Гарри вдохнул полной грудью и сразу понял: воздух здесь другой. Не хуже и не лучше, чем в Лондоне, — просто другой. Он показался ему влажнее, что ли, а может, пахнет по-другому, или просто чужой. Москва встретила их мелким, нудным дождиком, который, шёл здесь уже несколько дней подряд.
— Садитесь, — сказал Фелл, открывая дверь белого «Фольксвагена». — Нас ждёт дорога через всю Москву.
Гарри забрался на заднее сиденье рядом с Гермионой. Рон плюхнулся на переднее и сразу уставился в мокрое окно. Дворники мягко шуршали по стеклу, разгоняя мелкие капли, которые набегали снова и снова. Выехав с парковки, машина плавно набрала скорость, и вскоре огни аэропорта остались позади.
— Итак, — произнёс Фелл, бросив взгляд в зеркало заднего вида. — Вижу по глазам — ждёте новостей.
Все промолчали, но Фелл и не ждал ответа.
— Что ж… — начал он, — сразу после нашего разговора в кабинете директора, Кингсли встретился с Куахогом. Они решили установить круглосуточное наблюдение за домами Уильяма, Изольды и Блэквуд. А уже утром американские мракоборцы подключились к поискам Джинни. — Фелл замолчал, пропуская вперёд какую-то машину. — Пока ничего… В доме Уильяма, кроме него и его родителей, ни души. Никто чужой не входил, никто не выходил. Изольда живёт одна — родители уехали в Африку, отдыхать. У Блэквуд — тоже ничего… Может, мы смотрим не туда…
— А меч? — спросил Гарри.
— С мечом всё сложнее, — ответил Фелл. Он перестроился в правый ряд, и «Фольксваген» покатил вдоль длинного бетонного забора. — Я полагаю, что меч теперь в руках Кассиана.
— Кассиана? — переспросила Гермиона. — Это предположение или уверенность?
— Уверенность, — ответил он. — Теперь уверенность. Сегодня у меня была встреча с человеком, с которым мы не виделись двенадцать лет и, который поделился важной информацией. Я обязательно вам расскажу, но позже, когда сам кое в чём разберусь до конца. Договорились?
— Да, — ответила за всех Гермиона.
— Но зачем ему меч Гриффиндора? — поинтересовался Гарри.
— Сейчас расскажу, но прежде… — продолжил Фелл. — Есть одна новость, и она, надо признать, весьма любопытная. Рядом с территорией школы Ильверморни росло змеиное дерево — так вот, вчера вандалы не только срубили его, но и выдрали все корни, при этом никто ничего не слышал и не видел.
— Палочка Салазара Слизерина, — сказала Гермиона.
— Совершенно верно, Гермиона, — взглянул на неё Фелл. — Изольда Сейр, основательница Ильверморни, не могла использовать палочку. После смерти Гормлайт, её тётки, палочка так и осталась деактивированной, и Изольда закопала её. Через год выросло змеиное дерево. То самое, которое давало материал для волшебных палочек. Это дерево невозможно было срубить. — Фелл покачал головой. — Ни топором, ни заклинанием.
— Профессор, — Гарри наклонился вперёд. — Возможно, меч украли, чтобы срубить дерево? Меч этот обладает невероятной силой, он разрушает тёмные артефакты.
— Думаю, да, — ответил Фелл. — Создавая свою палочку, Слизерин использовал рог василиска.
Гарри замер. Дождь усилился, забарабанил по стеклам и по крыше, а потом снова стих, будто передумал.
— А я этим мечом убил василиска, — понимающе проговорил Гарри.
— Да, логично предположить, что рог принадлежал тому самому василиску, которого Слизерин запустил в тайную комнату. — Подтвердил Фелл, сворачивая на широкую улицу с бесконечным потоком машин. — Чтобы добраться до палочки, кому-то пришла идея разрубить дерево мечом Гриффиндора. Другого орудия, способного справиться со змеиным деревом, не нашлось. И у него это получилось.
