнат, чем требовалось бы одному жильцу, — всё это создавало ощущение давно опустевшего, но некогда по-настоящему тёплого и полного жизни дома.

Пройдя дальше, Алекс заглянул в одну из комнат, судя по всему, некогда принадлежавшую родителям, и замер у небольшого столика, уставленного рамками с фотографиями. На снимках он увидел Асгора — куда моложе и добрее с виду, чем он себе представлял по рассказам Герсона, — и рядом с ним Ториэль, обе фигуры окружали двое детей: один явно монстр, другой, к удивлению Алекса, самый настоящий человеческий ребёнок.

— Что? — растерянно пробормотал он, беря одну из рамок в руки. — Сколько лет этим фотографиям?

Он повертел снимок, ища хоть какую-то подсказку — дату, надпись, — но нашёл лишь пожелтевшую от времени бумагу и слегка выцветшие краски, безмолвно намекавшие на то, что сделаны они были очень, очень давно.

— Двадцать пять лет назад, — вдруг произнёс чей-то голос у него за спиной.

Алекс резко обернулся, чуть не выронив рамку из рук, и оказался лицом к лицу с неожиданным собеседником, о появлении которого даже не подозревал.

Перед ним стоял высокий, статный козёл с массивными рогами и добродушным, хоть и уставшим лицом — ростом чуть выше самой Ториэль. На нём было простое, домашнее одеяние, совсем не похожее на то, что можно было бы ожидать от короля. Асгор — а это явно был именно он — смотрел на Алекса с грустной, задумчивой теплотой во взгляде.

— Ты... ты Асгор? Король этого мира? — выдавил Алекс, чувствуя, как тело и психика разом охватывает новая волна паники.

Сердце заколотилось где-то в горле, ладони мгновенно вспотели, а измученный разум лихорадочно заметался между желанием бежать и полной неспособностью пошевелиться.

Асгор лишь тихо кивнул, ничуть не удивившись подобной реакции.

— Когда будешь готов, приходи в тронный зал, — произнёс он мягким, усталым голосом. — Я не тороплю тебя. Прими столько времени, сколько потребуется.

С этими словами он развернулся и неспешно вышел из комнаты, оставляя Алекса одного среди старых семейных фотографий и звенящей, оглушительной тишины.

«Что вообще со мной стало в этом подземелье», — с горечью подумал Алекс, опуская рамку с фотографией обратно на столик. Ещё несколько дней назад он был обычным студентом, а теперь едва узнавал самого себя — измученного, сломленного, слышащего голоса в собственной голове. Но раздумывать над этим не было времени.

Собравшись с духом, он решил идти дальше, пока ещё мог держаться на ногах.

Но прежде чем покинуть комнату, он вдруг вспомнил про соседнюю дверь, мимо которой прошёл ранее, и, повинуясь любопытству, всё же заглянул внутрь. Это оказалась детская — судя по всему, некогда общая для двоих: две одинаковые кровати стояли рядом друг с другом, а на стенах вперемешку висели рисунки, явно сделанные разными руками — одни неровные, острые, будто когтистые, другие куда более мягкие и человеческие на вид.

Алекс медленно обвёл взглядом комнату, и на сердце у него вдруг стало тяжело. Судя по всему, здесь когда-то жили не только монстр и его родители, но и ещё один человек — совсем как он сам, — задолго до того, как Алекс вообще упал в это подземелье.

«Это же он, — с холодком осознал Алекс. — Тот самый первый человек».

В памяти тут же всплыло видение с медальона, найденного на свалке в Уотерфолле, — обрывки чужих воспоминаний, тёплый летний день, детский голос. Теперь всё вставало на свои места: этот ребёнок когда-то жил здесь, в этом самом доме, как часть настоящей семьи, прежде чем его история — какой бы она ни была — оборвалась.

«Что же случилось после этого, — размышлял Алекс, — раз всё закончилось тем, что теперь монстры охотятся на каждого нового человека, попавшего сюда?» Что-то явно пошло катастрофически не так — то ли с этим ребёнком, то ли с самой семьёй, — и последствия этого тянулись годами, отравляя отношение к каждому следующему человеку, включая его самого.

