Времена иные (гет)

Звонок Казимира застал Роланда за составлением одного из его бесчисленных отчётов. Новость была лаконичной, но по своей сути взрывоопасной: Алису похитили, Равиль мёртв, одна из книг сгорела в огне. Семь книг оставались на своих местах, разбросанных по доменам Камарильи, надёжно скрытые от тех, кто мог бы их использовать. Проведение ритуала, дарующего первое поколение и возможность изменить природу всех вампиров, стало невозможным.

Роланд был впечатлён, главным образом тем, насколько крупную деталь он ухитрился проглядеть. И ведь имя Равиля всплывало то тут, то там. Они никогда не были союзниками, но единокровный не выступал в открытую против Летописца. Оказалось — показалось. Оставалось утешать себя тем, что план не сработал, несмотря на дерзость и размах затеи.

Минский князь позвонил ещё раз спустя несколько часов. На этот раз повод был иным, более личным. По поводу Алисы. В нескольких сдержанных словах Казимир обрисовал ситуацию: Алиса жива, но её разум серьёзно повреждён, подточен бездной Зверя. Роланду оставалось только догадываться о маштабе бедствия, если минский князь обратился к нему за помощью.

Летописец отложил все дела — в том числе и те, что касались внезапной смерти столь высокопоставленного камарильского вампира, как Равиль. Ими придется заняться Герхарду. Его ждала новая задача, куда более важная, чем политические интриги.

Вместо этого Роланд погрузился в изучение одного заклинания, заклинания, которым, он, собственно занимался весь последний год, посчитав его самым перспективным из всех прочих. То был ритуал исцеления души, и на него Летописец в будущем собирался сделать ставку, так как всегда предпочитал полагаться на союзников и тонкое искусство манипуляции.

Некоторые детали, этого процесса сильно настораживали Роланда, и ещё несколько месяцев назад он отбросил идею использовать его в политике. Теперь же, как наставнику, ему предстояло применить эту силу, чтобы спасти свою ученицу.

Алиса, которую он застал в Минске, была неузнаваема. Невменяема, одержима Зверем, все её героические попытки сражаться с внутренней тьмой были вмиг уничтожены, стёрты в порошок чудовищным давлением. Она не узнавала его, хохотала гортанным, чужим смехом, скалила свои крошечные клыки, а её взгляд, застланный безумием, скользил по стенам, по лицам, по невидимым угрозам, лишь на секунды возвращаясь в реальность взглядом полным такого чистого, невыносимого ужаса, что его хватило бы на десятерых.

Ритуал был крайне сложным и опасным. Роланд погрузился в самые темные глубины её сознания, становясь тенью, свидетелем, проводником. Он провёл её заново по всей её истории, начиная с того вечера, когда шериф Николай поручил ей найти пропавшего Павла. Не просто вспоминая, в проживая и переживая каждую секунду.

Он шёл рядом, когда она охотилась в «Виктории», чувствуя её отвращение к насилию и страх перед бандитом. Он стоял за её спиной в Элизиуме, когда она просила за Витольда у князя, ощущая жгучую смесь ужаса и решимости, которая толкнула её вперёд. Он блуждал вместе с ней по лесам Норвегии под зловещей Авророй, и видел тот грузовик. Он был там, в Кракове, когда огненное кольцо сжималось вокруг города, и её воля, словно сталь, закалялась выбором из двух зол третьего. Он видел, как она брала ответственность за гулей Серафима, как хоронила Елену, как училась магии у Павла, как влюблялась, сомневалась, ошибалась, но всегда, поднималась, двигалась вперёд. Он видел её силу, её уникальную способность к сопротивлению.

Это было невыносимо тяжело для них обоих. Для Алисы — заново пережить каждую рану, каждую ошибку, каждую каплю пролитой крови, не прячась за спасительным безумием. Для Роланда — принять в себя весь этот вихрь боли, страха, ярости и отчаяния, не сломавшись под его тяжестью, не дав собственной тьме поглотить себя.

