ГривИстория (джен)

Утро началось с тумана.

Он лежал в низинах, стелился по траве, цеплялся за кусты и заборы — молочный, густой, какой бывает только в конце лета, когда ночи уже прохладные, а дни всё ещё щедры на тепло. Над фермой «Сладкое яблоко» туман висел особенно долго — яблоневые сады держали его, как одеяло, и солнце едва пробивалось сквозь ветви.

Я стояла у калитки фермы «Сладкое яблоко» и смотрела на ряды деревьев. Раньше я видела яблони только в комиксах — нарисованные, плоские, с идеально круглыми плодами, которые никогда не падали на землю, потому что в сценарии не было места для падающих яблок. А здесь ветки гнулись под тяжестью. Красные, жёлтые — яблоки висели гроздьями, и некоторые уже лежали на земле, тёмные пятна на влажной траве.

Я сглотнула. Щупальца за спиной чуть шевельнулись — не от страха, а от предвкушения.

— Крафт! — Льдинка уже была внутри сада, её приглушённый туманом голос доносился откуда-то из-за ближайшего дерева. — Здесь так пахнет! Пахнет вкусно!

Я улыбнулась и миновала калитку.

Рядом шла Нитка с пустыми корзинами — она несла их в зубах и на спине, грациозно, как и всё, что делала. Тростинка, тоже с корзинками, держалась рядом, оглядывая сад с серьёзным видом, будто оценивала фронт работ. Молот уже разговаривал с хозяйкой фермы — седогривой зеленой пони по имени Грэнни Смит, которая знала каждое дерево по имени.

— Привет, — сказала Грэнни, заметив меня. — Наслышана. Ты та самая, с гривой?

— Я Крафт, — ответила я.

— Ага. — Она усмехнулась и кивнула на мою голову. — Точно, та самая.

Одно из щупалец чуть напряглось — рефлекс, привычка ждать насмешки. Но Грэнни просто сказала:

— Ну, удачи. Яблок много, а копыт мало. Выручайте.

Исчерпав тему, она развернулась и пошла к дому, оставив нас разбираться самим.

Молот распределял работу так же, как в кузнице — спокойно, без лишних слов, и так, что каждый знал, что ему делать.

— Тростинка — собираешь с нижних веток, то, что достаёшь. Льдинка — подбираешь с земли, но только те, что не побитые. Нитка — сортируешь в корзины.

Он посмотрел на меня.

— А ты… делай как знаешь.

Я кивнула.

Я подошла к первому дереву — старой яблоне с толстым стволом, ветви которой расходились широко и низко. Я подняла голову, и щупальца сами потянулись вверх, пробуя ветки на ощупь. Кончики волосков касались коры, листьев, яблок — тёплых от утреннего солнца, чуть влажных от росы.

«Здесь много», — подумала я. И почувствовала, как щупальца согласно шевельнулись.

Я дёрнула одно яблоко. Оно не поддалось.

Я дёрнула сильнее — и яблоко оторвалось вместе с веткой.

Я замерла. Посмотрела на ветку в своем щупальце, на яблоко, которое так и осталось висеть на обломке. Ветка была не толще карандаша, но в ней чувствовалась жизнь — сок на сломе, запах зелени.

— Слишком сильно, — сказала я себе.

Щупальца виновато опустились.

Из-за соседнего дерева донёсся звонкий голос — детский, уверенный:

— Не дёргай! Надо крутить!

Я обернулась.

Маленькая земная пони — оранжевая, с гривой цвета спелой пшеницы и зелёными глазами — стояла под соседней яблоней и смотрела на меня с важным видом. На голове у неё была ковбойская шляпа, слишком большая, и она то и дело съезжала на глаза. Хвост у неё был заплетён в косичку с красной ленточкой, и она стояла на четырёх крепких копытцах, упираясь в землю так уверенно, будто сама была частью этого сада.

— Я Эпплджек, — представилась она. — Это наша ферма.

— Я Крафт, — ответила я.

— Знаю, — сказала она. — Мне папа сказал, что ты с гривой-осьминогом.

Я поморщилась.