Невольно вспомнились слова Санса в Зале Правосудия — о том, что нужно постараться не потерять себя, что бы ни случилось дальше. Тогда они показались просто ободрением. Теперь же, стоя посреди этой опустевшей детской, Алекс начинал подозревать, что за ними скрывался куда более глубокий, тревожный смысл.

«Что он вообще имел в виду?» — крутилось у него в голове. Не терять себя — от чего именно? От боя с Асгором? От той же тьмы, что шептала ему в лифте? Или от чего-то ещё, чего он пока даже не мог себе представить?

Ответов не находилось, а время, судя по всему, поджимало. Бросив последний взгляд на детскую комнату, Алекс тяжело вздохнул и, собравшись с духом, направился прочь из дома — туда, куда звал его Асгор, в сторону тронного зала.

Пройдя через несколько последних коридоров замка, Алекс наконец оказался перед массивными двойными дверями, за которыми угадывался просторный зал. Толкнув их, он шагнул внутрь и замер — помещение оказалось на удивление светлым, залитым мягким сиянием, льющимся откуда-то сверху, а пол устилал ковёр из золотистых цветов, покачивающихся, будто от лёгкого сквозняка. В дальнем конце зала, спиной к нему, стоял Асгор.

Услышав шаги, он медленно обернулся, и на его лице отразилась смесь тепла и глубокой, застарелой грусти.

— А, ты пришёл, — произнёс он мягко. — Не желаешь для начала чашечку чая?

Алекс, не зная, чего ожидать, лишь молча покачал головой. Асгор понимающе кивнул и, отставив в сторону чайник, который держал в руках, посерьёзнел.

— Что ж. Полагаю, ты уже знаешь, зачем я тебя сюда позвал, — произнёс он тяжело. — Мне нужна твоя душа, чтобы разрушить барьер и освободить мой народ. Поверь, я не испытываю от этого никакой радости. Но у меня нет другого выбора — за эти годы через мои руки прошло уже шестеро таких же, как ты, и теперь остался лишь ты один.

Он поднял свой трезубец, и в воздухе тут же повисло тяжёлое, напряжённое молчание.

— Мне действительно жаль. Приготовься.

Алекс тоже встал в боевую стойку, крепко перехватив меч. Тело всё ещё отзывалось тупой болью при каждом движении, а разум едва держался на грани после всего пережитого, но он заставил себя сосредоточиться.

«Это наша последняя попытка, — мысленно обратился он одновременно к телу и разуму, точно к двум упрямым союзникам. — Не подведите меня сейчас».

— Мне тоже жаль тебя, старик, — тихо произнёс Алекс, глядя прямо в глаза Асгору. — Не знаю, что именно заставило тебя убивать других людей, попадавших сюда, но, судя по твоему лицу, тебе это давалось совсем не легко.

— Ладно, — добавил он, крепче сжимая рукоять меча. — Начнём наш бой. Либо ты, либо я.

Асгор коротко, скорбно кивнул, и в следующее мгновение бросился в атаку — воздух тут же наполнился жаром пламени, срывающегося с его трезубца.

Начался жесточайший бой. Алекс и Асгор раз за разом обменивались ударами, ни один не желал отступать ни на шаг — острие трезубца раз за разом оставляло на теле Алекса новые ожоги и порезы, а меч в ответ находил свои цели на массивной фигуре короля. Оба истекали кровью, оба двигались из последних сил, но ни тот, ни другой не позволяли себе замедлиться.

Временами, впрочем, измученные тело и разум подводили Алекса в самый неподходящий момент — рука предательски вздрагивала, нога подкашивалась на долю секунды дольше, чем следовало, и очередной удар Асгора настигал его чуть раньше, чем он успевал среагировать.

Но в какой-то момент психика Алекса не выдержала очередной вспышки боли, прокатившейся по телу, — что-то внутри сорвалось, и он с яростным криком обрушил серию бешеных, почти неконтролируемых ударов прямо на трезубец Асгора. Тот, несмотря на свой внушительный рост и силу, значительно превосходившие Алекса, вдруг начал медленно отступать назад, явно захваченный врасплох этим неожиданным всплеском первобытной ярости.