Но в этом хаосе он помогал ей увидеть то, что она сама от себя скрывала. Да, её решения были жёсткими. Порой — жестокими. Но в каждом из них не было ни избыточного насилия, ни упивания чужой болью. Была лишь холодная, отчаянная необходимость защитить тех, за кого она взяла на себя ответственность. Спасти город. Выжить самой. Не сломаться. Он помогал ей отделить свою суть от влияния Зверя, от клейма, которое он на ней оставил.

Он помог ей собрать осколки её «я» в новую, более прочную мозаику, в которой на месте шрамов остались лишь блестящие, хоть и заметные, линии.

Когда всё было кончено, когда Алиса уснула, впервые за много ночей обретя покой, Роланд вошёл в кабинет Казимира. Князь сидел в глубоком кресле, слишком большом даже для его рослой фигуры. Пару минут Летописец с безразличным видом разглядывал гобелен с изображением сцены охоты, затем сел напротив, слегка кивнул, подтверждая невысказанный вопрос. Да, прошло успешно.

И да, он слышал про сира. Всё, что слышала Алиса, было в его распоряжении. Надо отдать должное пану Вишневецкому, козырей в рукавах он прятал не больше, чем сам Роланд. С учетом обычаев Камарильи, можно сказать, оба играли честно. И это давало возможность обсуждать дальнейшее.

— Грандиозное волшебство, если может взаимодействовать со столь глубокими слоями нашей природы, — голос Казимира был негромким, в нём чувствовалась сдержанная тревога.

— Я прошёл через самые глубинные слои её сознания. Собрал обратно.— Летописец вздохнул — Было вокруг чего собираться, все же у неё была любовь, самая искренняя и взаимная, наверное, из той, на которую мы способны. Она мне доверяла. И было сходство в способе мышления. Из своих потомков можешь попробовать подобное с Софией, если не будет другого выхода. Больше ни с кем, бесполезно и опасно для практикующего. Разумеется, любые корыстные цели и подавно ждёт провал.

Князь кивнул, больше своим мыслям, осознавая через метафору особенности обряда и принимая как предупреждение насчет средней дочери. Он уже терял потомков — сир Серафима был мертв.

— Да, — Роланд кивнул, не отводя взгляда от тёмных нитей гобелена, которые, казалось, переплетались с его собственными мыслями. — Она выжила. Твоё дитя. Но не пытайся больше приладить на неё мою маску, Казимир, иначе тот шанс, что я ей дал, пропадёт впустую. Ей понадобится очень много времени для восстановления. Её путь будет её собственным, хотя, скорее всего, однажды мне потребуется её помощь.

Наступила тяжёлая пауза, наполненная недпроговаремыми мыслями и намеками. Время разговаривать о потомках, учениках и перспективах лечения было исчерпано. Нужно было обсудить будущее.

— Есть вещи, которым не место в подвалах, в пыльных фолиантах, на цепях у старейшин, оберегающих свою власть. Магия должна стать нашей общей: не игрушкой князей, не привилегией одного клана. — Летописец посмотрел прямо на Казимира. — Я не глашатай революции, но я — тот кто закладывал фундамент Башни… И я умею ждать.

— Сколько? — спросил князь, в его голосе был холодный, прагматичный расчёт.

— Сколько потребуется. Сто лет. Двести. Я могу быть терпеливым. — во взгляде Роланда на миг отразились века ожидания. — У тебя и других хранителей книг будет время их досконально изучить и научиться применять так же естественно, как дышать. Когда остальные поймут, что происходит, будет уже поздно что-либо менять. Новый мир уже будет построен.

Казимир тихо рассмеялся — низко, беззвучно, с одобрением, в котором сквозила лёгкая зависть к такой свободе и дальновидности.

— Значит, снова в путь?

— Да, — ответил Роланд, поднимаясь с кресла. Новый крепкий союз стал приятным дополнением к выполненной сложной задаче — В Братиславу.

Под сводами зала с тысячей шепотов должна была прозвучать новая, долгая история. Которая началась пятого ноября прошлого года в кабинете шерифа, с одной фотографии пропавшего сородича.