— Но из палочки выросло дерево, а сама она за это время могла и сгнить, — заметил Рон.
Гарри уставился в окно. Ночью, под дождём, Москва была красива: огромные здания горели жёлтым, белым и голубым; широкие проспекты, по которым неслись машины, сверкали огнями; а реклама на русском, которую он не мог прочитать, ему казалась даже уютной. Люди на остановках, в лёгких куртках и с зонтами, ждали автобусов, и Гарри подумал, что они совсем не отличаются от людей в Лондоне.
— ...магическая вещь, — донеслось до Гарри объяснение Фелла. — Тем более палочка, созданная одним из основателей Хогвартса, могла пролежать в земле тысячу лет и осталась бы в целости, как в день, когда её закопали.
— Значит, — резюмировала Гермиона, — теперь эта палочка у кого-то в руках.
— Значит, именно так, Гермиона, — сказал Фелл. Он перестроился ещё раз, и машина выехала на широкий, ярко освещённый проспект. — И это меня беспокоит. Не потому, что палочка опасна сама по себе, а потому, что она понадобилась кому-то, кто и так силён.
Они въехали в центр. Дома стали ниже, наряднее — с колоннами, лепниной, подсветкой. Свет отражался в мокром асфальте, и казалось, что у города есть двойник: один вверху, настоящий, а другой внизу — перевёрнутый и чуть размытый. Рон прижался носом к стеклу.
— Я специально хочу провезти вас по городу, — сказал профессор, чуть сбавив скорость. — Показать Москву.
— Мы не против. — Отозвалась Гермиона.
— Конечно, мы могли бы сразу трансгрессировать в мой дом, — продолжил Фелл. — Это было бы проще и быстрее, но тогда бы у вас не сложилось никакого впечатления о Москве, а это, поверьте, важно. Магия не живёт в вакууме, она дышит вместе с землёй, с городом, с людьми.
Он свернул на улицу вдоль широкой реки.
— Но вернёмся к нашему разговору. Меня беспокоит, кому и зачем понадобилась палочка Слизерина. В чём её ценность?
— Может быть, она такая же могущественная, как Бузинная? — предположил Гарри. — Но Бузинная лежит в могиле Дамблдора и слушается только меня.
— Не думаю, Гарри, что нужна сила, — сказал Фелл. — Кассиану вообще не нужна никакая палочка. Его собственное искусство настолько сильно, что палочка в его руках будет ему только мешать. Он владеет древней, стихийной, почти первозданной магией.
— Тогда зачем? — спросил Гарри.
— Я не знаю, — признался Фелл. — Но это и есть самый важный вопрос. Зачем человеку, который и так силён, понадобилась палочка, которую никто не мог достать сотни лет? Зачем ему меч Гриффиндора? Здесь скрыто то, чего мы пока не видим.
— Олливандер может знать о палочке то, что не знает никто, — сказал Гарри.
— Согласен, нужна его консультация.
— Вы всё-таки уверены, что это Кассиан? — спросил Гарри.
— Да, Гарри, — сказал Фелл. — Он — главный паук. Кстати, записка, которую передала Джинни моей матери, гласила: «Я уничтожу Логрию!» И я всё больше склоняюсь к тому, что Уильям, Изольда, Блэквуд и Лунарис — все они так или иначе связаны с ним.
В полной тишине они проехали мост через Москву-реку. В чёрной воде отражались огни Кремля — тёплые, живые.
— Справа Кремль, — сказал Фелл негромко.
Гарри увидел тёмные стены, башни со звёздами, купола соборов. Всё это было подсвечено снизу и выглядело нереальным, как картинка из книги сказок. Они проехали мимо Манежа, мимо Александровского сада, где в темноте угадывались очертания деревьев. Рон, как и Гарри, прилип к окну.
— Красиво, — сказал Рон. — Честно говоря, не ожидал.
— Москва вообще неожиданная, как и вся Россия, — ответил Фелл. В зеркале заднего вида мелькнула его улыбка. — Здесь никогда не бывает так, как ждёшь… Ладно, — сказал он, выезжая на Лубянку. — Давайте поговорим об этом завтра, свежим умом. Утром мы трансгрессируем в маленький город Козельск, а оттуда на коляске поедем ко мне домой, вот тогда уже начнём работать по-настоящему.
— На коляске? — переспросил Рон. Он произнёс это слово так, словно проверял, не ослышался ли.
— Именно на коляске, — сказал Фелл. — Там, где я живу, магловские машины не используют. Не принято. Да и местность нужно знать, чтобы понимать, где ты находишься. Коляска — она мягкая, тиха и надёжна.
— Коляска — это как карета? — спросил Рон, повернувшись к Гарри.
— Почти, — ответил Гарри, хотя понятия не имел, что такое коляска.
Машина проехала мимо высоток, похожих на гигантские торты — их шпили уходили в низкие облака, и Гарри представил, что внутри живут великаны. Мимо шумных перекрёстков, где зажигались и гасли огни светофоров, и машины останавливались, как по команде. Мимо тихих улиц с деревьями, где под фонарями блестели лужи — такие круглые и гладкие, что в них можно было смотреться как в зеркало.
Гарри открыл окно. Прохладный, влажный воздух, смешанный с запахом мокрого асфальта, бензина и листвы, ворвался в салон. Запах большого города — такой же, как в Лондоне, и всё равно другой.
— Дышится по-другому, правда? — спросил Фелл, заметив его движение.
— Да, — ответил Гарри. — По-другому.
Фелл свернул в переулок. Дома стали старее, фонарей меньше, машин не было вовсе. Слышно было, как под колёсами шуршит мокрый асфальт и где-то вдалеке лает собака.
— Приехали, — сказал он, остановившись у непримечательного двухэтажного дома, выкрашенного жёлтой краской. Вывески не было — только небольшая табличка: «Скатерный переулок, 21». — Здесь мы и переночуем.
Дождь почти кончился — только редкие капли падали с крыш и с листьев, одиноко стоящего во дворе, дерева. Гарри оглянулся. Переулок был узким, уютным, совсем не похожим на широкие проспекты, по которым они только что ехали. Где-то вдалеке слышался шум города, но здесь было тихо.
— Завтра утром в восемь трансгрессируем, — сказал Фелл, открывая дверь гостиницы, пропуская их внутрь.
— А завтрак? — спросил Рон.
— Рон, придётся позавтракать у меня дома, а сейчас — отдыхайте.
Войдя в гостиницу, Гарри обернулся на пороге и ещё раз посмотрел на тихий переулок, на фонарь, на мокрый асфальт, отражающий свет. Внутри было тепло, наверху тихо звучало радио. Мелодия была совсем незнакомая, спокойная.
Портье оказался молчаливым стариком в очках. Не отрывая глаз от книги, он протянул руку с ключами. Ключи легли в ладонь Фелла, и все направились к лестнице. Пол скрипел, на старых стенах, выкрашенных в бледно-зелёный цвет, висели старинные гравюры с видами Москвы.
Пожелав доброй ночи, Фелл свернул направо, а Гарри с Роном проводили Гермиону до её двери.
— Если что — сказала она, открывая дверь, — стучите. Я рядом.
— Если что — мы убежим, — невозмутимо ответил Рон и, поцеловав её, он зевнул и побрёл за Гарри.
Их комната оказалась в конце коридора. Гарри повернул ключ, и дверь со протяжным скрипом открылась. Сначала он подумал, что они ошиблись комнатой — настолько маленькой она была. Две узкие кровати с белым, накрахмаленным бельём, тумбочка между ними и окно во двор. На стене — гравюра, на этот раз с изображением леса. Гарри подошёл к окну, посмотрел вниз. В луже отражался фонарь, и он почему-то подумал, что это похоже на портал — только никуда он не ведёт.