Закричав во весь голос, Алекс вложил в последний удар всё, что у него оставалось. Асгор отлетел на добрый метр назад, потеряв равновесие, а вырванный из его рук трезубец взмыл в воздух и с глухим стуком воткнулся в землю в стороне, покачиваясь.

Тяжело дыша, Алекс замер на месте, глядя на поверженного короля, распластавшегося на полу среди золотых цветов.

Асгор медленно поднялся на колени, глядя на него снизу вверх — в его взгляде не было ни злобы, ни отчаяния, лишь усталое, почти умиротворённое принятие. Алекс тоже смотрел на него, не зная, что делать дальше.

И тут краем глаза он вдруг заметил нечто до боли знакомое — маленькую белую пулю, стремительно летящую прямо на беззащитного короля. Не раздумывая ни секунды, Алекс бросился вперёд, заслоняя Асгора своим телом.

Пуля вонзилась ему прямо в плечо, и он сдавленно вскрикнул от резкой, обжигающей боли, но устоял на ногах.

Из земли неподалёку показался знакомый жёлтый цветок — Флауи, злорадно ухмыляясь, взирал на них обоих.

— Ну наконец-то, — протянул он с наигранным весельем в голосе. — Вы, глупцы, слишком заняты были своей драмой, чтобы заметить очевидное. Пока вы тут выясняли отношения, я как раз успел прибрать к рукам кое-что весьма ценное.

Он злобно рассмеялся, и вокруг него вдруг замерцали шесть разноцветных, светящихся сфер — человеческие души, похищенные из тронного зала, пока противники были всецело поглощены битвой друг с другом.

— В этом мире, — продолжил он с холодной, безумной уверенностью, — правило одно: убей или будь убитым. У меня уже есть шесть душ. Не хватает только твоей, дорогой друг — и тогда я наконец покажу вам, что это значит по-настоящему.

С этими словами он одну за другой поглотил все шесть парящих душ, и его тело тут же начало чудовищно разрастаться — корни и стебли расползались во все стороны, оплетая зал, а из земли поднималась огромная, пугающая масса плоти и лоз, утыканная бесчисленными зубастыми пастями и глазами. Флауи превращался в нечто куда более страшное, чем прежде.

— Осталась только твоя душа, — прогремел он уже совсем другим, многократно усиленным голосом.

Один из его извивающихся стеблей молниеносно метнулся в сторону и обвил Асгора, полностью скрывая того в плотном коконе из лоз, лишая всякой возможности пошевелиться.

— Этот козёл лишь путался у меня под ногами, — презрительно бросил Флауи, даже не взглянув в сторону пленника.

Алекс смотрел на это чудовищное зрелище — на гигантскую, извивающуюся массу плоти и лоз, на плен Асгора, на весь этот кошмар, в который превратился последний рубеж его пути, — и что-то внутри него наконец окончательно сломалось. Он запрокинул голову и разразился безумным, неконтролируемым хохотом, звучавшим больше похожим на крик отчаяния, чем на настоящее веселье.

— Конечно, — выдавил он сквозь смех, по щекам которого уже катились слёзы. — Конечно же, именно так всё и должно было закончиться. Как я вообще мог думать иначе.

Смех его звучал всё более рваным и истеричным, эхом разносясь по опустевшему тронному залу.

Но так же внезапно, как начался, смех вдруг оборвался. Алекс замолчал, и лицо его застыло в пугающе спокойном, почти безжизненном выражении, а в глазах не осталось ничего, кроме пустого, лишённого эмоций взгляда.

— Значит, это будет либо твоя могила, либо моя, — тихо произнёс он, поднимая меч.

С этими словами он бросился в атаку — истекающий кровью, измученный до предела, но с этим странным, безучастным выражением на лице, будто того самого Алекса, что упал сюда несколько дней назад, здесь больше не было.

Бой затягивался, и с каждой минутой Алекс получал всё новые и новые раны — острые лозы то и дело настигали его, оставляя глубокие порезы. Некогда крепкая одежда, подаренная Ториэль, постепенно превращалась в лохмотья, обнажая исполосованный шрамами голый торс. Но, несмотря на боль, лицо его оставалось пугающе бесстрастным — ярость клокотала внутри, но не находила выхода ни в едином движении мимики, ни в едином крике.

