Найдёныш (джен)

Ортханк, 2835-ый год Третьей Эпохи

Этим утром Гарх чувствовал себя хуже обычного.

Всю ночь ворону равно не давали покоя как впопыхах проглоченный на ужин кусок солонины, так и мышиная возня под грудами старых книг и прочего хлама, громоздившегося в углах темной комнаты. Долгие часы бессонницы Гарх коротал тем, что с сожалением вспоминал (преимущественно вслух) лучшие годы своей лихой и бравой, но, увы, давно миновавшей молодости. В те благословенные времена нахальные грызуны не осмеливались хозяйничать в башне столь нагло и безнаказанно, но ныне охотник из ворона был никудышный — и вся эта мышиная братия годилась разве что на роль непритязательных слушателей его воспоминаний о былых подвигах. Лишь под утро, превозмогая ломоту в суставах, свидетельствующую о скорой перемене погоды (будь она неладна!), Гарху наконец удалось задремать, но его тут же разбудили натужные хрипы огромных напольных часов, которые готовились пробить скорый рассвет. Дальше пытаться уснуть уже не имело смысла, и ворон со вздохом сдался.

Да, часы не врали — за окном рассветало. Бледные серенькие лучи бесшумно, как опытные лазутчики, проникали в горницу, смутно обрисовывая очертания предметов. Общий фон комнаты окрасился в голубовато-серые тона, из полумрака выступили посверкивающие позолотой корешки книг и причудливые изгибы бутылей и реторт. Ворон, позёвывая, потянулся всем телом, и, расправив крылья, как следует встряхнулся — раз, и другой, добиваясь, чтобы оперение легло перышко к перышку, как подобает. Потом почесал когтем клюв и, приведя таким образом себя в порядок, прошелся туда-сюда по столу, приостанавливаясь и раскланиваясь то там, то здесь, репетируя загадочный, глубокомысленный вид, подобающий важной и мудрой птице. Мимоходом он перевернул когтем бювар, проверяя, нет ли под ним чего примечательного, тронул лапой пустую чашку аптекарских весов, чтобы полюбоваться её мерным раскачиванием, и внимательно оглядел свое отражение в пузатой, поставленной в штатив колбе. И с сожалением признал, что оно, это отражение, не способно вызывать у стороннего зрителя ни интереса, ни симпатии, ни особенного восторга. «Отвратительное зрелище!» — сердито сказал он себе: сначала мысленно, потом, по птичьей привычке склонив голову к плечу, повторил вслух:

— Отвр-ратительное!

Дверь распахнулась, в комнату стремительно вошел высокий сухопарый старик в долгополом, невнятного цвета серовато-белом одеянии. Гарха он то ли не приметил в смутном рассветном полумраке, то ли не почел его персону нуждающейся в приветствии — молча подошел к окну и принялся перебирать бумаги на конторке, время от времени морщась и потирая левый висок кончиками пальцев. Он был худощав, но крепок и статен; длинные, спадающие ниже плеч белоснежные волосы слегка серебрились в рассеянном свете; лицо — худое и узкое, с высоким лбом и строгими, тонкими чертами — казалось бледным и мрачным, темные глаза смотрели устало. Ворон наблюдал за ним искоса, без сочувствия, скорее с суровым неодобрением.

— «…а что касаемо оных способов, — нарушая стоявшую в горнице тишину, прокаркал он хрипло, назидательным тоном, вроде бы ни к кому конкретно не обращаясь, — способов, кои устраняют хворобу, уныние и утреннюю хандру, особо предписано употреблять «похмелье», сиречь кислую сыворотку, настоянную на диком меду и можжевеловых ягодах. А также, дабы не попустить упадка сил и душевного надрыва, вкушать смиренно и благоутробно настой пятитравника либо полынный взвар…»

— О чем это ты, позволь поинтересоваться? — с раздражением, по-прежнему не глядя на ворона, буркнул старик, поднося к окну очередной желтоватый свиток и бегло его просматривая. — Первый раз слышу, что полынный взвар способен помочь при приступе обыкновенной мигрени.

Ворон переступил с лапы на лапу.

— Ах, вот оно что… У вас, волшебников, всё не как у людей. И теперь, значит, это называется обыкновенной мигренью?

— Что «это»?

— Последствия вечерка, проведенного в обществе бочонка с крепленым вином, которое…

Старый маг что-то небрежно отчеркнул ногтем в тексте.

