Обещание (гет)

— Не лучший выбор времени и места, — бормочет она.

Её бедро вплотную прижато к моему. Затормозивший поезд едва не опрокидывает Грейнджер, по странному стечению обстоятельств разлёгшуюся у меня на коленях. Ей бы тихо извиниться и спрыгнуть или покраснеть от стыда. А она вместо этого насмехается:

— Никогда не думала, что окажусь в таком положении.

Едва поезд встал, освещение отключилось, значит, выражения моего лица не видно. И всё же я кривлюсь в презрительной ухмылке — хотя бы для собственного успокоения.

— Как никогда согласен с вами.

— Надо же, и о таком бы никогда не подумала, — говорит она и улыбается.

Ну, или мне кажется, что улыбается.

— Действительно. Однако не могли бы вы слезть с…

— Не верится, что мы встретились здесь, — перебивает она, ёрзая, но, по-моему, не стараясь подняться.

— Догадался по тому, как вы рот разинули от удивления, когда в вагон зашли.

— Я и впрямь выглядела удивлённой, правда? — весело спрашивает она. — Давненько мы… Сколько же времени прошло? Даже когда я бываю в Хогвартсе, вы никогда не…

— Я слишком занятой человек.

— Врёте.

Она поднимается, а я, только бы не думать об оставленном на моих коленях тепле её тела, стараюсь отвлечься на что угодно. Но после войны и особенно после решения Министерства в голове у меня — непонятная, жуткая мешанина мыслей и образов, совладать с которой я не в силах. Грейнджер я несколько месяцев не видел и больше года с ней не говорил, но — поди ты — без труда представил во всевозможных сексуальных позах, о каких когда-либо читал. А она словно догадывается. И потому тихо смеётся.

— Вам это кажется забавным?

— Конечно. А вам не кажется?

— Никогда не считал забавным застрять в компании раздражающей бывшей студентки на маггловской железной дороге.

— Вообще-то, это — метро. И мы вряд ли застряли. Нам же сказали, что мы вот-вот поедем.

— Ну, хоть с тем, что я о вас сказал, не спорите, — бурчу я и всматриваюсь во тьму, мало веря неживому голосу, сообщившему о «временном отключении электроэнергии».

— Мне кажется, я бываю раздражающей. — Точно под весом навалившегося на неё осознания её голос звучит подавленно. — Я ведь вызывала раздражение тогда, в Хогвартсе, да?

Наверное, ей хочется, чтобы я стал это отрицать. Потому и отвечаю категорическим согласием.

— Вы, знаете ли, тоже не изменились нисколько.

Мы умолкаем, будто оба только и ждём, как что-то произойдёт. Я, например, жду, уставившись в потолок, чтобы снова загорелись маггловские слепящие и уродливые лампы. Но не происходит ничего, и неподвижность вокруг таит опасность большую, чем наша бессмысленная болтовня.

Тогда я бормочу:

— Чёртов Дамблдор.

— А-ах, — вздыхает она, и из-за этого успокаивающего вздоха я не могу не придвинуться к ней. Придвинуться настолько близко, что мне видны её закрытые глаза и расслабленное лицо, как будто ей не привыкать к тёмным сломанным поездам. — Стоило догадаться, ради кого вы снизошли до использования маггловского транспорта, — продолжает она, изогнув губы в улыбке.

— Не утруждайте себя очередной лекцией о межкультурной толерантности. Такого бы вообще не случилось в магическом…

— Хогвартс Экспресс, мой третий курс, — перебивает она и распахивает глаза.

Только потому, что вокруг темно, я разрешаю себе улыбнуться. Наши с ней пикировки — почти в самом начале списка того, чего мне не хватало.

— Вам и так известно, что Хогвартс Экспресс не сломался. Поезд остановил сам машинист, повинуясь приказу впустить дементоров. А это, — я провожу рукой сквозь мрак, — явный отказ маггловского оборудования. И сильнее всего я желаю сойти с этого треклятого поезда.

— Раз вам так неймётся сойти, сделайте что-нибудь! — резко говорит она и, скрестив на груди руки, отворачивается.

Удивлённый внезапной переменой в её настроении, отвечаю с равной озлобленностью:

— А то вы не знаете, что я не могу! Тухлые министерские правила…

— Да знаю я, — признаёт она со вздохом.

Но мне мало её смирения. Я ещё не всё сказал.

— Кто я по сравнению с вами и вашими друзьями, которым закон не писан? Всего-то скромный бывший Пожиратель Смерти. Министерским дурням хватит самой маленькой моей ошибки…

— Они с вами поступили неправильно! — Она поворачивается ко мне так резко, что взметнувшиеся волосы ударяют её по лицу.

