




| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Beta — 25 марта 2010 года, четверг. Токио-3.
Благовещение в Токио-3 праздновали впервые. Раньше здесь было не до праздников: город десять лет оставался одной огромной стройкой, днём и ночью гудели краны, грохотали бетономешалки, а люди жили во временных домах и ездили на работу мимо котлованов. Только этой зимой основные кварталы наконец сдали, краны начали разбирать, и мэрия объявила, что в этом году Благовещение в Токио-3 будет отмечаться «как во всех больших городах». В «Гехирне», как и во всех городских учреждениях, в этот день дали выходной. Папа узнал об этом только накануне вечером, когда Наоко, уходя, бросила с порога: «Завтра не приходи, всё равно всё закрыто». Утро у папы вышло бестолковое. Сначала он пил кофе у окна, потом взялся мыть посуду, которую Синдзи уже вымыл, потом сел за стол и машинально потянулся к папке, которой там не было.
— Так, — сказал наконец папа и хлопнул ладонями по коленям. — Раз мы с тобой свободны, давай пройдёмся, поглядим, что в городе устроили. Говорят, на площадях будут гулянья, ярмарка, вечером служба у церкви. Хоть узнаешь, что это за праздник такой.
Они вышли около десяти, пока жара ещё не набрала силу.
Город было не узнать. Синдзи привык, что Токио-3 серый, бетонный, пахнет цементом и раскалённым железом, а на каждом углу висят таблички «Ведутся работы». Сегодня таблички кто-то снял или завесил. На фонарных столбах висели белые ленты, у магазинов — венки из листьев, а на перекрёстках стояли столики, за которыми женщины в светлых платках продавали лилии, длинные, белые, с жёлтой пыльцой внутри. Люди ходили по улицам медленно, разглядывали витрины, фотографировали друг друга на фоне новых домов. На бетонных стенах, там, где обычно клеили объявления о проверках укрытий, висели плакаты: девушка с опущенными глазами и над ней крылатый юноша. «Благовещение. Первый праздник нового города», — было написано внизу.
— Удобно выбрали время, — проворчал папа, глядя на белые ленты. — Город достроили, людям стало нечем заняться — вот и праздник появился.
У одного из столиков к ним подошёл молодой человек в белой рубашке, с бейджиком, на котором имя было написано латиницей, и с пачкой листовок. Он поклонился и заговорил на хорошем японском, чуть растягивая гласные.
— С праздником вас! Сегодня в половине седьмого у церкви на холме будут читать Евангелие. Приходите с сыном, вход свободный, для детей будет угощение.
— Спасибо, — сказал папа, взял листовку и вежливо поклонился в ответ.
Когда они отошли на квартал, папа сложил листовку пополам, потом ещё раз и опустил в урну.
— Ты не пойдёшь? — спросил Синдзи.
— А ты хочешь?
— Там угощение.
Папа хмыкнул.
— Вот-вот. Угощение. Знаешь, как это всё у нас начиналось? Сразу после Удара шли войны, в стране была анархия, с едой было совсем плохо. И приезжали вот такие же вежливые молодые люди, только с грузовиками риса. Рис, воду и лекарства давали бесплатно. А к рису прилагалась маленькая книжечка на японском. Брать её никто не заставлял. Только голодный человек, которого накормили, напоили и сказали доброе слово, спорить с тем, кто его спас, не станет. Он возьмёт книжечку, скажет спасибо и придёт снова. А через год, — папа протянул последнее слово, — сам придёт в воскресенье, потому что там тепло и всё понятно и просто.
— А что понятно?
— Что это было наказание или испытание за грехи человеческие. И если будешь вести себя хорошо, то есть слушаться добрых старших, то найдёшь спасение. — Папа сунул руку в карман. — Очень удобно, если подумать. Человек, которому всё объяснили, перестаёт спрашивать. А теми, кто перестал спрашивать, легко управлять. — Он щёлкнул пальцами. — Церкви, правительству, кому угодно.
Синдзи шёл рядом и думал.
— Значит, они плохие? Эти, с листовками?
— Нет, — сказал папа. — Тот парень, скорее всего, хороший. Он правда верит, что нас спасает. В этом-то и вся шутка. Ошейник легче всего вешают на тех, кто искренне считает его ожерельем.
Синдзи не очень понял про ошейник, но запомнил.