— Я просто устал. Я, если ты заметил, весь вечер корпел над переводом с харадского последних трудов Эсхара Аш’х’Арда — а язык Харада, сам знаешь, требует сосредоточенности и вдумчивого к себе отношения.

— А также, надо полагать, нескольких кубков доброго розового вина — для лучшего понимания.

— Вряд ли я виноват в том, что ты не способен отличить усталого человека от запойного выпивохи.

Ворон сердито втянул голову в плечи.

— Хороша усталость, которая даёт о себе знать и на следующее утро… Чем он так знаменит, этот Аш’х’Ард, что ты взял на себя труд переводить с харадского его сочинения?

— Он излагает любопытные вещи.

— Это какие же? Что-нибудь о «жарких ночах» и «страстных очах»? Или…

— Ах, Гарх! Можешь ты наконец помолчать минуту, мне кажется, я сегодня уже достаточно наказан и головной болью… Ну, кто там еще? — Волшебник небрежно бросил пергаментный свиток на конторку и повернулся к прикрытой двери. — Заходи, Бальдор, что ты там топчешься на пороге, как кот у горячей каши…

Двустворчатая дверь комнаты распахнулась словно сама собой — легко и бесшумно. В покой, чуть помедлив, шагнул тот, кого волшебник назвал Бальдором — мужчина средних лет, крепкий и жилистый, облаченный в простецкий кожаный гамбезон-подкольчужник поверх серой льняной рубахи. Это был сотник местного гарнизона, человек десятка не робкого и обычно чуждый душевным терзаниям, но сейчас явно чувствующий себя слегка не в своей тарелке — видимо, дело, которое привело его в башню, было свойства неприятного и достаточно щекотливого.

Вид он имел безрадостный и изрядно помятый. На секунду остановился на пороге, пригладил аккуратно подстриженную русую бороду и неловко поправил сползшую со лба черную повязку, прикрывающую пустую глазницу — скорбный след какой-то давно позабытой пограничной стычки. Почтительно склонил перед магом простоволосую голову.

— Приветствую, Саруман. — Отрывистым жестом он прижал правую руку к сердцу. В левой он держал большую плетеную корзину, из которой через край выглядывал измятый уголок шерстяного одеяла.

— Здравия и тебе, Бальдор, — негромко отозвался Саруман, присаживаясь в резное кресло возле стола. — Что стряслось, да еще в столь неподобающе ранний час? Нам объявили войну?

— С чего ты взял?

— Ты плохо отмыл доспех, старый вояка.

Бальдор окинул беглым взглядом свою кожаную куртку, на полах которой смутно виднелись засохшие брызги крови — и со вздохом поставил корзину на ближайшую лавку.

— Видишь ли… Грм! — Он прокашлялся, деликатно прикрывая рот ладонью, широкой и крепкой, мозолистой от бесконечного истирания рукояти меча. — Сегодня ночью нас подняли по такому делу: на Изене, чуть выше по течению, в окрестностях Волчьего озера местные заметили свору орков — да не гоблинов, которые обычно из своих пещер в долины и носа не кажут, а настоящих орков, с севера — урук-хай, или как там они себя называют… Вот мы с ребятами и поехали проверить, слухи это пустые или как.

— Проверили?

— Ну.

— Где вы их нашли?

— От Волчьего озера они уже убрались и, судя по следам, направились в сторону Фангорна, к восточным отрогам Метхедраса. Мы их нагнали в одном из ущелий — эти теснины там узкие, извилистые и непроходимые, как мысли старого пьянчужки… Им практически некуда было бежать.

— Понятно. Они дали вам бой? Кто-нибудь пострадал?

Бальдор минуту помолчал; тяжело опустился на лавку и, пошарив рукой на поясе, нащупал флягу с остатками воды. Зачем-то встряхнул её в руке, потом поднес ко рту и, сделав судорожный глоток, рукавом утер выступивший на лице пот — хотя в горнице было более чем прохладно.

— Уже по следам было ясно, что орков не слишком много, не целое племя — так, от силы дюжины полторы-две. Мы решили, что это какие-нибудь лазутчики, разведывательный отряд — мало ли, может, зима у них там на севере суровая выдалась или еще что стряслось, что вынудило их, значит, на юг податься, жильё себе тут подыскивать — ну, они разведчиков для этой цели и отрядили. Только… — он замолчал.