— Дамы и господа, — дребезжит вежливым голосом громкоговоритель, — приносим извинения за продолжающуюся задержку. Ремонтная бригада уже в пути. Однако придётся немного подождать, так как сбой в питании затронул всю систему. У нас имеется запасной генератор для поддержания системы связи, поэтому, если вам неотложно требуется медицинская помощь, пожалуйста, нажмите на кнопку вызова, расположенную в конце вагона. В иных случаях, пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Мы отправимся в ближайшее время.

— Большая часть из сказанного — всё равно что на иностранном языке.

— Для меня тоже, — говорит она. — Я с одиннадцати лет почти не жила с магглами, а до этого редко бывала в метро.

— Тогда что вы здесь сейчас делаете?

— Еду к родителям. Они переехали в Лондон после… после всего. Аппарировать к ним в маггловский район мне нельзя, вот я и…

— Не рановато ли для визита?

Сейчас только половина седьмого утра, по крайней мере, было полседьмого, когда отключилось электричество. Я лезу в карман за часами. Впрочем, без света всё равно не видно, что они показывают. На безумное мгновенье мне кажется, будто время, как и поезд, остановилось.

— Здесь так темно и тихо, — шепчет она. — Словно время остановилось.

— Чушь, — нарочито ворчливо говорю я, а сам пугаюсь схожести наших мыслей. — Вы не ответили на вопрос.

— Какой? А, о родителях. Да, да, время раннее, но хочется поскорее с этим покончить.

— Я так понимаю, визит не дружественный.

— Ага, сейчас. Так я и рассказала бывшему преподавателю, который насмехался надо мной и презирал, обо всех своих неприятностях!

— Сарказм — это не ваше. — Я несколько секунд молчу. — Я и не думал оскорблять вашу семью.

— Чудо из чудес.

Между нами опять повисает молчание. Мне кажется, она наконец оставит попытки поддерживать разговор. Но она вдруг выпаливает:

— А сами что? Разве к Дамблдору вам не рано?

— Он теперь почти не спит.

Она вздыхает, но мне такая реакция видится недостаточной и потому злит.

— Вы бы тоже это знали, если бы потрудились навестить его.

— Я навещаю! Просто в нормальное время!

— Хотя это всё равно не важно. — Злоба спадает так скоро, что у меня ноет в груди. — Он день от ночи не отличает.

— Отличает. Просто не может это выразить. Это всё из-за тех, кто его там держит, из-за лечения. Если бы он остался в Мунго… — спорит она, но умолкает, чему я рад, потому что не хочу думать о Дамблдоре больше, чем должен. Однако умолкает она, вероятно, лишь для того, чтобы собраться с силами и воскликнуть:

— Как же такое могло произойти?!

И что на это сказать? Тем же вопросом каждое утро задаюсь и я, когда осознаю, что пока ещё дышу.

— Итак? — требует ответа она, вскочив с места и расхаживая по проходу.

— Вам не кажется странным, что в вагоне, кроме нас, никого нет? Где магглы? — спрашиваю я вместо ответа.

До меня неожиданно доходит, что мы, Северус Снейп и Гермиона Грейнджер, двое самых нелюбимых Министерством людей, застряли в сломавшемся маггловском поезде без законной возможности спастись. Чувствую покалывание в пальцах рабочей руки и очень медленно лезу в карман своей маггловской куртки.

— Северус! — останавливает меня её оклик, и я вскидываю на неё взгляд.

Никогда не слышал своего имени из её уст раньше, даже когда мы работали вместе.

Она возвращается на сиденье рядом со мной.

— Ещё нет и семи. Сегодня первое января. Большинство магглов ещё в постели, страдают похмельем. И чёртовы ремонтники в постели. Все в постели, кроме нас с вами и машиниста. Потому-то тут и нет больше никого. И потому мы так надолго застряли. — Поколебавшись, она накрывает ладонью мою руку. — Нет никакого заговора.

— Похоже, министерские болваны хорошо промыли вам мозги.

Она отшатывается, точно я её ударил, и выплёвывает:

— Идите в задницу!

— Детский сад, штаны на лямке, Грейнджер.

— Если чему война и научила, так это тому, что не зря нам нельзя колдовать на маггловской территории!

— На маггловской территории! — фыркаю я. — Весь грёбаный мир для меня теперь маггловская территория. Кроме Хогвартса, моей личной волшебной тюрьмы.

— То, как они поступили с вами… Это было неправильно, — повторяет она, чуть подавшись ко мне.

— Нет, в самом деле, нет. Просто это… было неожиданно, — после долгого вздоха говорю я.

— Нет, неправильно! — Она выпрямляется на скамье. — Что бы вы там ни делали раньше, но вы поспособствовали победе! Они должны это ценить!

Я тронут её праведным негодованием. Тронут, но не разубежден.

— Сейчас я мог бы вообще находиться в Азкабане.

— Это жестоко и нечестно!

— А также и напрасная трата моих выдающихся способностей, — добавляю я и не могу не улыбнуться.

