Времена иные (гет)

Они помирились, конечно. Это произошло не сразу, без громких сцен и слезных объятий, а тихо и буднично, как часто бывает в семьях, где молчание ценится дороже слов.

Вадим, вероятно, все это время жил с уверенностью, что Алиса держит Витольда на коротком поводке доминирования или уз крови, заставляя служить силой. Но реальность оказалась прозаичнее: именно гуль, с его креативностью и энтузиазмом, помогал брату-интроверту интегрироваться в сложное камарильское общество Минска.

Алиса запретила Виту обсуждать с Вадимом Мирослава, и миссию воеводы в Минске, тут их мнение, впрочем, совпало, а в остальном не мешала.

Вампирша не знала, о чем именно они говорили в тот вечер, когда Вадим навестил её в гостинице. Лн подошел к ней, неловко переминаясь с ноги на ногу, и тихо признался, что был неправ.

— Теперь ты знаешь, — добавил он с кривой усмешкой, глядя в пол, — как тяжело иногда быть старшей сестрой.

Алиса улыбнулась тогда, стараясь, чтобы улыбка коснулась глаз, чтобы она выглядела искренне. Она кивнула, приняла извинения, но внутри ничего не дрогнуло. Что-то замёрзло в ней после Москвы.

Недели потекли, как густая, мутная вода в осеннем канале. Алиса не жила, а функционировала. Механически, безупречно, мёртво.

Её существование превратилось в набор алгоритмов: проснуться с заходом солнца, привести себя в порядок, проверить почту, поехать в «Викторию». Она выслушивала отчеты Александра, кивала персоналу, заезжала в Расцвет, проверяя там Кима и Дмитрия. Она даже навещала Павла, стараясь, чтобы эти визиты были короткими и искренними — тореадору пожалуй поддержка нужна была больше чем ей. Но все это происходило будто через толстое, пуленепробиваемое стекло.

Павел видел, конечно, что что-то не так, но она попросила его дать ей время. Немного времени, чтобы прийти в себя. Все же седьмая книга возвращена — это серьёзно.

Звуки долетали до нее приглушенными. Цвета казались выцветшими. Её собственные движения, слова, жесты — всё это ощущалось чужим, отсроченным, словно она управляла аватаром в компьютерной игре с огромным пингом. Тело выполняло рутину, пока сознание пряталось где-то глубоко внутри, в темном, онемевшем бункере, куда не доходили отголоски пожаров Кракова, холод Кируны и запах крови недавней бойни.

Иногда она ловила себя на том, что просто стоит посреди кабинета, глядя на узор обоев, и не может вспомнить, сколько прошло времени — пять минут или час.

В одну из таких ночей, когда «Виктория» пульсировала неоновыми огнями, она пригласила к себе Маргариту. До неё дошли слухи о Войцехе. Кажется, прушковский князь решил расширить свой маленький двор, обзавелся вторым сородичем в городе. Дамочка, говорят, с характером. Впрочем, кому какое дело до очередного павшего князька и его возни в песочнице?

Маргарита, смеялась собственным шуткам, пересказывал сплетни большого мира. Очередной князь, очередные интриги, кто-то терял власть, кто-то обретал бессмертие. Мир вампиров вращался, пожирая сам себя, и всё это было до странного, до тошноты безразлично.

— Забавно, — произнесла Алиса, просто чтобы заполнить паузу. Голос прозвучал плоско.

Приятельница вскоре ушла, разочарованная отсутствием реакции, оставив после себя запах дорогих духов.

А ближе к рассвету, когда казино уже опустело, ее навестил Витольд. Довольный как слон с мальчишеской, дерзкой ухмылкой на губах.

— Всё, — объявил он, бросая на полированную столешницу аккуратную синюю папку. Хлопок показался в тишине файе слишком громким и Алиса испуганно заозиралась по сторонам — Полный комплект.

Вампирша медленно перевела взгляд с папки на него.

— Паспорт, водительские права, даже диплом о «высшем образовании» задним числом, — перечислял он, сияя. — Теперь я самый что ни на есть законный гражданин. Владислав Тимофеевич, жаль что не Дракула.

Он хвастался. Игриво, по-человечески, с той живой искрой, которой так не хватало ей самой. Витольд стоял и смотрел, ожидая реакции, как партнер, выполнивший сложную часть плана. В его взгляде читалась гордость за сделанное дело и, возможно, надежда на похвалу. Даже в Викторию пришёл ради этого…

Этот простой, незначительный факт кольнул её. Витольд — пехавший фанатик в начале их знакомства — двигался вперед. Он строил жизнь, он адаптировался. А она — застряла. Она, бессмертная вентру, превратилась в статую, покрывающуюся пылью.

— Молодец, — выдавила она.

Витольд, почувствовав перемену в настроении, забрал папку и вышел, но его уверенность осталась висеть в воздухе укором. Через полчаса Алиса уже ехала по ночному городу к темному силуэту костела. Отец Самуил был там, где она и ожидала его найти. Он стоял в полумраке пустого нефа, высокий худой, слишком потусторонний.

— Дитя ночи, — произнес он, не поворачиваясь к алтарю спиной. Его глубокий голос, заставил Алису внутренне сжаться. — Ты пришла искать утешения? Или осуждения?

Алиса остановилась в нескольких шагах от него. Запах ладана и старого воска успокаивал и пугал одновременно.

— Я... я не знаю, что делать, — наконец выдохнула она..

Священник медленно обернулся. В слабом свете лампад его глаза казались черными провалами, безжалостно сканирующими её душу. В этот раз его не окутало сияние Истинной Веры, впрочем, этого и не требовалось — Алиса ведь итак пришла.

— Ты замерла, — сказал он, ставя диагноз — Ты боишься стать, как твой сир. Расчётливой. Разрушительной. Ты видишь черты Серафима в своих поступках, и отшатываешься от них в ужасе. Ты парализовала сама себя.

Алиса молчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она уже как её сир — в одном шаге от этого. Самуил не знает — и не должен знать, что именно случилось в Москве.

— Это удобная позиция, — продолжил малкавиан, делая шаг к ней. — Замереть. Ничего не решать. Можно списать всё на травму, на шок, на природу проклятия. Можно сказать: «Я не буду монстром, если не буду делать ничего».

— Я не хочу быть им, — прошептала она.

— Но ты забываешь одну вещь, — голос Самуила смягчился, но лишь на полтона. — У тебя есть выбор, которого у Серафима, возможно, уже не было. Он сломался и принял свою природу как оправдание жестокости. Он решил, что быть чудовищем — это его единственная роль. Ты же видишь в нашей природе проклятие, от которого пытаешься спрятаться за стеклом апатии.

Он подошел вплотную. От него веяло холодом склепа и древней мудростью.

— Перестань бежать от себя, Алиса. Признай тьму внутри. Это твоя ноша и твоё бремя, таков твой крест, ты выбрала его сама и никто не может понести его за тебя. Я буду молиться за тебя. Самуил развернулся и, шурша сутаной, растворился в тенях бокового придела, оставив её одну в гулкой тишине храма. Алиса стояла неподвижно. «Он сдался. А ты — нет»

Без выбора нет личности.

Она вышла на улицу. Горизонт на востоке уже начинал сереть — предвестник смертельного для неё солнца. Воздух был холодным, колючим и чистым.