— Что? — У волшебника с каждой секундой крепло убеждение, что о дальнейшем Бальдору рассказывать не в охотку; тем не менее сотник все же сделал над собой усилие:

— Это были не лазутчики, Саруман. Это… в общем, это, по-моему, были просто какие-то беженцы. Старухи, бабьё, звереныши ихние сопливые, от горшка два вершка… на две дюжины стариков и детей — ни одного более-менее боеспособного орка! Мы их, конечно… просто смели, можно сказать. Будто веником. — Он опять потянулся к фляге, вытащил пробку, но пить не стал; подержал флягу в руке, покосился на волшебника единственным, покрасневшим от бессонной ночи глазом. — Вот такие дела, н-да… В общем, мне до сих пор противно. И стыдно. Старух и детей убивать — не дело это для того, кто мнит себя воином, так-то. — Он с такой силой сжал флягу в руке, что она беззастенчиво рыгнула.

— Они — орки, Бальдор, — помолчав, мягко напомнил маг. — Существа, стоящие вне закона.

— Я знаю. И все равно — паскудно это… не бой, а бойня, позорище для уважающего себя мужика.

— Кто-нибудь спасся? Из орков, я имею в виду.

Бальдор покачал головой.

— Мы окружили их в ущелье со всех сторон, бежать-то им, по совести говоря, было попросту некуда. Ну, может, кому по-тихому да в темноте и удалось улизнуть, мы не стали никого преследовать… в ночном мраке они ориентируются лучше нас. Хотя, признать откровенно, в здешних горах они все равно не жильцы — слабые, изможденные, грязные, все тощие и задохлые какие-то — видать, издалека притащились. Гоблины их рано или поздно поодиночке переловят да в расход пустят — дело известное…

Саруман лениво приподнял брови.

— И ты пришел ко мне только для того, чтобы об этом рассказать?

Сотник поёжился.

— Нет, не только… поэтому. Мне нужен твой совет.

— По поводу чего?

— По поводу вот этого. — Бальдор потянулся к своей корзине и откинул край одеяла. Волшебник заглянул внутрь — и даже не особенно удивился.

В складках грязного серого тряпья утопало маленькое, сморщенное, как печёное яблоко, и вообще довольно-таки непривлекательное на вид личико спящего младенца. У него была темная, смуглая, серовато-коричневого цвета кожа, прижатые к голове ушки с острыми кончиками и жесткая поросль коротких черных волос, топорщащихся на макушке. Гарх, сунувший любопытный нос в корзину следом за магом, издал изумленный возглас:

— Орк!

— Этого следовало ожидать, — пробормотал волшебник.

— И что теперь скажешь, Саруман? — Бальдор устало вздохнул.

Белый маг неторопливо поднялся, вынул из темного угла пузатую бутыль в тростниковой оплетке и плеснул её густо-красное, глянцевито поблескивающее содержимое в два стоявших на столе деревянных кубка. Придвинул один из них Бальдору.

— Скажу, что ты умолчал о чем-то исключительно интересном, дружище. Будь любезен, расскажи свою историю до конца.

Сотник медленно кивнул и взял в руки кубок с вином.

— Видишь ли, когда уже все… было кончено, и мы возвращались обратной дорогой, неподалеку от устья ущелья я услышал… стон. Наверно, не стоило обращать на это внимания, наши-то все были целы… Но я все-таки решил проверить, в чем дело, мы с Эодилем спешились, и… там густые кусты росли по краю тропы и, видимо, эта орчанка… она то ли думала там укрыться, то ли заползла умирать — в общем, мы нашли её на прогалине в небольшой лощине. Она была ранена, при смерти, в груди у неё зияла дыра, и при ней был вот этот сверток. Она прижимала его к себе… И она… — Бальдор запнулся. — Она плакала, Саруман. Слезы текли по её лицу… Я никогда не видел, чтобы орки плакали. Я до сих пор думал, что они вообще… не умеют.

— Они умеют не показывать свою боль и страх, Бальдор. Тем более — врагам.

— Э-э, ну… понятно. Эта орчанка увидела нас и… съёжилась вся, задрожала. Она думала, мы явились её прикончить. Заскулила этак жалобно, как собака побитая, мне аж не по себе стало... Я даже сжалился над ней, дал ей остатки воды из фляги…

— Милосерднее было её добить.