Он бил с такой скоростью и силой, что деревянный меч в его руках превратился в размытое пятно — рассекая всё, что попадалось на пути: лозы, стебли, извивающиеся отростки Флауи, — не разбирая и почти не глядя, куда именно приходится очередной удар. Движения его стали чисто механическими, лишёнными всякого расчёта, — лишь чистая, безостановочная реакция измученного тела и разума, доведённых до предела.

В тот момент, когда Флауи, разъярённый упорным сопротивлением, начал атаковать уже в полную мощь, обрушивая на Алекса настоящий шквал шипов и лоз, что-то вдруг изменилось. Шесть плененных душ, до этого безмолвно томившихся где-то внутри его чудовищного тела, внезапно вырвались на свободу, засветившись ярким, разноцветным сиянием вокруг Алекса.

Флауи взвыл от ярости и неожиданности, почувствовав, как его собственная сила ускользает прямо из-под контроля.

— ЧТО?! НЕТ! ВЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ МОИМИ! — визгливо закричал он, пока освобождённые души одна за другой принимались защищать Алекса, отражая его атаки и придавая измученному телу новые, откуда ни возьмись взявшиеся силы. Каждая из шести душ будто одарила его частицей себя — одна залечивала раны, другая придавала небывалую скорость, третья на миг укрыла невидимым щитом от особенно опасного выпада, а ещё одна помогла разглядеть слабое место в самой гуще атакующих лоз.

Свет душ окутал Алекса, затягивая самые глубокие из его ран — те, что грозили лишить его последних сил, — хотя усталость и боль от менее серьёзных повреждений всё же никуда не делись. Воспользовавшись этим неожиданным подспорьем, Алекс собрал все оставшиеся силы в один последний удар.

С яростным, полным ненависти криком он обрушил меч прямо на светящийся экран посреди чудовищной массы Флауи. Раздался оглушительный вопль, а в следующее мгновение исполинская фигура начала стремительно съёживаться, теряя все наросшие шипы и лозы, пока на полу тронного зала не остался лежать лишь маленький, обычный жёлтый цветок — тот самый Флауи, каким Алекс впервые встретил его в руинах.

Алекс тяжело опустился на колени, оглядывая себя — с головы до ног он был покрыт собственной кровью, смешавшейся с пылью и грязью тронного зала. Светящиеся души, до этого окружавшие его плотным кольцом, теперь медленно отдалились, паря чуть в стороне и словно наблюдая за ним с молчаливым, безмолвным сочувствием.

Алекс медленно поднялся и подошёл к съёжившемуся, беспомощному теперь Флауи, крепко сжимая в руке деревянный меч. Взгляд его оставался пугающе пустым, без единой эмоции на лице, а в бездушных глазах не читалось ничего, кроме холодной, вымотанной отрешённости.

Всё это время, что голос нашёптывал ему убить их всех, он, как теперь начинал понимать Алекс, был сплетён из его же собственной боли — из каждой раны, каждого ушиба, каждого крика измученного тела, слившихся воедино в подобие чужого, враждебного сознания. Но теперь, стоя над поверженным цветком, он различил и ещё один голос — тихий, незнакомый, доносившийся будто откуда-то извне, а не изнутри его собственной израненной плоти.

«Убей его, — прошептал этот новый, чужой голос, холодный и до странности отчётливый, — и ты будешь спасён».

Алекс замер, крепче сжимая меч, чувствуя, как рука инстинктивно дёргается вверх, будто готовясь нанести последний, смертельный удар. Но что-то в глубине души — то немногое, что ещё оставалось от прежнего него, от того, кто щадил каждого встреченного монстра на своём пути, — вдруг всколыхнулось, отказываясь подчиняться этому зову.

«Нет, — мысленно ответил он, дрожа всем измученным телом. — Я не стану. Не сейчас. Не после всего».

Он медленно опустил меч, глядя на съёжившегося, притихшего Флауи сверху вниз, но пустой, безжизненный взгляд его глаз при этом ничуть не смягчился. Он присел на корточки рядом с крошечным цветком, вплотную приблизив к нему своё покрытое кровью лицо, и заговорил тихим, почти шёпотом — куда более жутким, чем любой крик.

— Ещё раз, — произнёс он медленно, растягивая каждое слово, — попытаешься кого-нибудь убить. Использовать. Причинить боль хоть одному живому существу в этом подземелье.