Они свернули в узкую улочку, зажатую между двумя новыми домами, и папа замедлил шаг. В самом конце, у глухой бетонной стены, стояли маленькие красные ворота-тории, выцветшие, с облупившейся краской. За ними было три каменные ступеньки и крошечное святилище размером с собачью будку, с соломенной верёвкой над входом. Перед ним стоял ящик для пожертвований, старый, с проржавевшими углами.
— Надо же, — сказал папа. — Не снесли. Видно, когда квартал строили, побоялись трогать.
Он подошёл, порылся в кармане, бросил в ящик монетку. Монетка звякнула о пустое дно. Потом папа дважды поклонился, дважды хлопнул в ладоши и поклонился ещё раз. Сделал он всё это быстро и буднично, ни разу не сбившись в порядке.
Синдзи остановился.
— Ты же не веришь, — сказал он.
— Не верю, — согласился папа. Помолчал, глядя на облупившиеся ворота, и почесал затылок. — Это… ну… У меня бабка была. Строгая такая, маленькая, я её до смерти боялся. У неё на кухне под самым потолком полочка висела, а на ней фотографии. Её родители, мой дед, ещё кто-то, я и половину не знал. И вот каждое утро, представляешь, каждое, она ставила туда чашечку риса, стакан воды, хлопала два раза — и всё, шла жарить рыбу. Меня заставляла это делать, а я всегда упрямился. При этом она ничего не просила и не шептала. Я однажды спросил, мне лет семь было: «Ба, а зачем? Они же не с нами, они не поедят». А она меня полотенцем по затылку. И говорит: «Затем, что я помню. А если и я забуду, их вообще не останется».
Он хмыкнул и покачал головой.
— Мне тогда обидно было, за полотенце. А сейчас вот… не знаю. Я в этом смысла больше вижу, чем во всех их лилиях. Это хоть наше. — Он положил ладонь на ворота. — Оно тут до Удара стояло, и вон, стоит же. А церковь на холме четыре года назад поставили, и не на наши деньги.
Синдзи подумал, выгреб из кармана мелочь, выбрал пятииеновую монетку с дыркой и бросил её в ящик. Потом хлопнул в ладоши. Получилось громче, чем он хотел, и эхо отскочило от бетонной стены.
Когда они пошли дальше, папа положил руку ему на плечо и не убирал до самого угла.
К полудню они поднялись на смотровую площадку на краю квартала, откуда был виден почти весь город. Внизу лежала долина, вся в серых коробках домов, кранах и бетонных площадках, под которыми, Синдзи знал, прятались лифты для зданий. Дальше начинались горы, а на склоне одной из них стояло огромное вогнутое здание, похожее на раковину, поставленную на ребро. Это был наземный корпус «Гехирна», из него лифты уходили глубоко под землю. Солнце било в его стеклянные стены.
— Далеко твоя работа, — сказал Синдзи.
— Есть такое.
— Хьюга-сан говорит, там внутри всё такое секретное, что даже он половину не видел.
— Много болтает Хьюга-сан, — сказал папа, но не сердито. — А мне он, кстати, жаловался, что ты его скоро в викторину всухую обыграешь.
Синдзи довольно засопел.
Хьюга, худой, в очках, с вечно растрёпанными волосами, был стажёром из папиной лаборатории. Ему было девятнадцать, он учился в университете в Токио-2, а на практику приехал сюда. Папа пригласил его в конце февраля.
— Он будет заниматься с тобой по вечерам, — объяснил тогда папа. — А я буду заниматься с ним, так что учиться будете оба.
Как это, Синдзи понял на первой же неделе. Хьюга приходил три раза в неделю, после работы, и садился с папой на кухне. Папа задавал ему длинные задачи, с формулами на полстраницы. Хьюга думал, грыз карандаш, исписывал черновики и часто ошибался. Тогда папа молча показывал пальцем на нужную строчку, и Хьюга краснел, бормотал «ой, точно» и начинал заново.
А потом папа уходил в кабинет, и Хьюга, ещё красный, поворачивался к Синдзи, потирал руки и говорил:
— Ну что, теперь я отыграюсь на тебе. Готов, малявка?
У Хьюги были карточки с вопросами, как в телевизионной викторине. «Сколько ног у паука?», «Почему небо голубое?», «Что тяжелее, килограмм железа или килограмм ваты?». За каждый правильный ответ Синдзи получал очко, за неправильный очко получал Хьюга. Иногда они играли на время, и тогда Хьюга нарочно торопил его, барабаня пальцами по столу и приговаривая: «Тик-так, тик-так, время уходит, господин Икари».
Однажды Хьюга вытянул очередную карточку, прочитал её и скривился.