Эпплджек заметила это и добавила:

— Я так не думаю. У осьминогов щупальца мокрые, а у тебя — красивые. Можно потрогать?

Я растерялась. Я не привыкла, чтобы просили разрешения. Обычно щупальца либо боялись, либо на них глазели, либо их игнорировали.

— Ладно, — сказала я.

Эпплджек подошла ближе, привстала на задние копыта и протянула переднее копытце к одному из щупалец. Я позволила щупальцу опуститься ниже — медленно, аккуратно.

Эпплджек коснулась его. Провела копытцем вдоль волосков.

— Тёплое, — сказала она. — Как лето.

Щупальце чуть дрогнуло — от удовольствия или от смущения, я не разобрала.

— А яблоки ты правильно берёшь? — спросила Эпплджек, отпуская щупальце. — Не дёргаешь?

— Теперь буду крутить, — сказала я.

— Ага. — Эпплджек кивнула. — А если не крутится, то значит, не созрело. Оставляй.

И она побежала к следующему дереву, ловко перепрыгивая через корни и оставляя за собой следы крепких копыт на влажной земле.

Я посмотрела на яблоко, всё ещё висящее на сломанной ветке. Аккуратно отломила её, положила в отдельную корзину, которую Нитка принесла для «повреждённых» плодов.

«Ветка не пропадёт, — сказала я себе. — На дрова пойдёт».

Но внутри всё равно было странное чувство — будто я сделала что-то не так. В комиксах не было яблок. В комиксах было: Мэйн-Йак крушить! — и всё. А здесь даже сорванная ветка имела для меня значение.

Я подошла к следующей ветке. Осторожно обхватила яблоко тонкими волосками. Повернула.

Плод легко отделился от ветки, оставляя короткую сухую плодоножку.

Я опустила его в корзину. Взяла следующее. Повернула. Опустила.

Щупальца работали сами: три-четыре одновременно тянулись к веткам, нащупывали спелые плоды, крутили, срывали — и отправляли в корзину с такой точностью, что яблоки не бились друг о друга, а ложились аккуратно, слой за слоем.

Я стояла неподвижно, только иногда переходила к следующему дереву. Всё остальное делали щупальца.

— Смотри! — крикнула Льдинка.

Я обернулась.

Льдинка сидела на земле с яблоком в обнимку, размером почти с её голову. Она пыталась его поднять, но яблоко было слишком большим, и Льдинка, пыхтя, катила его к корзине, толкая носом.

— Это самое большое! — сказала Льдинка, вытирая нос о траву. — Я нашла!

— Нашла или уронила? — спросила Тростинка, проходя мимо с корзиной поменьше.

— Нашла! — возмутилась Льдинка. — Оно само упало, но я его нашла!

Нитка усмехнулась, доставая из своей корзины яблоко поменьше и протягивая Льдинке:

— Держи. Это для тебя. Его можно съесть. Сразу, вот так.

Льдинка взяла яблоко, посмотрела на гигантское — не поднять, и на маленькое — можно надкусить. Выбор был сделан мгновенно.

— Спасибо! — и она впилась зубками в яблоко, тут же оставляя на нём след от укуса.

— Эй! — засмеялась Эпплджек, проносясь мимо с очередной корзиной. — А где мой?

— Ты сама нарвёшь! — крикнула Льдинка с набитым ртом.

Эпплджек остановилась, посмотрела на неё, и вдруг улыбнулась — широко, искренне:

— Ладно. Я тебя прощаю.

Она подхватила корзину и понеслась дальше, крепко перебирая копытами по земле.

К обеду у нас было двадцать полных корзин и ещё две с «повреждёнными» — для сидра. Я отошла от деревьев и просто стояла, глядя на результат.

Щупальца устали. Не сильно, но чувствовалось — они работали быстро и точно, без остановок, и теперь им хотелось просто висеть в покое. Я чувствовала, как они дышат — почти как я сама, чуть покачиваясь на ветру.

— Отлично! — оценила Грэнни Смит, подходя с другой стороны сада. — Нам бы такой темп на неделю — мы бы весь урожай за три дня собрали.

— Мы только до обеда, — сказал Молот. — У нас ещё кабачки свои.

— Да я понимаю, — улыбнулась пони. — Спасибо, что пришли. Можете взять корзину яблок с собой, для детей.

— Мы не можем просто так взять... — начал было Молот.

— Можете. — Грэнни махнула копытом. — Вы мне день работы подарили. Яблок — по горло. Счастлива поделиться.

Нитка мягко коснулась копытом плеча Молота:

— Возьмём. Я варенье сварю, на всю зиму.

Молот вздохнул, но кивнул:

— Спасибо.

* * *

Домой возвращались медленно. Тележка с корзинами яблок скрипела на поворотах, Льдинка успела заснуть на половине пути — она лежала в тележке, укрытая чьей-то попоной, и посапывала во сне. Тростинка шла рядом, держась крылом за край тележки, чтобы не отставать.

Я шла последней.

Я чувствовала солнце — уже не утреннее, а полуденное, тёплое и щедрое. Пахло пылью, травами, яблоками — и тем особым воздухом, какой бывает только после хорошей работы.

— Устала? — спросила Нитка, обернувшись.

— Нет, — ответила я.

И это было правдой. Не физически — физически я была вполне бодра. А внутри было тихо и ровно, как после долгой прогулки, когда ноги сами знают дорогу, а мысли не мешают друг другу.

Я смотрела на спину Молота, на Тростинку, на спящую Льдинку — и чувствовала странное тепло, которое не имело отношения к погоде.

«Это и есть жизнь», — подумала я.

И не стало страшно.

* * *

Обед был на крыльце — наспех, но сытно: пироги с яблоками, которые Нитка испекла ещё вчера, холодный лимонад, свежие яблоки из тех, что принесли с фермы. Льдинка проснулась, съела два пирога и снова убежала, теперь уже в огород.

— Она как пружина, — сказала Тростинка, глядя, как младшая сестра исчезает за углом дома.

— Ей шесть, — ответила Нитка. — В этом возрасте пружина — это нормально.

Я дожевала пирог. Подумала.

— Мы ведь после обеда кабачки собираем?

— Да, — подтвердил Молот. — Грядки небольшие, но урожай хороший. Час-полтора работы, не больше.

— Я помогу, — сказала я.

— Ты уже помогла сегодня, — улыбнулась Нитка.

— Это не считается, — ответила я. — На ферме — это работа. На огороде — это дом.

Никто не нашёлся, что сказать на это, и Нитка просто улыбнулась.

* * *

В огороде было жарко.

Солнце стояло в зените, и кабачковые листья — огромные, как лопухи — уже начали слегка поникать. Плети стелились по земле, и между ними, как среди лабиринта, прятались плоды — тёмно-зелёные, продолговатые, блестящие на солнце.

Я наклонилась.

— Ты не обрезай плети, — сказал Молот, проходя мимо с корзиной. — Только плоды.

— Понимаю, — ответила я.

Я запустила щупальце в заросли — медленно, осторожно. Нащупала первый кабачок. Провела по нему — гладкий, тёплый, с лёгкой шершавостью кожицы.

Я попыталась его отломить. Не поддался.

— Надо не отламывать, — сказала я себе вслух. — Надо крутить.

Я повернула кабачок вокруг оси. Раз. Два. Три.

Плод легко отделился от плети, оставляя короткий сухой хвостик.

— Получилось, — сказала я тихо.

Я опустила его в корзину и потянулась за следующим.

Щупальца работали быстро — нащупывали, крутили, отправляли в корзину, снова нащупывали. В какой-то момент я заметила, что кабачки летят не прямо в корзину, а по небольшой траектории — дугой, и каждый раз приземляются точно, без стука, на мягкую зелёную подушку из листьев, уложенных на дне корзины.

«Ты научилось бросать?» — мысленно спросила я.

Щупальце, которое только что отправило кабачок в корзину, качнулось — не столько «да», сколько «это просто так получилось».

Я улыбнулась.

— Льдинка, — сказала я, заметив, как маленькая пони носится по грядкам, — не наступи на кабачок.

— Я не наступлю! — крикнула Льдинка, но тут же споткнулась о плеть и чуть не упала.

