Ведьма и инквизитор (гет)

Полдень выдался ясным и холодным. Впервые за много дней небо над Инконтом очистилось до самого края, и солнце лежало на мокрых камнях двора бледным, почти зимним светом.

Карету подали к воротам замка. Небольшую, крепкую, с потёртыми кожаными занавесками и баронским гербом на дверце, который кто-то торопливо, но старательно отполировал. Двое конюхов увязывали на запятках дорожный сундук. Третий в последний раз проверял постромки, то и дело косясь на ведьму и инквизитора, стоявших у ворот.

Тень шла последней. Её вывели осёдланной, но без поклажи, и привязали к задку кареты длинным поводом. Кобыла недовольно встряхнула гривой: идти на привязи, как вьючная лошадь, ей не нравилось. Алария подошла, провела ладонью по её шее и что-то тихо сказала. Тень фыркнула и успокоилась.

Потом ведьма вернулась к воротам и встала рядом с Альтаиром.

Близко. Плечом почти к плечу.

Ещё неделю назад между ними оставалось бы три шага, и каждый следил бы, чтобы их не стало меньше. Теперь это расстояние казалось чем-то из другой жизни. Они стояли молча и смотрели, как конюхи затягивают ремни, и молчание это было лёгким, тёплым, совсем не похожим на то настороженное молчание, с которым они впервые шли к усыпальнице.

Так молчат люди, которые уже сказали друг другу всё важное.

Они провели вместе всю ночь.

-

Едва барон закрыл за собой дверь, Альтаир откинул одеяло и сел на постели. Его повело, и он упёрся ладонью в стену.

— Вам нельзя вставать, — сказала Алария.

— Седьмой круг сказал, что я буду жить.

— Он не сказал, что вам можно ходить.

— Он не сказал, что нельзя.

Альтаир дождался, пока комната перестанет качаться, и посмотрел на неё. Прямо, не отводя глаз. Теперь это давалось ему легко, будто он никогда иначе и не смотрел.

— Вы дождётесь меня? Ненадолго.

Алария не спросила, зачем. Только кивнула.

Он велел приготовить себе ванну и ушёл. Его не было больше часа. За это время Алария успела вымыть котелок, разобрать сушёные травы, дважды перечитать письмо Мелисандры и трижды пожалеть, что не умеет становиться невидимой: слуги то и дело заглядывали в комнату, кланялись и что-то уносили.

Лишь позже она узнала, что всё это время инквизитор пятого круга, едва державшийся на ногах, обходил замок.

На кухне он говорил с поварами. Те, узнав брата Альтаира, бросили котлы и выстроились перед ним, как солдаты перед смотром, а старшая кухарка, огромная женщина с руками, красными от кипятка, пообещала приготовить ужин «как на Пасху, а то и лучше».

У барона он попросил две бутылки вина. Барон, за эти дни научившийся вздрагивать от каждого стука в дверь, отдал четыре. Из погреба, из тех, что берегли для визита герцога.

Альтаир взял две.

А затем, всё тем же ровным голосом, сообщил барону, что госпоже Аларии требуется карета до Арамейского герцогства. Хорошая. С возницей и сменными лошадьми. И что дорогу оплатит баронская казна.

Барон открыл рот. Посмотрел на инквизитора. Закрыл рот.

— Разумеется, брат Альтаир.

Возражать не стал никто. Ни барон, ни баронесса, которая весь вечер не покидала своих покоев, ни инквизитор седьмого круга, который ещё не уехал и вполне мог бы напомнить младшему брату о письме Вереора. Седьмой круг лишь проводил Альтаира долгим взглядом в коридоре и ничего не сказал.

Все в замке понимали, чем обязаны этим двоим. И понимали, что им предложат взамен: деньги, молчание, вежливые письма с печатями. Они понимали и другое, хотя никто не произнёс этого вслух. Единственное, чего ведьма и инквизитор хотели на самом деле, стоило дешевле вина из погреба.

Несколько часов, когда их никто не тронет.

-

Ужин накрыли на крыше восточной башни.

Новый управляющий, молодой рыжеватый парень по имени Конрад, сын старого Ортвина, сам поднял туда стол и два стула. Потом, подумав, спустился и вернулся с двумя креслами-качалками из покоев баронессы. Потом принёс жаровню с углями. Потом пледы. Он делал всё бегом, краснел, кланялся невпопад, и Алария подозревала, что он хорошо помнил, кого они с инквизитором нашли на месте его предшественника.