— Так, это нечестно. Эту мне точно Икари-сэнсэй подложил, я такую не писал. — Он повертел карточку. — «Сложи все числа от одного до ста». Слушай, давай я лучше другую вытяну, это же на полчаса…
— Подожди, — сказал Синдзи.
Один плюс два плюс три… Он досчитал до тридцати с чем-то и сбился. Посмотрел на карточку, потом на потолок.
— А если считать с двух концов? — медленно сказал он. — Один и сто — это сто один. Два и девяносто девять — тоже сто один. Три и девяносто восемь…
— Погоди-погоди. — Хьюга перестал улыбаться и подался вперёд. — И сколько у тебя получится таких пар?
— Ну… пятьдесят. Значит, надо пятьдесят умножить на сто один.
Он посчитал на бумажке, закусив губу.
— Пять тысяч пятьдесят.
Хьюга взял бумажку и пересчитал столбиком, шевеля губами. Затем встал, вышел в коридор и крикнул в сторону папиного кабинета:
— Икари-сэнсэй! Вы слышали? Он только что сам вывел Гаусса!
— Слышал, — донеслось из-за двери. И после паузы: — А твоё уравнение с прошлого вторника так и не сошлось.
Хьюга вернулся и рухнул на стул.
— Ну спасибо, сэнсэй, — пробормотал он. — Умеете вы поддержать.
Потом перевернул карточку, написал на обороте: «Икари-мл. 5050. Сам. 3 мин» — и сунул её в нагрудный карман.
Синдзи не знал, кто такой Гаусс, и весь вечер ходил по квартире с важным видом.
Теперь он смотрел на вогнутое здание на склоне и вспоминал, как был там в начале марта.
Они тогда тоже просто гуляли, в субботу, и папе нужно было забрать какую-то папку. Охранник на проходной долго не хотел пускать ребёнка, потом всё-таки выдал ему пластиковую карточку «Посетитель». Синдзи повесил её на шею и всю дорогу придерживал рукой.
Лифт вёз их вниз так глубоко, что у Синдзи заложило уши. Внизу было тихо и пусто. Длинные белые коридоры тянулись в обе стороны, шаги отдавались в них эхом, и Синдзи стал ступать на носки. Половина коридоров была затянута мутной плёнкой, за ней угадывались леса и сложенные мешки. Из-под пола всё время шёл ровный низкий гул, и пол под ногами чуть подрагивал.
В большой комнате с экранами людей оказалось всего трое. Наоко сидела за терминалом спиной к двери. Она обернулась на шаги, увидела Синдзи, открыла рот, закрыла и впервые на его памяти не сразу нашлась, что сказать.
— Э-э… Гендо, ты что, привёл… — Она осеклась и улыбнулась. — Здравствуй, Синдзи-кун. Вот уж кого не ожидала здесь увидеть, так это тебя.
В углу сидела молодая женщина с короткими тёмными волосами, в белом халате. Перед ней стояла кружка с нарисованной кошкой. Она даже не обернулась, только подняла голову от экрана и сказала Наоко:
— Доктор Акаги, — фамилию она протянула нараспев, — у вас второй блок опять отказал. Я вам ещё час назад говорила.
— Я вижу, Рицуко. Спасибо.
Синдзи посмотрел на одну, потом на другую. Тот же разрез глаз, та же манера поджимать губы, тот же упрямый наклон головы, когда смотрят в экран.
А у окна, в стороне от всех, сидел высокий седой человек в старомодном пиджаке и играл в сёги сам с собой, переставляя фигуры то за одну сторону, то за другую.
Папа с Наоко ушли в соседнюю комнату за папкой, и Синдзи остался один посреди зала.
Сначала он стоял на месте, руки по швам. Потом стал смотреть. Экраны здесь были везде, большие и маленькие, и на них бежали зелёные и оранжевые цифры, волнистые линии, похожие на кардиограмму из больничного сериала, какие-то таблицы. Над одним экраном было написано «Синхронизация: блок 2», и линия на нём то поднималась, то проваливалась вниз, а рядом мигало красное «ОШИБКА». На другом медленно вращалась схема чего-то большого и круглого, разделённого на три части.
На столе у пустого кресла лежала раскрытая папка. Синдзи не собирался подглядывать, правда не собирался. Он только наклонился посмотреть.