— Осторожнее, — мягко сказала Нитка.

— А я не упала! — сообщила Льдинка, восстанавливая равновесие.

— Но чуть-чуть, — заметила Тростинка.

— Чуть-чуть не считается!

Мы работали около часа.

Мои щупальца находили кабачки там, где глаз не видел — под листьями, в тени, почти у самой земли, где они росли длинными и толстыми. Я вынимала их одно за другим, укладывала в корзину, и внутри меня росло ровное, спокойное чувство полезности.

Когда корзина заполнилась, я остановилась.

— Всё, — сказала я. — Больше нет.

Молот подошёл, посмотрел в корзину, взвесил её, подцепив за ручку копытом:

— Хороший урожай. Мы на неделю обеспечены. Даже на две.

— Что будем делать с ними? — спросила я.

— Часть — в суп, часть — на засолку, — сказала Нитка, улыбаясь. — И несколько штук — на завтрак. Я думала: оладьи из кабачков. С яблочным вареньем.

Я сглотнула.

— Хорошо, — сказала я.

Я не знала, что такое оладьи из кабачков. Но Нитка произнесла это так, будто они были чем-то почти волшебным.

* * *

Вечер наступил незаметно.

Сначала небо стало бледнеть — от ярко-синего к бледно-голубому, потом к розовому у горизонта. Тени от дома вытянулись, легли на огород, на забор, на дорогу. Льдинка уже устала бегать, и теперь сидела на крыльце, прислонившись к косяку — всё ещё полная энергии, но уже неспособная на подвиги.

Нитка принесла чай.

Маленький столик на крыльце, пять кружек, заварник с ромашкой и мятой — и тишина, которая бывает только после хорошей работы. Я сидела на нижней ступеньке, чуть в стороне от остальных, и смотрела в поле за забором.

Пахнет сеном — сладко и сухо. Где-то вдалеке лает собака, потом стихает. Ветер ласковый, и уже с лёгкой прохладцей.

— Хороший день, — сказала Нитка.

— Да, — согласился Молот.

— А завтра что? — спросила Льдинка, не поднимая головы.

— Завтра — морковь, — сказал Молот. — Хотя, может, я ошибся. Надо посмотреть.

— Я хочу морковь, — сказала Льдинка. — Она сладкая.

— Сладкая только после первых заморозков, — улыбнулась Нитка. — А сейчас — ещё нет.

— Ну и ладно, — сказала Льдинка. — Я всё равно хочу.

Я смотрела на них. На Льдинку, которая клевала носом на крыльце. На Тростинку, которая читала книгу при свете из окна — маленькая, важная, сосредоточенная. На Нитку и Молота, которые сидели рядом, смотрели в поле и не говорили друг другу ничего особенного — но при этом говорили всё.

Я подумала о яблоках. О том, как они пахли сегодня утром, мокрые от росы. О кабачках, которые лежат теперь в корзине, ждут своей очереди — в суп, в оладьи, на засолку.

Я подумала о том, что завтра будет морковь, а послезавтра — ещё что-то, и все эти дни будут похожими друг на друга — работа, обед, отдых, чай — и что это не скучно, а… правильно.

— Крафт, — сказала Нитка.

— Да? — обернулась я.

— Ты сегодня хорошо поработала. Спасибо.

Я почувствовала, что щупальца чуть шевельнулись — не от смущения, а от тепла. Я не знала, что ответить. Сказала просто:

— Завтра тоже.

И это было правдой.

* * *

Ночь упала на дом мягко, без резкой темноты — просто небо стало тёмно-синим, а потом чёрным, и звёзды высыпали одна за другой, как будто кто-то медленно открывал сундук с драгоценностями.

Я лежала на своей кровати и смотрела в окно.

Щупальца раскинулись по подушке, вялые, довольные, и я чувствовала их покой — почти как свой собственный. Они не требовали ничего. Не звали в бой. Не напоминали о прошлом.

Они просто были.

И я вместе с ними.

«Яблоки, — подумала я, засыпая. — Кабачки. Чай. Льдинка…»

И это был хороший конец дня.