— Если что-нибудь понадобится, госпожа, брат Альтаир… я внизу. У лестницы. Всю ночь.

— Ложитесь спать, Конрад, — сказал Альтаир.

— Да, брат Альтаир. Я внизу.

Он исчез. Алария почти улыбнулась.

Альтаир разлил вино. Тёмное, густое, пахнущее вишней и дубом. Внизу лежал Инконт: крыши, колокольня, редкие огоньки в окнах. Река блестела под луной. Луна была полной.

Полнолуние, которого они ждали. Тот самый вечер, когда она должна была выйти за стены и встретить зверя.

Зверь был мёртв. А они сидели на крыше в креслах-качалках, укрывшись пледами баронессы, и пили вино, которое берегли для герцога.

— Ваше здоровье, инквизитор, — сказала Алария и подняла кубок.

— Ваше, госпожа ведьма.

Стекло тихо звякнуло.

-

Поначалу говорили осторожно.

О дороге. О вине. О поварах, которые положили в пирог столько перца, что Алария закашлялась, а Альтаир невозмутимо съел свой кусок до конца. О Конраде, который, они оба были уверены, так и сидел у лестницы. О рыжем псе.

— Он спит у дверей «Хромого гуся», — сказала Алария. — Марта делает вид, что прогоняет его.

— А потом выносит кости.

— Вы знаете?

— Я видел её, когда шёл к травнику. Она с ним разговаривала. — Альтаир помолчал. — Называла его Бертольдом.

Алария опустила кубок.

Они долго молчали после этого. Жаровня потрескивала. Где-то за рекой ухнула сова.

А потом Альтаир заговорил.

Он рассказывал медленно, глядя не на неё, а на колокольню внизу. Будто так было легче. О деревне. О кузне отца, о матери, которая всегда приходила на вечерню раньше всех. О каменной кладовой при доме старосты. О пяти днях. О голосе, который говорил ему, что у него хорошие руки.

О ключах.

Он не смягчал ничего и ничего не оправдывал. Говорил о чарах, но не прятался за ними. Говорил о пламени под кровлей, о десяти погибших, о верёвке в руках старосты. О Долусе, который взял его за запястье и показал болезненное свечение под кожей.

— «На тебе чары», — повторил Альтаир слова учителя. — Я ответил ему: «Но ключи взял я». Он не стал спорить. Наверное, поэтому я и пошёл за ним. Все вокруг либо винили меня во всём, либо ни в чём. Только он позволил мне нести то, что было моим.

Алария слушала и не перебивала.

Она видела перед собой мальчишку со сбитыми костяшками, который двадцать лет назад украл связку ключей. И мужчину, который так и не положил её на землю. Нёс до сих пор. Под рубахой, прижимая к животу, чтобы не звякнула.

Теперь она понимала, почему он не смотрел на неё в усыпальнице. Почему держался на другом конце стола, где свет падал хуже. Почему не коснулся её пальцев, принимая бечёвку.

И понимала, чего ему стоило вчера не убрать руку.

— Вы ненавидели меня, — сказала она. Не упрёк. Просто вслух.

Альтаир повернул голову.

— Я ненавидел то, что увидел в окне колокольни, — ответил он. — Вас я тогда ещё не видел.

Алария отвернулась к реке. Ей вдруг стало трудно смотреть на него.

-

Свою историю она рассказала, когда в первой бутылке не осталось вина.

— Бир, — сказала она. — Так называлась моя деревня. Вы не слышали о ней. О ней никто не слышал.

Тридцать дворов на краю болот. Церковь, кузня, мельница на ручье. Отец держал пасеку. Мать пекла хлеб на всю улицу, и по утрам весь Бир пах её караваями.

— Меня любили, — сказала Алария, и голос её прозвучал удивлённо, будто она сама не до конца в это верила. — Все. Соседи угощали мёдом. Старухи звали «солнышком». Отец носил меня на плечах на ярмарку и говорил всем, что я самая красивая девочка от болот до самого моря.

Ведьм в Бире не было никогда. Ни в бабкиных сказках, ни в памяти самых старых жителей. Алария стала первой.

Ей было десять.

У кузнеца жила кошка. Старая, полосатая, совсем слепая. Она днями лежала на тёплом камне у горна и тыкалась носом в стены, когда пыталась найти миску. Алария часто сидела с ней. Гладила. Однажды взяла её на руки, посмотрела в мутные белёсые глаза и очень сильно пожелала, чтобы кошка снова увидела свет.

Просто пожелала. Всем сердцем, как умеют желать только дети.

Кошка моргнула. Белая муть сошла с её глаз, как иней с окна. Она посмотрела на Аларию, на горн, на солнечный луч в дверях кузни — и замурлыкала.

— Кузнец всё видел, — сказала Алария. — Он стоял в дверях.

К вечеру он уже был у священника. К ночи об этом знал весь Бир.

Утром отец вынес её вещи к церкви. Два платья. Зимние башмаки. Деревянную куклу, которую сам когда-то вырезал. Сложил на ступенях и подтолкнул к ним дочь.

— Я спросила, можно ли попрощаться с мамой. Он сказал: «Нет». — Алария смотрела на звёзды. — Не посмотрел на меня. Ни разу. Отдал священнику, развернулся и ушёл. Я видела, как мама стояла в окне. Она плакала. Но не вышла.

Через неделю за ней приехали сёстры Ковена.

С тех пор она не была в Бире ни разу.

— Знаете, что я думаю иногда? — Её голос стал совсем тихим. — Кошка, наверное, ещё долго жила. Видела. А я так и не узнала, как долго.

Альтаир не сказал «мне жаль». Не сказал, что её родители были неправы, что она ни в чём не виновата, что всё это осталось в прошлом. Все эти слова она уже слышала от других, и ни одно из них ничего не меняло.

Он просто протянул руку через узкий промежуток между креслами и накрыл её пальцы своими.

На этот раз не кончиками. Всей ладонью.

Алария не отняла руки.

-

После этого говорить стало легко.

Будто обоих долго держали в тесной комнате с заколоченными окнами, а теперь кто-то распахнул ставни. Они говорили обо всём. О Долусе, который учил Альтаира держать меч, а на привалах, когда думал, что ученик спит, читал ему вслух старые рыцарские баллады. О Горгоне, наставнице Аларии, суровой и неулыбчивой, которая однажды три ночи не отходила от постели лихорадящей ученицы, а потом всю жизнь делала вид, что этого не было.

О Мелисандре. О Вереоре. О зале Верховного круга и о высоких залах Ордена, которые, оказалось, были похожи друг на друга, как два отражения в одном зеркале.

— Я отказался от седьмого круга, — сказал Альтаир, — потому что там ты служишь не людям. Ты служишь тем, кто ими владеет.

— Я отказалась от герцога, — ответила Алария, — потому что не хотела висеть у него на стене.

Он посмотрел на неё.

— Как шкура, — сказала она. — Трофей. Красивая вещь, которую показывают гостям. Изольда смотрела на меня так же. И Мелисандра. Все они. Только по-разному.

Альтаир долго молчал.

Потом сказал, глядя в небо:

— Есть же где-то городок, где о нас никто не слышал.

Алария повернула голову.

— Далеко отсюда. За горами, может быть. Маленький. С рынком по субботам и одной кривой улицей. — Он говорил медленно, будто разглядывал этот городок где-то среди звёзд. — Вы лечили бы там коз и собак. Кошек. Слепых тоже. Никто бы не бегал к священнику. Люди бы просто приводили к вам своих коров и расплачивались сыром.

— А вы?

— Пошёл бы в городскую стражу. — Уголок его рта дрогнул. — По ночам разгонял бы пьяных у таверны. Ловил воров на рынке. Силы Господней хватило бы, чтобы их стало чуть меньше. Это не так уж мало. Пьяный дебошир иногда страшнее упыря.

Алария представила.

Кривая улица. Субботний рынок. Пахнет сеном и свежим хлебом, совсем как в Бире по утрам. Тёплая морда коровы, которую она держит за рога, пока втирает мазь в больную ногу. Мальчишка, который прибегает к её дверям с котёнком в подоле рубахи. Сыр на столе. И вечером, когда в таверне на углу стихает шум, знакомые шаги на пороге. Не торопливые. Ровные. Будто их хозяин давно выучил каждую выбоину на этой улице.