Там лежали три листа, рядом. На каждом сверху стояло одно слово, латиницей и катаканой: «Мельхиор», «Бальтазар», «Каспар». Эти имена Синдзи узнал сразу: папа называл их в феврале, ночью, когда рассказывал про три компьютера, которые спорят друг с другом. Под каждым словом шли таблицы, столбцы цифр и много мелкого текста со сложными иероглифами. Прочитать Синдзи смог только по одному слову. Под «Мельхиором» было написано: «учёный». Под «Бальтазаром» — «мать». Под «Каспаром» — «женщина». Внизу на всех трёх листах стояла печать с подписью. Эту подпись он видел на папках, которые Наоко оставляла у них на кухне.
На соседнем экране, над папкой, всё так же вращалась схема, и одна из трёх частей мигала красным.
— Не стоит, — сказал вдруг чей-то голос.
Синдзи отдёрнулся от стола. Седой человек у окна смотрел на него, подняв глаза от доски.
— Простите, — сказал Синдзи. — Я не трогал, только посмотрел.
— Знаю. — Старик передвинул фигуру на доске и посмотрел на Синдзи. Синдзи переступил с ноги на ногу.
— Надо же, как ты похож на мать, — сказал старик негромко. — Очень похож.
И снова опустил глаза к доске.
Синдзи хотел спросить, откуда он знает маму. Но человек уже сидел, подперев подбородок рукой, и переставлял фигуры за другую сторону.
Когда они ехали домой, Синдзи молчал до самого туннеля, а потом всё-таки спросил:
— Пап, а это были те самые компьютеры? Мельхиор и остальные? Там на столе бумаги лежали.
Папа проехал перекрёсток и только потом ответил:
— Те самые. Только ты никому об этом не рассказывай, ладно? Даже Каджи. Это не игрушки и не секрет для хвастовства. Договорились?
— Договорились. А тот дедушка с сёги, он кто?
— Профессор. Он учил твою маму в университете.
— Он сказал, что я похож на маму.
Папа доехал до светофора и остановился.
— Он её со студенчества знал, — сказал он.
Загорелся зелёный, и папа тронулся.
* * *
На смотровой площадке у папы в кармане зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и вздохнул.
— Наоко, — сказал он и ответил. — Да. Нет, не работаю, честно. Мы гуляем, на смотровой. — Пауза. — Нет, папку я не трогал, она же у тебя. — Пауза подлиннее. — Хорошо, подожди, — тут он протянул телефон Синдзи, — хочет тебя поздравить.
Синдзи неохотно взял телефон.
— Алло.
— Синдзи-кун! — Голос Наоко был бодрее обычного и немного громкий. — Поздравляю тебя с началом каникул! Ты, наверное, очень рад?
— Да. Спасибо, Акаги-хакасэ.
— Ну что ты опять… — Она запнулась и коротко, неловко засмеялась. — Ну ладно. Папа говорит, ты отлично закончил триместр. Это очень хорошо, правда, я очень рада. Вы там отдыхайте, хорошо? Пусть папа отдохнёт, и ты тоже.
— Хорошо.
В трубке помолчали. Синдзи слышал, как на том конце что-то пищит и гудят уже знакомые машины. Других голосов рядом с Наоко не было.
— Ну, тогда пока, Синдзи-кун.
— До свидания, Акаги-хакасэ.
Он вернул телефон. Папа поговорил ещё минуту, тихо, отвернувшись, потом убрал телефон и стал смотреть на вогнутое здание.
— Она же на работе, — сказал Синдзи. — Ты же говорил, там всё закрыто.
— Для всех закрыто, — сказал папа. — А она… — Он взъерошил себе волосы. — Не знаю, — ответил он и, помолчав, добавил: — А у неё вообще дом есть?
С февраля Наоко приходила к ним почти каждую неделю. Приносила папки, пакеты из универмага, один раз принесла дорогой конструктор с моторчиком, «для умных мальчиков». Синдзи говорил ей «спасибо, Акаги-хакасэ», и она каждый раз чуть морщилась: «Можно просто Наоко. Или Наоко-нэсан». Он звал её «Акаги-хакасэ» и держался вежливо, как с чужой учительницей. Наоко слишком громко смеялась, слишком часто спрашивала про школу, один раз потянулась погладить его по голове и не довела руку. Конструктор Синдзи собрал, получился хороший робот, он ездил по полу и упирался в стену. Фотографию мамы на подоконнике Наоко больше не трогала.
Когда они спускались со смотровой, Синдзи остановился у столика с лилиями и пересчитал монетки на ладони. Их хватило ровно на одну.
— Маме, на подоконник, — сказал он женщине в платке.
Женщина обернула стебель газетой. Папа отошёл к витрине и стал что-то в ней разглядывать.