Рон бросив рюкзак на стул, уже быстро раздеваться.
— Ну и денёк, — сказал он, стаскивая футболку через голову. — По ощущениям — целую жизнь прожили. Всё, спать, спать, спать.
Он плюхнулся на кровать и, отворачиваясь к стене, пробормотал:
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — ответил Гарри и потушил свет.
* * *
Коляска мягко катилась по просёлочной дороге. Начало июля — это время, когда русский лес замирает в сытой, густой тишине, когда воздух почти не шевелится и даже птицы поют лениво. Лес уже накопил тепло, пропитался светом и теперь дышит легко и спокойно.
— Ну и жара, — сказал Рон, сдвигая бейсболку на затылок, вытирая лоб. — Утро, а уже так парит.
— Зато тишина какая, — отозвался профессор Фелл. — Слышите? — Лёгкий тёплый ветерок донёс откуда-то издалека короткую, рассыпчатую трель дятла, а совсем рядом, в сухой траве, выдавая маленькое летнее соло, застрекотал кузнечик. Фелл выждал ещё несколько секунд, вслушиваясь в тишину, и закончил мысль: — Кузнечики, пчёлы да редкие птицы, они тут в июле главные хозяева.
— Да, в городе такое не услышишь, — заметил Гарри, с интересом оглядывая плотную стену деревьев. — Там даже ночью шумно.
— Привыкайте, — улыбнулся Фелл. — Здесь другой мир. Дышится иначе.
Сытая рыжая кобыла по кличке Стрелка, изредка отмахиваясь хвостом от слепней, быстро перебирала копытами. Колёса коляски мягко шуршали по нагретой пыльной дороге, и позади них поднималось невысокое, ленивое облако пыли.
Дорога свернула в еловый лес. Высокие деревья, низко опустив тяжёлые лапы, стояли плотной стеной. Внизу было сумрачно и прохладно. Солнечные лучи, с трудом пробиваясь сквозь густые кроны, ложились на землю редкими, дрожащими пятнами. Из леса тянуло влажной землёй, прелой хвоей и грибами.
— Жуть какая, — поёжился Рон. — Как в Запретном лесу.
Гарри молча согласился с ним, хотя Запретный лес был темнее, древнее и по-настоящему страшным. Там даже воздух дрожал от магии. Здесь же старые, уставшие ели стояли просто и тихо. Без угроз.
— Ельник, он воздух держит, — сказал Фелл. — А вот скоро сосны пойдут — там просторнее будет.
— Профессор, а сколько лет вы уже здесь живёте? — спросила Гермиона, которая не вертела головой, как Рон, а спокойно и внимательно смотрела по сторонам.
— Уже восемнадцать. Каждую кочку знаю.
— Расскажите, как вы оказались здесь. — Попросил Гарри. — Почему вы не ушли в Логрию, когда открылась правда о вашем происхождении? И как вы всё узнали? Должно быть, тот день перевернул вашу жизнь.
Фелл хлестнул вожжами, и коляска покатила быстрее.
— Мне было пять, когда я уже мог читать мысли животных и людей, заставлять летать предметы, открывать любую запертую дверь. — Говорил Фелл неторопливо, с паузами. — Помню, как однажды во дворе дома вызвал небольшой ураган. Мои приёмные родители, Джулиан и Алиса Фелл, были сильными магами, и они не стали скрывать от меня правду. Доходчиво объяснив, что я волшебник, начали учить и контролировать магию. Друг семьи, профессор Диппет, тогдашний директор Хогвартса, посоветовал им не отправлять меня в школу, а учить самостоятельно — уж слишком необычной была моя магия.
Фелл усмехнулся, вспомнив что-то своё.
— Но контролировать себя я не очень-то хотел и рос несносным мальчишкой. Всё время пропадал на улице, дружил с маглами, рисовал карикатуры на соседей и развешивал их на столбах. Устраивал шумные посиделки с друзьями, попадал в переделки, исследовал город. Соседи, надо сказать, были не в восторге от меня. Короче говоря, вёл себя как обычный ливерпульский хулиган.
Приёмные родители смотрели на мои выходки сквозь пальцы, они давали мне свободу, возможно, слишком большую… Бывало, вздыхали, но, поглядывая на соседского парня, говорили: «Тоже был шалопай, а теперь вон каким стал».
Гарри, Рон и Гермиона слушали, не перебивая. Лес начал редеть и Фелл перевёл Стрелку с рыси на шаг.
— Кстати сказать, этот соседский парень был старше меня на девять лет. Мы подружились, когда мне было двенадцать. «Ты, парень, не от мира сего», — сказал он мне тогда.
Фелл помолчал. Коляска тем временем выехала на открытое место, где солнце уже не пряталось за мохнатыми лапами, но лес всё ещё оставался еловым. Где-то в траве звонко и деловито стрекотал кузнечик, и этот единственный звук делал тишину леса на удивление прозрачнее.
— В тот самый день, когда Гай Верт впервые появился в моём доме, я был в Лондоне на одной очень примечательной вечеринке — пригласил меня на неё тот самый соседский парень, и его друзья, с которыми я коротко был знаком. Может быть, расскажу о ней как-нибудь в другой раз. Вернулся из Лондона на следующее утро, и дома меня ждали не только мама с папой — там были ещё трое незнакомцев. Вот тогда я и узнал, что Джулиан и Алиса — мои приёмные родители, что существует королевство Логрия, что король Рион IV и королева Элиана — мои кровные родители, и что я, если хотите, принц.
— Мерлиновы штаны, — проговорил Рон, толкая локтём Гарри в бок. — Я бы точно умом тронулся. У меня бы голова лопнула от одной такой новости, а их — целых четыре.
— Сколько же вы и ваши родители пережили в тот день! — воскликнула Гермиона.
— Да. Этот понедельник я запомнил на всю жизнь. 26 июня 67-го года. В тот день мы покинули наш дом.
— Почему? — спросил Рон.
— Кассиан знал обо мне всё. Все понимали, что рано или поздно он может придти за мной. Мои приёмные родители уехали в Штаты, а я отправился в Логрию.
— Профессор, разве вы не вместе поехали в Америку? — спросил Гарри. — Вы же там были мракоборцем?
— Нет, Гарри. Мракоборцем в Штатах был Джулиан, мой приёмный отец, выдающийся мракоборец, между прочим. Несколько лет он пил Оборотное зелье, чтобы изображать меня там — на тот случай, если Кассиан решиться на убийство. Каждое утро Джулиан смотрел в зеркало и видел чужое лицо. Каждое утро он шёл на эту жертву ради меня, но Кассиан так и не появился. Тогда Джулиан и Алиса вернулись в Ливерпуль, в свой старый дом, а я… а я решил стать самым сильным магом.
Фелл замолчал, глядя на дорогу. Стрелка шла ровно, не сбавляя шага.
— Мне уже не хватало тех знаний, что дали родители и Логрия. Я ушёл в странствия — учился и познавал мир. Жил в Южной Америке, в Азии. Ночевал в монастырях, учился у стариков, у самых знаменитых магов. — Фелл усмехнулся. — Один отшельник в Гималаях три месяца учил меня слышать тишину. Сначала я ничего не понимал — какой дурак станет три месяца сидеть на камне и слушать, как ничего не происходит? А потом понял, что именно тогда я впервые услышал себя. Другой, в тайском храме, заставил перебирать тысячи одинаковых рисовых зёрен, чтобы я познал терпение. Мои пальцы стерлись в кровь, но я не бросил. А когда мне показалось, что я достиг вершины, я понял одну вещь: сила без любви не имеет смысла.
Фелл вздохнул.
— К тому времени я уже жил в России, преподавал в Сирине. Здесь я наконец почувствовал себя тем, кто я есть — не принцем, не беглецом, а просто человеком, который учит других.
— А Лига? — поинтересовалась Гермиона.
— О Лиге я узнал в Южной Америке. Один из моих друзей порекомендовал меня.
Стрелка фыркнула и, отгоняя мух, повела ушами. Коляска выехала из ельника. Лес переменился — теперь их окружали сосны. Тут было светлее и суше. Высокие, прямые стволы взмывая вверх, к ярко-синему небу, вели тихий разговор друг с другом, шумели спокойно и торжественно.
— Красиво, — сказала Гермиона. — Даже не верится. Я чувствую совсем другую магию.
— Магия везде разная, — ответил Фелл. — Она дышит вместе с землёй. В России — по-своему.
— Как это — по-своему? — спросил Гарри.
— Английская магия похожа на старый дуб — коренастый, надёжный, упрямый. Русская — на воду в лесной реке и она течёт везде, — ответил профессор. — Поживёшь здесь и сам почувствуешь разницу, если будешь внимателен, и, если перестанешь думать только о том, что осталось в Лондоне.
Гарри хотел возразить, но промолчал. Фелл прав, Джинни была с ним повсюду, даже здесь, среди этого леса и тишины.
Лес снова переменился: сосны остались позади, и дорогу обступили берёзовые рощи. Тонкие белые стволы казались прозрачными на свету, а яркая листва, трепещущая при малейшем ветерке, делала деревья необычайно лёгкими.
— Посмотрите, какой величавый дуб, — сказал Фелл, указав в сторону.
На холме, чуть поодаль от дороги, рос огромный дуб — могучий, в четыре обхвата, с раскидистой кроной, тёмной и густой. Его толстые корни вросли в землю так, что приподнимали вокруг себя дёрн. Он стоял один посреди поля, словно страж, охраняющий покой этого места.
— Ему, наверное, лет триста, — восторженно сказал Рон, привстав в коляске, чтобы лучше разглядеть его.
— Может, и больше, — кивнул Фелл. — Рос при царе-батюшке.
— А почему «царь-батюшка», а не просто «царь»?
— Это русские так говорят, — ответил Фелл. — Чтобы подчеркнуть старину и уважение. Отец — он ближе, чем просто монарх, он свой.
— Можно остановиться? — спросил Рон, заметив придорожный кювет.
— Тпру... — Фелл натянул вожжи.
Коляска остановилась. Ленивый, сытый июльский гул сразу же наполнил воздух.
— Иди, ноги размять всегда полезно, — слезая с козел, сказал Фелл Рону и принялся поправлять упряжь.
Рон тут же спрыгнул на пыльную обочину и, разбежавшись по-мальчишески, с размаху влетел в поросший высокой травой и татарником, кювет. Сухие стебли захрустели, и трава скрыла его с головой.
— Осторожнее, Рон, там могут быть осы! — крикнул Фелл, но Рон только махнул рукой из зелёного плена.
Стрелка, обрадовавшись передышке, фыркнула и тряхнула гривой. Мухи, словно ждали этого мгновения, налетели откуда-то и облепили круп, бока, шею лошади, закружили у глаз. Она отмахивалась хвостом, дёргала кожей, но мухи снова садились, упрямо и деловито.
Ветер быстро прошёлся по кронам берёз, задел гриву лошади и утих. Запахло разогретой землёй и полынью.
Гермиона, заметив что-то на обочине, тоже сошла с коляски и направилась к тому участку дороги, где пыль переходила в сухую, потрескавшуюся глину.
— Муравейник, — сказала она, присматриваясь, и присела на корточки.
Под низким, похожим на шляпку гвоздя бугорком вяло, без обычной своей деловитости копошилось несколько муравьёв.
— Попрятались от жары, — сказала она, отряхивая колено. — Внутри, наверное, прохладно.
— Такой жаре только мухи рады, — заметил Гарри. В наступившей тишине слышалось их мерное жужжание.
