Повелитель Тайн (джен)

Окружение начало искажаться, расплываться и постепенно исчезло.

Когда Клейн вышел из похожего на сон состояния, глаза постепенно привыкли к темноте спальни.

Он знал, что Бенсону, с его одним фунтом и десятью соли — то есть тридцатью соли — в неделю, по меркам простых горожан было нелегко содержать себя и Мелиссу.

Клейн думал, что большинство рабочих зарабатывают по двадцать соли в неделю.

Однажды он слышал, как Мелисса говорила, что на Нижней улице Железного Креста семьи из пяти, семи, а то и десяти человек ютятся в одной комнате.

От Бенсона Клейн также знал, что из-за событий на Южном континенте экономика королевства последние несколько месяцев переживала спад.

Он знал, что горничная с жильём и питанием может получать от трёх соли и шести пенни до шести соли в неделю.

Клейн протянул руку и пощипал межбровье. Потом надолго замолчал, пока сэр Дуэйвилл не спросил:

— Офицер, вы ничего не скажете? Психологи, которых я нанимал, в такие моменты и в такой обстановке всегда беседовали со мной и задавали вопросы. Но должен признать: мне спокойнее. Я почти уснул и пока не слышал ни стонов, ни плача. Как вы это сделали?

Клейн откинулся на спинку кресла-качалки. Но вместо ответа мягко спросил:

— Сэр, знаете ли вы об отравлении свинцом? Знаете ли, насколько опасен этот металл?

Дуэйвилл на несколько секунд замолк:

— Раньше не знал, но теперь знаю. Вы хотите сказать, что моя болезнь происходит от чувства вины перед работницами свинцовых и фарфоровых заводов?

Не дожидаясь ответа, он продолжил сам — так, как привык вести переговоры с позиции силы.

— Да, когда-то я чувствовал вину, но всё компенсировал. На моих свинцовых и фарфоровых фабриках рабочие получают заметно больше, чем на других предприятиях той же отрасли. В Баклунде работницам свинцовых и фарфоровых заводов платят не больше восьми соли в неделю, а я плачу десять, иногда даже больше.

— Хех, многие обвиняют меня в том, что такими зарплатами я мешаю им набирать рабочих. Если бы не отмена Закона о зерне, из-за которой многие фермеры разорились и хлынули в города, конкурентам пришлось бы поднять оплату следом за мной.

— Кроме того, я распорядился, чтобы на фабриках работниц с постоянными головными болями и помутнением зрения переводили с участков, где есть контакт со свинцом. А если болезнь серьёзная, они могут обратиться за помощью в мой благотворительный фонд.

— Я думаю, что сделал достаточно.

Клейн произнёс совершенно ровным голосом:

— Сэр, иногда вы даже представить не можете, насколько важен заработок для бедного человека. Потеря работы всего на неделю-другую может нанести семье необратимый ущерб, обернуться подлинной трагедией.

Он помолчал и продолжил:

— Мне любопытно, почему такой добрый человек, как вы, не установил на своих заводах оборудование, которое защищало бы работников от пыли и отравления свинцом?

Дуэйвилл посмотрел на потолок и печально рассмеялся.

— Это подняло бы мои расходы до неприемлемого уровня. Я больше не смог бы конкурировать с другими свинцовыми и фарфоровыми предприятиями. Сейчас я уже не слишком гонюсь за прибылью в этих областях и даже готов вкладываться в улучшения. Но какой смысл сохранять бизнес, если постоянно идти по этому пути? Так можно помочь лишь немногим работникам. Такая практика не станет отраслевым стандартом и не заставит остальные фабрики меняться. В итоге я просто буду тратить деньги на содержание рабочих. Я слышал, что некоторые фабрики ради экономии даже тайно нанимают рабов.

Клейн сцепил руки и, помолчав, сказал:

— Сэр, корень вашей болезни — в чувстве вины, которое постепенно накапливалось, хотя вам казалось, будто оно со временем поблекло и исчезло. При обычных обстоятельствах оно не дало бы заметного эффекта, но что-то вас задело и разом воспламенило все проблемы.

— Что-то меня задело? Я ничего такого не помню, — озадаченно, но твёрдо сказал сэр Дуэйвилл.

Клейн слегка покачался в кресле и тем же мягким тоном объяснил:

— Вы только что заснули на несколько минут и кое-что мне рассказали.

— Гипноз? — в своей обычной манере предположил сэр Дуэйвилл.

Клейн не стал отвечать прямо:

— Однажды, когда вы ехали в карете, вы увидели девушку, умиравшую по дороге на работу. Она умерла от отравления свинцом. При жизни она была одной из ваших работниц и глазировала фарфор.

Дуэйвилл безмолвно помассировал виски, а затем неуверенно проговорил:

— Думаю, это действительно произошло… но я не могу вспомнить подробности…

Долгая бессонница сильно расшатала его нервы, и ему смутно казалось, будто он действительно видел такую сцену.

Он на мгновение задумался, но решил не мучить и без того измученный разум. Вместо этого сэр Дуэйвилл спросил:

— Как звали эту работницу? Ну, я имею в виду, что я должен сделать, чтобы вылечить мою болезнь?

Клейн сразу ответил:

— Две вещи.

— Во-первых, работницу, умершую у обочины, звали Хейли Уокер. Вы сами сказали мне это имя. Именно она стала прямым толчком, поэтому вам нужно найти её родителей и выплатить им более щедрую компенсацию.

— Во-вторых, широко рассказывайте об опасности свинца в газетах и журналах. Пусть ваш благотворительный фонд помогает большему числу пострадавших работников. А если вам удастся стать членом парламента, добивайтесь законов в этой области.