Она улыбнулась.

Не так, как улыбалась барону, баронессе или Верховной. Не сдержанно, не одними уголками губ. Она улыбнулась так, как не улыбалась с десяти лет. Открыто, по-настоящему, звёздам над головой.

Альтаир видел это. Он ничего не сказал. Только сжал её пальцы чуть крепче.

Они больше не говорили. Луна медленно ползла к западу. Угли в жаровне подёрнулись пеплом. Кресла качались всё медленнее и наконец замерли.

Алария уснула первой, с головой на его плече. Альтаир ещё долго смотрел на небо, боясь пошевелиться, а потом уснул и он.

Разбудил их рассвет. И Конрад, который, как выяснилось, действительно всю ночь просидел у лестницы, а теперь осторожно спросил, не принести ли господам горячего молока.

-

— Готово, госпожа, — сказал возница.

Алария вздрогнула, будто проснулась во второй раз. Двор. Карета. Конюхи, отошедшие к стене. Тень, переминающаяся на привязи.

Пора.

Она повернулась к Альтаиру. Он смотрел на неё. Солнце било ему в лицо, и серо-зелёные глаза казались совсем светлыми.

Ей хотелось сказать многое. Что ночь на крыше была лучшей в её жизни. Что ей страшно ехать в храм Ковена, потому что она не знает, что там её ждёт. Что Мелисандра никогда ничего не делает просто так, и Вереор, судя по всему, тоже. Что их растаскивают по разным углам доски не случайно, и они оба это понимают.

Она не сказала ничего из этого. Он знал.

— Найдите меня, — сказала она.

Голос прозвучал тише, чем она хотела.

— Когда всё это закончится. Когда вам позволят выйти из замка. Или не позволят. Найдите меня, Альтаир.

Впервые она назвала его по имени.

И он улыбнулся.

Не так, как в комнате, когда думал, что она спит. Не едва заметной складкой у рта. Он улыбнулся широко, открыто, совсем по-мальчишески, и в этой улыбке не осталось ничего от инквизитора пятого круга. Ни стены в разуме. Ни ключей под рубахой. Ни запаха горелого дерева.

— Обещаю, госпожа ведьма!

Алария кивнула. Говорить она больше не могла.

Возница открыл дверцу. Она поднялась в карету, села на жёсткое кожаное сиденье и опустила занавеску. Свет снаружи стал тёплым и рыжим, как сквозь веки.

Карета дёрнулась и покатилась.

Алария закрыла глаза. В уголках их защипало, горячо и остро. Она прижала пальцы к векам, чтобы не размазать сурьму, и долго сидела так, слушая скрип колёс, мерный перестук копыт Тени позади и стук собственного сердца.

Она не обернулась. Не отдёрнула занавеску.

Поэтому не видела, что было дальше.

-

Альтаир смотрел, как карета проезжает сквозь ворота. Как тяжело переваливается на выбоине у моста. Как Тень, идущая следом, на мгновение поворачивает голову назад, будто хочет что-то запомнить.

Он улыбался, пока карета не скрылась за поворотом.

Потом улыбка ушла.

Не сразу. Медленно, как уходит тепло из остывающего камня. Складка у рта стала прежней. Плечи выпрямились. Руки сами собой опустились вдоль тела.

Во дворе стало очень тихо. Конюхи разошлись. Где-то хлопнула дверь. Ветер шевельнул солому у конюшни.

Альтаир стоял у ворот и смотрел на дорогу.

На мокрой земле остались две глубокие колеи от колёс. И рядом, отдельно, цепочка следов маленьких копыт.

Он смотрел на них так долго, что за спиной осторожно кашлянул Конрад. Альтаир не обернулся.

Двадцать лет он ждал, что память его отпустит. Двадцать лет носил под рубахой ключи и верил, что когда-нибудь спасённых станет достаточно. Он не ждал ничего другого. Не просил. Не надеялся.

А потом на площадь Инконта въехала ведьма в непрактично светлом плаще и присела на корточки перед бездомным псом.

Он нашёл её.

И тут же потерял.

За спиной, в стенах замка, который ему запретили покидать, лежало письмо с печатью девятого круга. Тёмно-красное. С братской любовью во Христе.

Альтаир смотрел на следы колёс, пока их не начало затягивать водой.