Он навис над цветком ещё ближе, и в его пустых глазах на мгновение мелькнуло что-то по-настоящему нечеловеческое.

— Я найду тебя. Где бы ты ни спрятался, под какой бы землёй ни зарылся. И тогда никакая пощада тебя уже не спасёт. Понял меня?

Флауи весь затрясся мелкой дрожью, его единственный листок судорожно поник, а из горла вырвался лишь сдавленный, испуганный писк вместо ответа.

Не дожидаясь продолжения, Флауи стремительно зарылся обратно в землю и исчез без следа.

Алекс медленно поднялся на ноги и, так же неспешно, обернулся через плечо. Освободившиеся от чудовищных лоз останки прежнего плена лежали грудой на полу, а рядом с ними, тяжело опираясь на одно колено, сидел Асгор — измождённый, весь в синяках и ссадинах после их недавней схватки, но всё же целый и невредимый. Он безмолвно наблюдал за только что произошедшим, явно ещё не до конца оправившись от усталости их собственного боя.

Алекс медленно двинулся к нему, оставляя за собой на полу цепочку кровавых следов — каждый шаг давался с трудом, но он упрямо продолжал идти вперёд, не сводя глаз с изнурённого короля.

Он остановился прямо над ним, глядя сверху вниз тем самым пустым, лишённым всякого выражения взглядом, что не покидал его лица с самого начала этого кошмарного боя. Асгор, почувствовав на себе эту тяжесть, медленно поднял голову — и на мгновение их взгляды встретились.

В глазах короля мелькнул неподдельный, почти первобытный страх. Он видел перед собой не измученного, но всё же живого человека — он видел то самое пустое, безжизненное выражение, которое уже не раз замечал у существ, переставших быть собой. Асгор невольно вжался в пол, будто готовясь к самому худшему, и в этой оглушительной тишине зала было слышно лишь его собственное, судорожно сбившееся дыхание.

— Ты... — прошептал он едва слышно, — ты ещё здесь? Или уже нет?

Алекс молчал, не отвечая, и Асгору стало по-настоящему страшно — так страшно, что он больше не решился произнести ни слова, лишь неотрывно смотрел снизу вверх на застывшую над ним фигуру, боясь пошевелиться.

В голове Алекса вновь зазвучали голоса — сначала тихо, затем всё громче и настойчивее, сплетаясь в один-единственный, ледяной призыв: убей их. А поверх этого хора вдруг отчётливо выделился тот самый, незнакомый прежде голос, холодный и на удивление ясный.

«Убей всех, кто причинил тебе боль», — произнёс он, и слова эти отозвались в измученном сознании Алекса гулким, тяжёлым эхом.

Рука, сжимавшая меч, чуть дрогнула.

Алекс стиснул рукоять ещё крепче, продолжая неотрывно смотреть на съёжившегося перед ним короля. Голоса, рождённые его собственной болью, — эхо каждой раны, каждого удара, — он уже научился узнавать, пусть и с трудом. Но тот, другой голос, что теперь настойчиво нашёптывал убить, оставался для него полной загадкой — чужим, незнакомым, будто явившимся откуда-то извне его собственного истерзанного сознания.

«Кто ты?» — мысленно спросил он, не сводя глаз с Асгора, но ответа не последовало — лишь то же самое, холодное, повторяющееся требование.

«Убей всех монстров, — продолжил голос, теперь настойчивее и увереннее, — и ты освободишься. Неужели тебе не хочется наконец оказаться на поверхности? Неужели не надоело терпеть их издевательства, их непостоянный нрав, их предательство — всех тех, кто использовал тебя ради собственной выгоды?»

Перед внутренним взором Алекса невольно замелькали образы — Флауи с его пулями в самом начале пути, Андайн с копьями на мосту, Маффет, обвившая его паутиной, Меттатон, устроивший из его страданий целое представление, и, наконец, Альфис, наблюдавшая за всем этим через камеры ради собственной славы.

Рука его сжала меч ещё крепче, костяшки побелели от напряжения.