Сэр Дуэйвилл медленно сел и невесело рассмеялся над собой.

— Всё остальное я сделаю, но закон… хе-хе. Думаю, это невозможно: есть ещё конкуренты за границей. Такой закон просто ввергнет всю отрасль королевства в кризис. Фабрики одна за другой обанкротятся, множество рабочих потеряет работу, а организации помощи бедным не спасут столько людей.

Он медленно встал с кровати, поправил воротник и посмотрел на Клейна:

— Хейли Уокер, верно? Я немедленно поручу Каллену взять её данные на фарфоровой фабрике и разыскать родителей. Офицер, пожалуйста, подождите со мной и всё это время следите за моим психическим состоянием.

— Хорошо. — Клейн медленно встал и одёрнул чёрно-белую клетчатую полицейскую форму.

* * *

Одиннадцать часов утра, гостиная сэра Дуэйвилла.

Клейн молча сидел в кресле и смотрел на мужчину и женщину, которых дворецкий Каллен ввёл в дом.

У обоих была грубая кожа, лица уже тронули морщины. Мужчина слегка горбился, у женщины под веком темнела родинка.

Они почти совпадали с теми образами, которые Клейн видел через Хейли, только казались старше, измождённее и такими худыми, что под кожей проступали кости. Одежда на них была старая и рваная; поговаривали, что им уже почти не по карману жить даже на Нижней улице Железного Креста.

Всхлип…

В духовном восприятии Клейна закружился ледяной ветер.

Он пощипал межбровье и посмотрел на сэра Дуэйвилла. За спиной того уже неизвестно когда появилась бледная, полупрозрачная, искажённая фигура.

— До-доброе утро, уважаемый сэр. — Родители Хейли скованно поклонились.

Дуэйвилл потёр лоб и спросил:

— Вы родители Хейли Уокер? У неё ведь есть ещё брат и двухлетняя сестра?

Мать Хейли в страхе ответила:

— Её… её брат недавно сломал ногу в гавани, сломал ногу. Мы оставили его дома присмотреть за сестрёнкой.

Дуэйвилл несколько секунд молчал, затем вздохнул.

— Примите мои глубокие соболезнования в связи с тем, что случилось с Хейли.

После этих слов глаза родителей Хейли тут же покраснели. Они заговорили одновременно, перебивая друг друга:

— Спа-спасибо за вашу доброту. Полиция сказала нам, сказала нам, что Хейли умерла от отравления свинцом. Это так называется, верно? О, мой бедный ребёнок, ей было всего семнадцать. Она всегда была тихой, но упрямой. Вы присылали к ней людей и оплатили похороны. Она похоронена на кладбище Рафаэля.

Дуэйвилл взглянул на Клейна, переменил позу, наклонился вперёд и тяжёлым голосом сказал:

— Это был наш недосмотр, и я должен перед вами извиниться.

— Я решил, что должен компенсировать вам утрату Хейли. Её недельная зарплата составляла десять соли, верно? За год выходит пятьсот двадцать соли, то есть двадцать шесть фунтов. Предположим, она могла бы проработать ещё десять лет.

— Каллен, дай родителям Хейли триста фунтов.

— Три-триста фунтов? — Родители Хейли остолбенели.

Даже в самые сытые времена у них в сбережениях не набиралось больше одного фунта!

Ошеломлены были не только они. На лицах телохранителей и горничных проступили шок и зависть. Даже сержант Гейт не сдержал тяжёлого вдоха: его недельная зарплата составляла всего два фунта, а констебль с одним шевроном среди его подчинённых получал лишь один фунт в неделю.

В повисшей тишине дворецкий Каллен вышел из кабинета с туго набитым мешочком.

Он раскрыл мешок, показывая пачки банкнот: часть по одному фунту, часть по пять фунтов, но больше всего было купюр по одному и пять соли.

Очевидно, сэр Дуэйвилл заранее распорядился получить в банке «мелочь».

— Это знак доброй воли сэра Дуэйвилла. — Получив подтверждение от хозяина, Каллен передал мешок родителям Хейли.

Родители Хейли взяли мешок, протёрли глаза и снова и снова разглядывали деньги.

— Нет, это… это слишком щедро, мы не можем это принять, — сказали они, крепко сжимая мешок.

Сэр Дуэйвилл глухо сказал:

— Хейли это заслужила.

— В-вы поистине благородный и милосердный сэр! — Родители Хейли раз за разом кланялись.

На их лицах проступили улыбки, которые они уже не могли сдержать.

Они раз за разом восхваляли сэра Дуэйвилла, перебирая одни и те же несколько прилагательных, и снова повторяли, что Хейли непременно будет благодарна ему на небесах.

— Каллен, отправь их домой. Хм, сначала отвези в банк, — облегчённо вздохнув, распорядился Дуэйвилл.

Родители Хейли крепко прижали мешок к себе и поспешили к двери.

Клейн увидел, что слабая полупрозрачная фигура позади сэра Дуэйвилла протягивала к ним руки, как будто надеясь уйти вместе с ними, но улыбки родителей были неестественно лучезарными, и они даже не обернулись.

Фигура бледнела, пока вскоре не исчезла совсем.

В ощущениях Клейна леденящий ветер в гостиной мгновенно стих.

С начала и до конца он лишь молча наблюдал и не высказывал своего мнения.

— Офицер, я чувствую себя намного лучше. Но теперь вы можете сказать, почему мой дворецкий, слуги и телохранители тоже слышали плач и стоны? Это ведь было не просто моим расстройством, верно? — Дуэйвилл посмотрел на Клейна с любопытством.

Инспектор Толле, который знал истину, сразу занервничал.

Клейн бесстрастно ответил:

— В психологии мы называем подобные явления массовой истерией.