— Да, но... рука у меня сразу как-то не поднялась, на рыдающую бабу-то. А пока я с духом собирался, она будто встрепенулась и стала совать мне в руки этот узел с тряпьём. И всё плакала, и что-то бормотала на своем, на орочьем… повторяла что-то вроде: «Ирхат!» «Ирхат!» Или что-то подобное...

— Это просьба… мольба о помощи. О пощаде. О заботе.

— Потом она умерла.

— И ты взял сверток.

— Ну, сглупил, да. Я почему-то подумал, что в нем что-то… что-то очень ценное, раз она так отчаянно и судорожно, на пороге смерти в него вцепилась.

— Ценное… — пробормотал Саруман.

Орчоныш в этот момент беспокойно завозился в своей корзине, захныкал и запищал — недовольно, пискляво и скрипуче, абсолютно по-человечески. Над плоским вздернутым носиком открылись два маленьких зеленоватых глаза, и очень серьёзно, очень пытливо уставились на склонившихся над ним не званых и не чаянных зрителей. Должно быть, увиденное орчонышу не особенно понравилось, потому что он сморщился, скорчил гримаску и сердито засопел — и, запихнув в рот сжатый кулачок, принялся старательно и сосредоточенно, с трогательной серьёзностью его слюнявить. Бальдор, вполголоса выругавшись, извлек из его грязных пеленок обгрызенную корочку хлеба, которой, судя по её измочаленному виду, уже не раз доводилось играть роль подобной «затычки», и хотел всунуть её орчонышу в рот — но Саруман его остановил:

— Погоди. — Маг вынул из настенного шкафчика склянку с каким-то снадобьем, плеснул темную пахучую жидкость в деревянную плошку, и, обмакнув в неё сухарь, поспешно вложил его в цепкую ручонку орчоныша — прежде, чем тот успел окончательно убедиться в чёрствости и враждебности окружающего мира и разразиться горестным плачем. Орчоныш тут же забыл свои обиды и страхи — немедленно потянул размякшую корочку в рот и принялся жадно её мусолить, пуская пузыри и время от времени негромко гукая в унисон каким-то своим младенческим мыслям.

— И что это было? — подозрительно спросил Бальдор. — Там, в плошке?

Саруман отмахнулся.

— Всего лишь настойка белокопытника, безобидное средство от бессонницы. По крайней мере, еще пару часов он сладко проспит, пока мы тут… в поте лица решаем его судьбу.

Они посмотрели на орчоныша. Он широко зевнул, являя миру внутреннюю поверхность рта с беззубыми набухшими деснами и крохотным, дрожащим в горлышке язычком, и принялся жалобно хныкать, кукситься и тереть кулачками глаза. Через пару минут веки его смежились, и тряпица с сухарем выпала из разжавшейся ладошки — он задремал, мирно посапывая, причмокивая и подергивая во сне пухлыми когтистыми пальчиками.

— Вот же маленькое чудовище… Сколько ему отроду, как по-вашему? — хрипло прокаркал Гарх.

— Месяца три, я думаю, или чуть меньше, эти звереныши, как правило, растут немного быстрее человеческих младенцев, — задумчиво отозвался Саруман. Он быстро взглянул на Бальдора. — Ну и почему?

— Что почему?

— Почему ты сразу не свернул этому орчонышу шею? Когда понял, что этот узел с тряпьём ценен был только для орчанки… но отнюдь не для тебя?

Бальдор повел плечами.

— Потому что я нашел кое-что интересное в складках его грязного одеяла. И подумал, что тебе будет любопытно на это взглянуть.

— Что же?

Бальдор отстегнул с пояса кожаный кошель и вытряхнул на стол перед волшебником его содержимое.

— Вот, взгляни. Эта штука висела у него на шее на кожаном шнурке.

Это был то ли амулет, то ли оберег: половинка фигурки из странного темного металла, обломок, на котором с трудом можно было различить вычеканенный узор — не то символ, не то загадочную руну — вернее, половинку руны. Саруман несколько секунд внимательно разглядывал диковинную вещицу, держа её на ладони, осторожно повел над ней другой рукой, слегка пошевеливая длинными пальцами.

— Занятно… — пробормотал он. — А вторая половинка?

— Я ее не нашел — ни у орчоныша, ни у этой орчанки, хотя, можешь, поверить, очень внимательно все там осмотрел. Впрочем, погляди на излом: он старый, потемневший от времени. Этот амулет раскололся… или был расколот далеко не вчера.

— Да, пожалуй, ты прав…

— И это не орочья вещь.