К вечеру на улицах стало ещё больше людей. Синдзи и папа всё-таки пошли к церкви посмотреть, как на холме зажгут свечи. Лилия совсем поникла от жары.
У подножия холма стояли громкоговорители, и из них на всю площадь разносился голос священника, медленный и ровный. Люди вокруг притихли, кто-то сложил руки, какая-то старушка рядом шевелила губами, повторяя каждое слово.
— Пап, а что он сейчас читает? — шёпотом спросил Синдзи.
— Евангелие, — так же шёпотом ответил папа без всякого выражения. — Как раз про этот самый день.
«…Господь с Тобою; благословенна Ты между жёнами…» — сказал голос из громкоговорителя.
Синдзи поднял лилию, чтобы показать папе, что пыльца почти вся осыпалась.
И что-то ударило его изнутри головы, с такой силой, что лилия выпала из пальцев.
Он успел увидеть, как лилия падает на асфальт. Потом площадь качнулась, свечи на холме размазались в длинные жёлтые полосы, голос из громкоговорителя слился в один низкий гул, и воздух перестал входить в грудь.
Последнее, что он почувствовал, была папина рука, которая успела схватить его за плечо.
* * *
Гендо поймал сына за плечо и всё равно не смог удержать. Синдзи рухнул на асфальт, и тело тут же выгнулось, руки свело у груди. Вокруг закричали, старушка отшатнулась, кто-то, наоборот, кинулся ближе.
— Не трогайте его! — крикнул Гендо. — Пожалуйста, отойдите, дайте место!
Он опустился на колени, стянул с себя пиджак, свернул и подсунул сыну под голову. Посмотрел на часы. Без девятнадцати семь.
Судороги стихли, тело обмякло, и Синдзи перестал дышать.
Гендо смотрел на неподвижную грудь и считал, сам не замечая, что считает вслух. Пять. Десять. Губы мальчика темнели. Пятнадцать.
— Ну давай, — пробормотал он. — Давай, Синдзи, ну пожалуйста.
Он положил ладони сыну на грудь, вспоминая курсы первой помощи двадцатилетней давности, и нажал.
На четвёртом нажатии Синдзи вдохнул. Коротко, рывком. Потом ещё раз, и ещё, и ещё. Четыре раза подряд. Потом снова замер, и губы опять начали темнеть.
Гендо смотрел то на часы, то на сына. Три секунды тишины. Четыре быстрых вдоха. Три секунды. Четыре.
Руки у него не дрожали. Голова работала ясно и холодно, как на работе. Он достал телефон и набрал сто девятнадцать.
— Скорая? Площадь у церкви, на холме. Мальчик, восемь лет, это мой сын. Был приступ, судороги, всё тело свело. Потом он перестал дышать, секунд на тридцать. Сейчас дышит, но неправильно. Четыре коротких вдоха, очень быстро, потом пауза, секунды три. В паузе губы синеют. И так по кругу, ровно, как по метроному, я засекаю. Он без сознания. И глаза… подождите.
Он наклонился. Под приоткрытыми веками глаза сына мелко дёргались вправо-влево.
— Глаза дёргаются. Вправо-влево, быстро. Да. Да, засекаю. Пожалуйста, побыстрее.
Он опустил телефон и несколько секунд просто смотрел на сына. Потом, не давая себе времени передумать, набрал ещё один номер.
— Наоко.
— Гендо? Что-то случилось? У тебя голос…
— Синдзи. Приступ, прямо на площади. Он дышит по четыре раза, потом останавливается, и снова по четыре. Уже три минуты, ни разу не сбилось. И глаза дёргаются. Скорая едет. Я не знаю, что это.
В трубке на миг стало тихо. Потом голос Наоко стал собранным и быстрым.
— Слушай меня. Пусть везут прямо к нам, в медблок. У нас лучшая аппаратура в городе, я сейчас же позвоню, всё подготовят, и я…
— Нет.
— Гендо, это же…
— Нет, Наоко. В городскую больницу, ТОЧНО не к нам. — Он смотрел, как губы сына синеют и розовеют, синеют и розовеют, по счёту. — Ты слышишь? Только не к нам.
Наоко молчала. Где-то за её спиной пищали машины.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Хорошо, Гендо. Я приеду в городскую.
Он убрал телефон. Над площадью всё ещё звучал из громкоговорителей голос священника. Рядом на асфальте лежала лилия, растоптанная отшатнувшейся толпой.
Вдалеке послышалась сирена скорой.





| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |