Времена иные (гет)

Её сир, как бы странно это ни звучало, действительно смог помочь ей — не стереть прошлое, а откатить тот последний, роковой провал, перебросить кубики заново. Но прежде чем двигаться вперёд, окончательно отпустив всю историю с книгами, с Равилем, с собственным безумием, Алисе нужно было завершить один важный, болезненный разговор. Последнюю кровоточащую рану.

Она знала, что Витольд выжил. Знала, что Павел, рискуя, дал ему своей крови, и гуль, удрал из реанимации. Она представляла, что он мог чувствовать: горькое похмелье после фанатизма, стыд за слепое служение, ярость от осознания, что им манипулировали с обеих сторон. И она боялась, что в этой ярости он натворит что-нибудь необратимое — сбежит, нападёт на кого-то или, что хуже всего, причинит вред себе. Она должна была найти его первой.

Он нашёл её. Или, скорее, они нашли друг друга на том самом старом гараже возле дома, где она когда-то, казалось, вечность назад, впервые узнала, что он занимается паркуром. Его руки были туго перебинтованы — следы ожогов и порезов. На лбу красовалась стерильная повязка, а из-под воротника потрёпанной куртки выбивался багровый след ожога, уходящий куда-то вглубь, к позвоночнику.

Алиса подошла к грубой стене, подтянулась на руках довольно неловко, физическая сила ещё не вернулась в полной мере, и залезла наверх, чтобы сесть рядом. Он сидел там на самом краю плоской крыши, слышал её шаги, скрип гравия под подошвами, но не обернулся.

Её руки дрожали. Не от слабости — от страха. Ритуал Роланда даровал ясность, а ясность сделала возможную потерю ещё более реальной, осязаемой и невыносимо болезненной. Что, если он уйдет? Что, если Шабаш, со всей своей жестокостью и фанатизмом, — это единственное место, где он когда-либо чувствовал себя важным, нужным, воином с целью?

Мысль о том, что Витольд может добровольно выбрать лагерь, считающийся архиврагом всего, что она защищала, вызывала физическую тошноту. Это будет не просто потеря гуля, не просто предательство слуги. Это будет крах всей той хрупкой, самодельной семьи, которую она отчаянно пыталась построить из обломков своей жизни. Это докажет, что её наивная, упрямая вера во «что-то большее», чем фракционные войны, была глупой, детской ошибкой.

Она сделала глубокий вдох. Честность, — прошептала она про себя. Только честность. Больше ничего не осталось.

Но начал первым он.

— Я не знаю, кого винить, — его голос был хриплым, сорванным, будто он долго кричал. Он сжал перебинтованные кулаки, и бинты натянулись. — Её? Тебя? Себя? — Он бессильно махнул рукой, жестом, полным отчаяния. — Я думал, я выбираю сторону. А оказался жалким гулем, который даже не соображает, куда воюет и зачем. Которого просто использовали. Сначала они. Потом, наверное, ты.

Алиса молча опустилась рядом, оставив между ними расстояние в полметра — не пропасть и не близость. Молчание затянулось. Иногда нужно помолчать.

— Мне страшно, — наконец сказала она, и её собственный голос прозвучал для неё непривычно тихим, обнажённым, лишённым всех защитных слоёв.

Витольд медленно, будто через силу, повернул голову. Он видел её яростной, отчаявшейся, сломленной, ледяной. Такой — уязвимой — ещё не видел.

— Чего ты боишься? — спросил он, в его тоне мелькнуло усталое любопытство.

— Тебя, — ответила она, глядя прямо на него, не отводя глаз. — Вернее, твоего выбора. Я боюсь, что ты посмотришь на всё это, — она сделала широкий, плавный жест, охватывающий весь ночной город, мерцающий огнями, её новый, сложный мир, — и скажешь, что это не твоё. Что твоё место — там, с теми, кто лгал тебе, манипулировал тобой, но хотя бы давал тебе простое, чёрно-белое чувство цели.

— И что тогда? — спросил он с вызовом, — Запретишь уходить? Прикажешь остаться? Используешь узы крови?

— Нет, — Алиса покачала головой, и в её глазах, широко открытых, стояла неподдельная, ничем не прикрытая боль. — Я буду уважать твой выбор. Как должна. И это убьёт меня где-то внутри. Потому что для меня ты не пешка в войне с Шабашом, ты не «гуль Витольд», ты мне как брат. И я... я не знаю, как буду жить с тем, что мой брат добровольно выбрал сторону тех, кто использовал его как расходный материал и хотел превратить в слепое оружие против всего, что я... Что я пытаюсь здесь беречь.