— Нет. Эльфийская.

— И, э-э… что ты обо всем этом думаешь, Саруман?

— Почему я должен что-то об этом думать? Даже так — почему именно я должен что-то об этом думать?

— Если не ты — то кто? — спросил Бальдор. — Я полагал, ты сумеешь объяснить, каким образом эта эльфийская цацка могла оказаться в лапах вшивых орков с Туманных гор. У тебя что, совершенно на этот счет нет никаких мыслей, волшебник?

Саруман тяжело откинулся на спинку кресла и прикрыл ладонью глаза.

— У меня, знаешь ли, всегда есть какие-то мысли, Бальдор. Ну, если ты способен себе такое представить…

— И?

Белый маг задумчиво сложил пальцы домиком.

— Возможно, этот амулет — добыча разбойников, военный трофей, доставшийся оркам в результате какой-то давней стычки с эльфами, или они просто отыскали его где-то в горах и возвели в статус волшебного оберега… Никакой загадки здесь нет, дружище. Для меня куда бо́льшая загадка заключается в другом.

— Это в чем же?

— Зачем ты притащил этого орчоныша в Изенгард? Почему — всем на радость — не проломил ему голову камнем прямо там, в том глухом и дальнем, никому не ведомом ущелье? Ты бы избавил меня этим от очень тяжелого и неприятного выбора.

— Да, конечно… — Бальдор замялся. — Ты, в сущности, прав, но… В общем… Послушай, она, эта орчанка… — он облизнул губы, — я ведь был для неё врагом. Злейшим, заклятым врагом, одним из преследователей и убийц, из тех, кого ненавидят лютой и неизбывной ненавистью, но… в минуты отчаяния и смертной тоски они искала моей помощи и… и, как я уразумел, просила позаботиться об этом звереныше. И я не… — Он осекся. Судорожно схватил со стола кубок с вином и, одним глотком его опростав, поднял отчаянный взгляд на волшебника. — В общем, мне совсем мерзко стало... И не смог я, старый дурень, наплевать на её последнюю просьбу! Вот... вот так. — Он со стуком поставил кубок на стол и повторил — тихо, сквозь зубы, точно стыдясь своего неловкого признания: — Вот так...

Саруман, не глядя на гостя, задумчиво поводил пальцем по краю стола. В тишине, повисшей в комнате, было слышно лишь тихое посапывание орчоныша — да чириканье какой-то пичуги за окном.

— Понимаю. И что теперь? — спросил маг спокойно. — Надо полагать, ты мыслишь взять этого найденыша на воспитание?

— Я? На воспитание? Творец упаси! — Бальдор в ужасе отшатнулся. — Как только такое в голову тебе могло прийти!

— Я просто наиболее логичным образом продолжил твои слова, Бальдор, — посмеиваясь, невозмутимо заметил Саруман. — Да почему бы и нет, в конце-то концов? Наверно, это было бы… занятно.

— Уж куда занятнее! — проворчал Бальдор. — Орки — злобные, грубые, необузданные существа, хищники в своей сути… Неужели ты всерьёз думаешь, что этого звереныша вообще возможно воспитать по человеческой мерке?

— Почему нет? Человека если не во всем, то во многом воспитывает среда, которая его окружает. Если поместить ребенка в волчью стаю, он вырастет волком — будет бегать на четвереньках, рычать, есть сырое мясо и чесать пяткой за ухом.

— Странный пример. Ведь это не значит, что волчонка, взятого в человеческую семью, можно вырастить человеком…

— По крайней мере, у него будут неплохие шансы стать добропорядочным и верным псом.

— Но это совсем не одно и то же!.. В конце концов, он все равно останется волком. И, как волку не место в хлеву или овчарне, так и орку не место среди честных людей, тебе это всякий скажет… Да меня мои же парни с потрохами сожрут, если я что-то подобное отважусь отчебучить и притащу этого звереныша к себе в дом!

— Так что же? Камень на шею этому злосчастью — и в Изен его?

Бальдор вздохнул. Слова Сарумана упали в тишину горницы негромко, но грузно, будто увесистый камень.

— Я, конечно, не зверь… Но…

— Ты ведь именно этого от меня ждешь?