С холма, где одиноко стоял дуб, пахнуло прогретой на солнце травой, горячей листвой и сухостоем.
— А муравьи тоже считают его своим? — улыбаясь, спросил Рон, возвращаясь к коляске.
— Кого? — спросил Фелл, залезая на козлы.
— Ну, этого русского «царя-батюшку», — ответил Рон, садясь рядом с Гермионой.
Фелл посмотрел на муравейник, на дуб, потом усмехнулся.
— Думаю, муравьи просто живут. Как лес, как дуб, как и мы здесь все… Временно.
Стрелка, отгоняя назойливого слепня, снова тряхнула головой. Почувствовав, что хозяин взялся за вожжи, она послушно тронулась с места, и, легко качнувшись, коляска покатилась по пыльной дороге дальше.
Ветер стих совсем. Гарри оглянулся на дуб ещё раз. Солнце стояло высоко и тень от дерева, короткая и плотная, лежала у его подножия, как чернила.
— А почему церковь заброшена? — спросил Гарри через несколько минут, когда они поравнялись с покосившимся зданием на пригорке. Стены её облупились, крыша местами просела, а колокольня стояла чуть накренившись.
— Печальное зрелище, — заметила Гермиона.
— Да, — коротко ответил Фелл. — После революции, а потом после войны люди отсюда в города поехали. Молодым нужна была работа, детям — школы. А старики оставались, умирали. Прихода нет, вот и бросили. Когда уходит вера, уходят и храмы.
Дорога сделала поворот, и церковь исчезла за деревьями, словно её и не было.
Вскоре лес начал редеть, и коляска выехала на открытое место. Солнце ударило в лицо, и Гарри прищурился. Перед ними, в низине, раскинулось гладкое и неподвижное, как зеркало небольшое озеро. Вода была такой прозрачной, что у самого берега можно было разглядеть песчаное дно и мелкие камни, а дальше глубина уходила в синеву. Вода отражала синее небо и редкие белые облака, и Гарри на секунду показалось, что он смотрит не вниз, а вверх — в другой, перевёрнутый мир.
— Профессор, вы не дорассказали… — пытаясь вернуться к разговору, заметил Гарри.
— Как-нибудь в следующий раз… Почти приехали, — Стрелка послушно сбавила шаг, и колёса заскрипели по песку. — Там за рощей поворот — и дом.
— Профессор, а это ваш дом? — спросил Гарри.
— Да, — ответил Фелл. — Мне понравились эти места. Я объехал полсотни деревень, пока не нашёл эту усадьбу. Заброшенную, заросшую, но живую.
Он легонько тряхнул вожжами, понукая лошадь взять порезвей, — колёса дробно застучали по деревянному настилу, и коляска мягко, чуть покачиваясь, въехала на новый мост, переброшенный через неширокую, но глубокую канаву. Старые сосны, стоявшие на страже у въезда, остались позади, и перед ними открылся дом: не очень большой, но ладный, каменный, с блестящими на солнце стёклами окон и четырьмя белыми колоннами, поддерживающими балкон.
— Ничего себе, — присвистнул Рон. — А я думал, в России всё по-другому.
— Ты думал, что избы с петухами на крыше? — усмехнулась Гермиона.
— Ну… — замялся Рон. — Ну, не то, чтобы с петухами… но что-то такое, деревянное.
— И такие есть, — примирительно сказал Фелл. — Этот дом — старинная усадьба. До революции здесь жили дворяне, затем была коммуна, склад, потом дом стал ничейный. Мы с другом его отстроили.
С крыльца им навстречу с широкой улыбкой вышел высокий мужчина.
— Доброе утро! — крикнул он по-русски. — Как добрались?
— Мой друг Андрей Арзянцев, — представил его Фелл, соскакивая с козел. — А это мои ученики. Гарри, Рон, Гермиона.