— Как будто узы крови дают мне право сделать этот выбор, — пробормотал он, глядя куда-то в темноту.

— Вит, — тихо, но чётко начала Алиса. — Узы крови дают право приказа. Силу контроля. Но они не могут заставить душу принять его. Ты служишь мне, потому что — пока что — сам выбираешь это. Сознательно или нет. И в этом разница. И ещё в том, что я не даю приказа.

— Ты ведь понимаешь, кем это делает меня? — его вопрос прозвучал как горькое требование: требование признания его мучительного положения. — Ты никогда не говорила прямо, что ты епископ. Даже когда я впервые, с пеной у рта, назвал тебя так... Ты сказала, что ты «камарильская шавка». Ты всегда только отнекивалась. Не слишком рьяно, зная, что я не стану переспрашивать. Позволяла мне верить в эту сказку.

В его голосе прозвучала не обида, а горькое, запоздалое прозрение. Он вспомнил это сейчас, и это воспоминание било больнее, чем физические раны. Она не обманывала его — она просто не стала ломать его хрупкую, спасительную реальность в тот момент, когда у него самого сносило крышу от фанатизма и отчаяния.

Алиса уперлась ладонями в прохладную, шершавую жесть крыши, чувствуя её текстуру.

— Витольд, — сказала она, и в её голосе не было ни снисхождения, ни сладких оправданий. Только суровая констатация факта, который она видела. — Парень, которого послали на верную смерть, а он взял и выжил, потому что упрямый. Парень, который думает, что мир гниёт, но всё равно стоит за спиной тех, кого считает своими. Который спасал меня в Кракове, хотя знал, что это может стоить ему жизни. Который искренне верит в Каина, и похоже, в отличие от многих его слышат. Которого я не хотела терять даже тогда, когда всё кричало, что он враг.

Она позволила этой тишине повиснуть между ними, позволила ему увидеть и услышать всю её незащищённость, все её сомнения.

— Ты говоришь о предательстве. И я не буду придумывать удобные слова, чтобы подсластить эту пилюлю. Ты действительно выбрал Шабаш против Камарильи, и оставшись со мной, ты сменишь сторону. Однако мне хотелось бы верить, что мир, и мы в нём, немного сложнее, чем простое противостояние двух фракций. И я верю тебе. Ты ищешь место, где твоя сила и твоя вера будут настоящими, а не навязанными. Я не могу тебе его указать. Я могу только сказать... — её голос дрогнул, и она не стала это скрывать, — что я хочу, чтобы это место было здесь. Потому что здесь тебя ценят не за фанатизм, а за упрямство. Не за слепую веру, а за готовность драться за тех, кто рядом, даже если всё безнадёжно. Здесь ты — Витольд. Не солдат, не орудие. Хотя твой позывной, насколько я знаю, тоже никого особо не смущает.

Она обхватила колени руками, подтянув их к себе, и на мгновение стала похожей на обычную неонатку, который и должна была бы быть. Не епископ и не ученица Летописца.

— Я не пришла тебя переубеждать. Я пришла сказать тебе правду. Я сомневалась, была ли я Кариной. Я поверила в это, и это было страшнее, чем любая битва, потому что это угрожало не моей жизни, а тому, кто я есть. Теперь ты переживаешь что-то похожее. И я понимаю, каково это. Выбор за тобой. И каким бы он ни был... спасибо. За всё. За Осло, за сову, за Краков, за то, что был рядом, когда больше никого не было.

Алиса посидела с ним ещё несколько минут в молчании. Всё, что она могла сказать, было сказано. Потом, с тихим вздохом, она поднялась, отряхнула руки и развернулась, чтобы уйти. Крыша была с небольшим уклоном, и спуститься вниз, на устойчивый асфальт, было немного сложнее, чем забраться.

В этот момент Витольд легко соскочил и подал ей руку, чтобы она могла увереннее спрыгнуть.

Она замерла на долю секунды, затем взялась за его запястье. Её ноги мягко коснулись асфальта. Она уже собиралась отпустить его руку, сделать шаг, когда он тихо, почти невнятно, бросил ей вслед, не глядя на неё:

— Только не говори шерифу, что ты предлагала мне удрать обратно в Шабаш. А то он мне эти бинты на руках затянет на шее.

— Договорились, — тепло ответила Алиса.

И пошла к подъезду, оставляя его на его на его излюбленном месте, в душе улыбаясь, потому что его последняя фраза значила: «Я остаюсь. Пока что. Попробую»

И для неё, в тот момент, это было больше, чем любая клятва верности.