Вместо Ночного дозора (джен)

30.10.303. Робб — хороший всадник, воин и сильный варг легко сел на Дрогона и справлялся не хуже Дейенерис с уничтожение Иных. Сложнее было с Ридом, он был никудышным наездником, не совсем варгом и скорее разведчиком, чем воином. Рейгаль его едва терпел, пожалуй, спасало лишь сходство комплекции с Арьей, он тоже был низкорослым и худым, и, по-видимому, напоминал дракону Арью. Команд Рида Рейгаль слушался плохо, и Джон боялся его отправлять в бой — либо сам погибнет, либо дракона погубит, либо своих пожжет. В конечном счете он и стал больше разведчиком, чем воином, освобождая Джона от этой обязанности.

Но несмотря на появление всадников у всех драконов и удлинение светлых часов дня, дела на войне шли скверно. Прибывшие силы противника, хотя и имели слабых вихтов, но вполне годных Иных, с которыми новоприбывшие неопытные воины, несмотря на пройденное обучение, справлялись плохо. То они бесцельно ходили весь короткий световой день, почти не обнаруживая вихтов, но зато увязая в болотах и попадаясь неожиданно размножившимся после наступления львоящерам, которых Иные догадались не превращать в вихтов, а оставлять живьем нападать на людей как на редкую крупную добычу. Но чаще они заходили слишком глубоко, не успевали вернуться до темноты, оказывались бессильны в схватке с Иными и вихтами и не возвращались вовсе, а потом Джон пытался уничтожить вихтов, в которых их превратили.

Опытных воинов, которых осталось слишком мало, Джон почти перестал посылать в атаки, они были измотаны, им нужна была передышка. К тому же и настоящей передышки у большинства из них не получалось — они требовались для обучения новоприбывших, что оказалось много сложнее, чем надеялись, двух лун не хватало, чтобы подготовить новобранцев, даже с хорошими боевыми навыками, к такой войне. Многие откровенно трусили, а гордые рыцари, которые не трусили, а рвались в бой, порождали еще больше проблем: некоторые из них не хотели сражаться пешими, и почти все гордецы считали, что обучение у членов Ночного дозора, пиромантов и простых северян-пехотинцев роняет их достоинство. Джон кричал на них, что они погибнут как новички в первом же бою, что он пригласит Верховного септона, чтобы с них сняли рыцарские шпоры, но угроз хватало ненадолго, через неделю-две вновь появлялись столь храбрые и спесивые новобранцы, что даже выговор короля, прилетевшего на драконе, на них не действовал. Перелом наступил лишь тогда, когда у самых спесивых под громогласную речь какого-то важного септона отобрали рыцарские шпоры и оружие с обсидиановыми наконечниками, выдали палки вместо пик и алебард и приказали отправиться домой как людям, непригодным к войне. Тогда они встали на колени и разрыдались, они не представляли, как они смогут вернуться домой с таким позором, и что с ними сделают их отцы — убьют, прогонят или как минимум лишат наследства и фамильного имени. Джону все это страшно не понравилось, как с точки зрения дальнейшего ведения войны, так и отношения к нему, королю. Эти спесивцы были из Простора, привыкшие относиться к северянам свысока и наслушавшиеся приспешников Мейса Тирелла, который вообразил себя едва ли не вторым королем.

Но военные успехи были еще печальнее — сперва войска застыли на месте, а потом по мере подхода новых отрядов Иных стали понемногу отступать, много медленнее, чем в предыдущий раз, поэтому прорыв Иных за пределы Перешейка в ближайшее время не угрожал Вестеросу. Но хороших и опытных воинов было слишком мало, чтобы одновременно учить новичков и пытаться перейти в наступление. Оставалось, как и прежде, довольствоваться разными способами замедлить отступление, тем более, что Рид несколько освоился с драконом и показал себя неплохим разведчиком.

Однако замедлить наступление Иных почти не получалось, их количество явно прибывало, на их стороне стали исчезать черные и зелено-бурые пятна. Та сторона стала опять белой, снежной и ледяной. В дальнюю разведку Джон опасался отправлять Рида и вновь полетел вдоль Королевского тракта, но, вопреки его ожиданиям, поток новых Иных не увеличился, как ему показалось, даже немного поредел. Тем не менее, настроение было настолько нерадостным, что новый 304-й год с момента Завоевания Вестероса практически не отмечался.

Джон предпринял новую разведку вдоль всего всей линии раздела и обнаружил, что Иные прибывают откуда-то с востока. Хотя это пока не имело большого смысла, до войны на Севере, если она вообще состоится, оставалось немало времени, но из какого-то мальчишеского любопытства он полетел дальше и на холмах около замка Хорнвудов наткнулся на крутую тропу, которая летом, вероятно, состояла из русел разных ручьев и глубоко врезалась в землю, то резко шла вверх, то резко вниз. Он увидел на ней сотни, нет, даже скорее тысячу Иных, которые вели стада овец-вихтов к Перешейку. Он решил, что если он их всех перебьет, то на войне станет немного легче. Он много часов подряд кричал «Дракарис!» и уничтожал Иных и вихтов, которые в утопленной в глубокую долину тропе не имели возможности разбежаться. Наконец он увидел, что овцы кончились, Иных стало много меньше, но меньше стало и пламя Визериона, да и скорость его движений замедлилась — силы дракона были на исходе.