— Добро пожаловать, — сказал Андрей с лёгким акцентом, переходя на английский. — Наслышан о вас.
Гермиона внимательно посмотрела на Андрея и мягко улыбнулась, а Рон, спрыгнув с коляски, оглянулся по сторонам и, задрав голову, замер.
— Гермиона, — сказал он, — ты только посмотри на это небо.
— Я смотрю, — ответила она.
Небо было высоким-высоким, бледно-голубым, с редкими белыми облаками, которые никуда не спешили, а плыли себе, глядя сверху на маленькую коляску, на рыжую Стрелку, на трёх британских подростков, которые не могли оторвать от него глаз. В Англии небо было другим — ниже, как бы придавленное. Здесь же оно простиралось без конца и края.
Гарри не спешил. Пленённый тишиной и лёгким ветерком, он ещё с минуту сидел в коляске; смотрел на дом, на сад, на старые сосны у ворот, и в этой полной света и покоя тишине он отчётливо слышал, как где-то далеко, в гуще цветов, жужжат пчёлы, а в лесу сухо и размеренно отбивает свою трель дятел. «Джинни могла бы полюбить это место», — подумал он.
— Идём, Гарри, — позвал Фелл. — Нас ждёт чай.
— Русский самовар? — спросил Рон с надеждой.
— Рон, здесь всё гораздо прозаичнее, — сказал Фелл. — Проходи в дом.
Гарри спрыгнул с коляски и пошёл за профессором. Рон и Гермиона уже скрылись в дверях. Оттуда доносились их удивлённые голоса. Гарри перешагнул порог и остановился.
Прямо перед ним стояла высокая печь, вся в блестящих белых плитках с голубыми узорами. На плитках были нарисованы маленькие птички и цветы, и Гарри почему-то вспомнилась кружка тёти Петуньи. Слева висело огромное зеркало в деревянной раме. В нём отражался растрёпанный Гарри и кусок окна за его спиной с берёзой снаружи. Гарри поправил волосы, но они, словно издеваясь над ним, тут же снова упали на лоб. Справа начиналась вереница комнат: из одной двери было видно следующую, из той — следующую. Такая перспектива напомнила ему коридоры Хогвартса, только вместо каменных стен здесь были светлые, почти белые стены. Самая дальняя комната тонула в солнечном свете, и оттуда, приглушённый расстоянием, донёсся счастливый голос Рона:
— Гарри! Иди сюда, тут диван как сто пончиков!
Гарри пошёл на голос. Он прошёл мимо круглых столиков на резных ножках, мимо кресел в белых чехлах, мимо шкафов с книгами — старинных, с кожаными корешками, и новых, с яркими переплётами.
Рон и Гермиона сидели на огромном пухлом диване. Перед ними на столе дымился чайник, стояла вазочка с клубничным вареньем, миска густой сметаны и гора блинов. Рон уже положил себе на тарелку сразу три блина и, похоже, собирался уничтожить их все без посторонней помощи. Гермиона, повторяя за Феллом, взяла верхний блин, положила на тарелку, щедро полила сметаной, добавила ложку варенья и свернула всё в тугой конверт.
— Ну как тебе? — спросил Фелл.
Гарри оглянулся на вереницу комнат, на солнечный свет, на серебристые пылинки, которые кружились в воздухе.
— Замечательно, — сказал он, — как дома.






|
Katrinf1 Филолог) Что касается языка и стилистики, об этом обязательно напишу, но чуть позже: тема слишком обширна для короткого ответа, а говорить о ней поверхностно не хочется. Отдельное спасибо за такую внимательность к деталям! Но небольшой спойлер: пасхалок ровно семь. Магическая семёрка)) Первая спрятана в первой книге (её не нашёл никто), три — в загруженных главах, одну вы раскрыли. Ещё три таятся ближе к развязке. Причём последняя, в самом финале, заставит вас взглянуть на всю историю совершенно под другим углом.
Спасибо за комментарий. 1 |
|