Асгор снизу вверх смотрел на застывшую над собой фигуру — покрытую с головы до ног засохшей и свежей кровью, изодранную, с этим пустым, безжизненным взглядом, — и в этот момент видел перед собой вовсе не человека. Что-то куда более пугающее, порождённое болью и отчаянием, смотрело на него сейчас чужими глазами.

— Я... я... я человек, который победил каждого этим деревянным мечом, — вдруг хрипло произнёс Алекс, обращаясь то ли к Асгору, то ли к самому голосу внутри собственной головы. — А не ты. Не твой безумный голос отчаяния.

Он медленно, но решительно опустил меч, острие уткнувшись в пол.

— Я не позволю тебе решать за меня.

Он перевёл взгляд на собственный деревянный меч, всё ещё сжатый в дрожащей руке. Голос внутри головы не унимался — методично, почти по-учительски, продолжал приводить всё новые и новые доводы, выстраивая холодную, пугающе стройную логику истребления. Один монстр за другим, шаг за шагом, до самого барьера — он рисовал перед мысленным взором целую схему, будто это было не убийство, а просто очередная головоломка, требующая решения.

Алекс до боли стиснул зубы, чувствуя, как эта чужая логика настойчиво пытается пустить корни в его измученном, обессиленном рассудке.

Он опустил взгляд на потрёпанный деревянный меч в своей руке — весь в засохших пятнах крови, своей и чужой, — и перед мысленным взором вдруг одно за другим начали проноситься все пережитые за эти дни моменты — цветочное поле в руинах, где всё началось; шутки Санса и энтузиазм Папайруса в Сноудине; тренировки с Андайн и её неловкое смущение; библиотека Герсона и разговоры о магии и истории; тихий дом Napstablook и его грустная музыка; нелепый флирт с Маффет; даже искренние, пусть и запоздалые извинения Альфис. Каждое из этих воспоминаний было настоящим — прожитым, выстраданным, но не лишённым тепла и человечности.

«Это не просто головоломка, — подумал он, чувствуя, как силы медленно возвращаются вместе с этими образами. — Это были живые существа. Мои... друзья».

Он медленно поднял меч, будто готовясь нанести удар — то ли по призрачному голосу, засевшему где-то в глубине сознания, то ли просто в отчаянном, почти инстинктивном жесте, не до конца понимая, куда именно должен прийтись этот удар. Рука дрожала, мышцы отзывались острой болью, а голос внутри продолжал настаивать, требовать, давить.

— Я ЧЕЛОВЕК! — во весь голос закричал Алекс, и крик этот эхом разнёсся по всему тронному залу. — Я НЕ ИГРУШКА! ПРОЧЬ ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ, ЧУДОВИЩЕ!

С этими словами он со всей оставшейся силой вонзил меч в каменный пол у своих ног. Раздался громкий, раскатистый треск, а голос внутри головы вдруг захлебнулся собственным криком и разом стих — будто выдернутый с корнем.

Алекс замер, тяжело дыша, всё ещё сжимая рукоять глубоко воткнувшегося в пол меча. В голове наконец воцарилась тишина — впервые за много часов по-настоящему, оглушительно пустая тишина, без единого чужого шёпота.

— Никогда, — тихо, но твёрдо произнёс он напоследок. — Я никогда этого не сделаю, тварь.

И в тот же миг тело и разум, до этого державшиеся из последних сил, разом напомнили о себе — обо всех ранах, всей боли, всём пережитом за эти бесконечные дни. Без единой эмоции на лице Алекс молча осел на холодный каменный пол, теряя последние силы держаться на ногах.

Асгор, до этого не решавшийся пошевелиться, тут же бросился к нему, подхватывая обмякшее тело прежде, чем оно успело удариться о камень.

— Эй! Эй, держись! — взволнованно позвал он, осторожно опуская Алекса на пол и придерживая его голову. — Пожалуйста, не закрывай глаза, слышишь меня?

Но веки Алекса уже смыкались сами собой, а сознание стремительно ускользало прочь, погружая его в спасительную, беспросветную темноту.

В самый последний миг перед тем, как тьма окончательно поглотила его, в голове пронеслась тихая, горькая мысль, обращённая куда-то далеко назад, в самое начало этого пути.

«Прости, Ториэль, — мысленно прошептал он. — Кажется, своё обещание я всё-таки не выполню».

Конец первой книги.