— Что?.. — Сотник рывком поднял голову — и встретился с волшебником взглядом… О чём, признаться, тут же и пожалел. Глаза Сарумана были непроглядными и ледяными, точно темная полынья морозной зимой, и по коже Бальдора неприятными мурашками пробежал нервный ознобец. Маг пристально смотрел на него… нет, глубже — в него, в глаза, в душу, в печёнки, в самое нутро, и взгляд этот обжигал, словно раскаленная спица.

— Если бы дело было только в амулете, — вполголоса проговорил Саруман, — ты бы избавился от этого звереныша уже давно, без зазрения совести и не спрашивая на этот счет моего весомого мнения… Загвоздка-то в другом, любезный мой Бальдор: ты чувствуешь себя виноватым перед этой несчастной орчанкой и не желаешь брать на душу убийство беззащитного и невинного младенца.

— Ну, в общем…

— Но ты хочешь, чтобы это сделал я.

Бальдор мучительно побагровел. Отвел взгляд. Поскреб грязными ногтями шею.

— Да я вовсе не… я ничего подобного не имел в виду…

— Не совет тебе от меня нужен, дружище, — едва слышно, почти шёпотом произнёс волшебник, — а одобрение твоим намерениям… твердый приказ — сей момент избавиться от орчоныша. Вот прямо простыми и ясными словами, от Сарумана Белого исходящими. Орки, дескать, племя неумытое, про́клятое и нечистое, нечего им небо в Средиземье коптить, посему предписано этому орчонышу без суда и самым незамедлительным образом огрести лопатой по темечку… Вот тогда твоя совесть была бы чиста, верно, мой друг? И стыд бы за твое смятение и нерешимость тебя не мучил… — Он секунду помолчал. — Только не ты ли сам только что говорил о том, как это бесчеловечно и гнусно — убивать детей?

Бальдор смотрел в темный, исчерченный полустертыми меловыми линиями пол так, точно надеялся высмотреть там верный… или, по крайней мере, достаточно подходящий к неловкому моменту ответ.

— А не ты ли сам только что говорил о том, что орки объявлены вне закона? — хрипло пробормотал он. — А, Саруман?

— Закона людей. Но не закона этого мира, Бальдор.

Бальдор не ответил. Волшебник поднялся и, подойдя к окну, оперся плечом об оконный переплет: отсюда, с высоты сорока локтей, всё пространство от подножия Ортханка до крепостных ворот видно было, как на ладони. Тянулась к воротам выложенная каменными плитами дорога, по которой ползла груженая серыми мешками телега, суетились на обочине землекопы в холщовых рубахах, поправляя просевшую после последнего дождя насыпь, какие-то мальчишки гоняли тряпичный мяч на травянистой площадке на берегу пруда, окаймленного грустными плакучими ивами. Где-то в отдалении лениво брехала собака, и негромко поскрипывала маслобойка, и разносился в прозрачном воздухе бодрый мерный перестук кузнечных молотов. С низким басовитым гудением промчался мимо окна мохнатый шмель, яркий и полосатый, будто тряпичная игрушка — обычное изенгардское утро, чистое, росистое, звонкое, деятельное, было в самом разгаре.

Так и не дождавшись от волшебника ни слова, Бальдор поднялся: аудиенция, по-видимому, была окончена, ни малейшего желания к продолжению беседы Саруман, погрузившийся в собственные размышления, определенно не проявлял. Делать было нечего; сотник со вздохом взял злосчастную корзину и, секунду в нерешимости потоптавшись возле стола, направился к выходу.

— Что ты собираешься делать, Бальдор? — небрежно окликнул Саруман его вслед, по-прежнему не оборачиваясь. — Швырнёшь орчоныша с ближайшей скалы? А как же твои обязательства перед… убитой? Чувство человеколюбия? Совесть, в конце концов? Ты готов всем этим вот так запросто поступиться?

— Почему тебя это интересует? — пробормотал сотник.

— Так… из чистого любопытства.

Бальдор передернул плечами.

— Даже если и швырну… мне это ни малейшего удовольствия не доставит, уж можешь поверить.

Саруман обернулся. Лицо его было скрыто в тени падающих из окна солнечных лучей.

— Оставь его здесь.

Сотник замер. В первую секунду он явно решил, что ослышался:

— Что?

— Оставь этого звереныша в Ортханке. Я… подумаю, куда его можно пристроить.

Бальдор медленно поставил корзину на лавку. Он был в замешательстве.

— Зачем? Зачем он… тебе? Хочешь… попытаться вырастить из него… верного пса?