Они медленно и с остановками долетели до замка Хорнвудов, где он рассчитывал поживиться остатками продовольствия. Однако ворота замка были взломаны, не то самими жителями, то какими-то беженцами, шедшими с севера, возможно, одичалыми, а кладовые были пусты. Сперва он еще думал о том, как много Иных и вихтов он уничтожил, что Тюлений залив около Восточного дозора, вероятно, замерз, и Иные обходят Стену с обеих сторон. Но потом по мере хождения по пустым кладовым, ход его мыслей изменился. Оставаться внизу было опасно, сломанные и полуоткрытые ворота угрожали появлением Иных во дворе замка, поэтому он поднялся на крышу, но самое худшее заключалось в том, что он застревал здесь и не понимал, как он с голодным и уставшим драконом отсюда выберется. После долгих поисков он находит в какой-то почти заброшенной кладовой кусок не очень свежей солонины. Джон, вспомнив опыт жизни в Дозоре, подержал солонину подольше над огнем до образования обгорелых корок, она не стала вкусной, но сам он мог ее есть, а дракон не захотел.

Джон отдал дракону весь свой запас еды, он сам обойдется и этой солониной — и не такое приходилось есть, но для дракона трёхдневный запас еды Джона был закуской на один зуб. Имея карту, Джон представлял, что до Черной заводи Слейтов всего пятьдесят лиг, а до Белой Гавани — шестьдесят-семьдесят. Но ночное небо было затянуто облаками и направления Джон не знал, а как ориентирован замок, в котором он никогда доселе не бывал, он не помнил. Однако еще хуже всего было другое, не выбор направления — он дождется полудня на крыше, когда на юге станет чуть светлее. Главная проблема была в том, что делать с драконом, который голоден, беспокоен и слаб — он не сможет долететь до Белой гавани, а через день-два голодный дракон уже посмотрит на Джона как на еду.

Он не знал, что делать, его действительно охватило беспокойство. Он долго сидел на крыше, сон не лез ему в голову, он ругал себя за мальчишеский поступок и мучительно искал выход. За все это время единственная мысль, которая пришла ему в голову — неужели Иные нашли все медвежьи берлоги? Если поджечь лес, может быть, какой-то медведь и выползет на завтрак дракону. Поджечь засыпанный снегом лес было очень нелегко, но все же даже ослабевший драконий огонь поджигал кроны вековых деревьев, постепенно огни отдельных горящих деревьев соединились и возник настоящий пожар, но медведей не было, из леса почти не выбегали звери, лишь какая-то мелочь вроде белок и куниц, которые дракону были на ползуба. Когда Джон уже совсем отчаялся, вдруг из леса выбежала медведица с медвежатами. Ему было жалко их убивать, едва ли не последние медведи на Севере, символ дома его друзей Мормонтов, но драконьим огнем и Длинным когтем, названным в честь когтей медведя, он убил всех и кое-как освежевал — несмотря на северное воспитание, он не любил охоту, и у него были довольно скверные навыки охотника.

Наевшийся медвежатины Визерион уснул, а, проснувшись, пришел в свое обычное настроение и довез Джона до его ставки. Эта история не имела особого смысла и реальных последствий, она могла лишь служить началом подготовки к ожидавшейся, но еще далекой долгой войне на Севере после освобождения всего Перешейка, включая реку Горячку и ее притоки. Но ощущение бессилия, причем наполненного не злостью и желанием действовать вопреки всему, как перед битвой с Тайвином, а унылой безнадежностью, сильно подействовало на Джона. Он вспоминал разговор с Бринденом Риверсом после гибели Ланнистера и его отряда, потом смерть Дейенерис и Арьи, другие свои и чужие беды и неудачи и стал мрачнее и задумчивее, чем был обычно. Хотя и обычное его состояние его окружение и без того находило мрачным и задумчивым.

Тысяча Иных и несколько тысяч овец-вихтов вряд ли бы сильно повлияли на ход боевых действий, которые по-прежнему шли плохо. На место старых северных отрядов приходили новые, вроде бы обученные в течение полных двух лун, но все равно заметно уступавшие старым отрядам Королевской армии, северян и одичалых. Лучше других воевали воины из Долины и Железных островов, привыкшие к снегам и засадам. Но все равно даже они уступали первоначальному войску — те прожили год и больше на Перешейке, много раз в жизни видели снег, долго учились выполнять приемы борьбы с Иными. Эти новые воины проваливались ногами в снег или в трясину, не замечали вихтов и Иных, прячущихся у них под носом, но все равно были полны рыцарским гонором и плохо выполняли команды тех северян, которыми Джону пришлось заменить их совсем не справляющихся командиров.