— Почему бы тебе не думать, что я просто хочу оказать тебе услугу? Тебе, моему старому другу, верному товарищу и доброму… собутыльнику? Впрочем, посмотрим. — Дверь перед сотником бесшумно распахнулась. — Можешь считать, что свое негласное «обещание» и последнюю просьбу умирающей ты выполнил в полной мере… Всего доброго, Бальдор.

— Всего… доброго, — пробормотал Бальдор. Он секунду медлил, беззвучно открывая и закрывая рот и, казалось, желая добавить к сказанному что-то ещё — но так и не добавил; бросил последний взгляд на корзину с мирно спящим орчонышем и, потирая ладонью потную шею, более не оглядываясь, выскочил за порог — так поспешно, словно опасался, как бы волшебник не вздумал взять своё странное предложение назад. Дверь за ним бесшумно захлопнулась, и тяжелые, удаляющиеся по лестнице шаги вскоре затихли внизу… Гарх, сидевший на краю стола, проводил посетителя долгим задумчивым взглядом и, склонив голову к плечу, искоса посмотрел на Сарумана:

— Старый дурень!

— Ну, зачем ты так, Гарх? — Волшебник, не глядя на ворона, беззвучно посмеивался в бороду. — Люди слабы, знаешь ли… следует быть снисходительней в своих оценках. Каждый из нас порой может совершить ошибку… поддаться мгновенному душевному порыву и допустить в поступках излишнюю человечность и непозволительное мягкосердечие.

— Да я не о Бальдоре! — сердито прокаркал ворон.

Саруман пошевелил бровями.

— Вон оно как…

— Что, интересно, ты теперь собираешься делать с этим… приобретением? Найдешь ему кормилицу, что ли? Сиделку? Няньку?

Белый маг пожал плечами.

— Почему бы нет? Если не здесь — то в Рохане. Я, знаешь ли, умею быть щедрым, если в этом возникает необходимость.

— Ну, допустим... А потом? Когда он подрастёт?

— Посмотрим... Вполне вероятно, я сам им займусь. Это действительно должно быть весьма занимательно — попытаться воспитать орка в отрыве от, гм, исконно орочьей среды.

— Занимательно? Арр! Да это чистое безумие! — Ворон вытянул шею, и, балансируя на краю стола при помощи распахнутых крыльев, ловко покачался туда-сюда. — Ну что орку делать среди людей? Обречешь ты и его в первую очередь, и всех окружающих на беды, страдания и взаимную неприязнь... Слишком много веков люди и орки ненавидят, презирают и убивают друг друга при каждом удобном случае, чтобы в одночасье суметь преодолеть эту давнюю вражду. И никакая щедрость тут не поможет! Бальдор-то не зря сбежал и не просто так хотел умыть руки... Он хорошо знал, что никакое золото тебе в этом бредовом почине не пособит, Саруман.

— Да ну, правда? — Маг отрывисто усмехнулся. — Золото — поистине волшебный металл, мне всегда казалось, что его достаточное количество способно творить чудеса. Труса оно может запросто сделать храбрецом, правдолюбца — лгуном, хама — льстецом, а ревнителя традиций — убежденным новатором… А посему прекрати-ка попусту каркать у меня над ухом, старый валенок, лети на кухню и передай госпоже Кайре: пусть пришлет наверх бутыль снятого молока и миску кашицы из протертых яблок… или чем там еще кормят трехмесячных младенцев. Этот звереныш скоро проснется и явно будет очень голодным.

Ворон хрипло хохотнул.

— Харр! А если ему вскоре потребуется что-нибудь поосновательнее пресного сухаря, пустого обрата и кислых яблок? Сырая плоть, кровушка, костный мозг… человеческое мясцо, например?

— Не говори ерунды!

— Кар-раул! — Гарх возмущенно встопорщил перья. — Куда катится мир? Да неужто ты всерьёз полагаешь, что из этой затеи вообще может получиться хоть что-нибудь путное?

Саруман секунду-другую молчал, прежде чем ответить. Задумчиво смотрел, как маленький трудолюбивый паучок плетет в уголке между стеной и подоконником затейливую ловчую сеть. Рассеянно провел пальцем по трещинке в оконном переплете, будто проверяя, не стала ли она в последнее время глубже.

— Путное? Не знаю, Гарх, — негромко произнес он наконец. — Но я полагаю, что из этой затеи во всяком случае может получиться весьма любопытный эксперимент...