— Да что с вами такое?! Как вы можете об этом шутить? А мозги, значит, мне промыли? Как вы можете спокойно принимать…

— Что такое с вами? Как смогли принять вы, что вас засунули в отдел связей с магглами? Самая умная ведьма своего поколения перекладывает бумажки для Артура Уизли…

— Я занимаюсь важным делом! После всего, чего натерпелись магглы во время войны, им требуется помощь. И Артур хороший начальник.

— О да, хороший, если надо сидеть тихо, а работать — без результата.

— Есть вещи поважнее известности и результатов, — не сразу возражает она.

— И сколько раз в день вам приходится это себе повторять?

— А вы как часто повторяете себе, что принимаете ослиные ограничения Министерства?

— Я о них не думаю.

— Вот если бы подумали…

— Ради бога, женщина, отвяжитесь! Я не просто так стараюсь об этом не думать, не то окажусь с Дамблдором в дурдоме.

— Простите. Понимаю. Я прекрасно знаю, о чём вы… И мне не стоило… — не договаривает она и вздыхает. — Моё положение, конечно, не настолько тяжёлое. Мне всего лишь не дают повышения, а я и правда думаю так, как вам сказала. Это не важно, честное слово.

Я хмыкаю.

— Но я в самом деле так думаю! — резко говорит она каким-то надтреснутым голосом. — Слизеринец тут вы, а не я.

— Будто принадлежность к Гриффиндору мешает вам быть честолюбивой. Надоедливая мелкая зубрилка.

Мне хотелось, чтобы она услышала в последних словах лишь суровое неодобрение, но к нему неожиданно для меня примешивается толика нежности.

Грейнджер придвигается ближе.

— На следующей неделе у меня собеседование, — слышу я её шёпот и не знаю, улыбнуться или поглумиться над прозвучавшей в её голосе надеждой.

— В Министерстве?

— В отделе магического правопорядка. Должность мелкая, но вдруг… — со вздохом осекается она. — Маловероятно, конечно, но попробовать стоит. Хотя мне нравится у Артура. Так что всё нормально.

— Дура вы, Грейнджер, при всём вашем честолюбии. Не выдвини вы возражения по лечению Дамблдора…

— А вы — лицемер! Как я могла промолчать? Вы не промолчали. Минерва не промолчала. И Гарри.

— Мне терять было нечего. А Минерва и Поттер неприкосновенны. В отличие от вас, магглорождённой без связей, и дружба с Поттером тут не в счёт. Вам следовало придержать язык! Скримджеру вы никогда не нравились. Он о ваших амбициях знал и пугался до чёртиков. Вы и Дамблдору не помогли, и своему будущему навредили.

— Ну и плевать. Я поступила так, как было правильно!

— Скорее, благопристойно, — со вздохом говорю я.

— Из всех людей именно вы будете мне нравоучения читать!

— Разве мир не перевернулся с ног на голову?

— Всё должно было измениться по-другому.

— Разумеется, по-другому, — бросаю я, раздражаясь из-за её пораженческого настроя.

Она отодвигается и убирает ладонь с моей руки, и я тотчас ощущаю в том месте холод. Немного смягчив тон, я спрашиваю:

— Что вы там сказали, когда поезд остановился? Не лучший выбор времени и места?

— Так магглы говорят… — отвечает она, снова приблизившись.

— Без вас знаю, — перебиваю слишком резко, и она опять пытается отодвинуться, но я успеваю схватить её за руку.

Миг-другой ни один из нас не смеет пошевелиться. Мы даже не дышим. Затем незнакомым голосом из меня исторгаются слова:

— У вас разве не возникало чувство, что после окончания войны всё происходит не так? Дамблдор должен был умереть как герой. Я просто должен был умереть. Это бы всё упростило. Они бы оставили прошлое в прошлом. Конец истории, старики дают дорогу молодым, тьма склоняется перед светом. Но нам не хватило здравого смысла сделать то, что от нас ожидалось, и смотрите, куда это нас завело.

Её тонкие тёплые пальцы вползают под манжету моей маггловской рубашки и принимаются рисовать у меня на запястье круги. Становится трудно дышать.

— А я? — доносится шёпот. — Что должно было произойти со мной?

— Вы должны были выйти замуж за Уизли и увеличивать популяцию волшебников.

— Ладно, хвала небесам, так не вышло! — Её смех раскатывается по пустому вагону.

— Да уж, с меня хватило и тех собраний, на которых приходилось торчать, лицезря, как Уизли лапает мисс Лавгуд. Будь на её месте вы, я бы…

Самое время заткнуться. Слова и в голове-то звучат нелепо, а сказанные вслух — прозвучат ещё глупее.

— Вы бы — что? — спрашивает она, вжимаясь пальцами мне в руку. — Что вы собирались сказать?

Я убираю её кисть и провозглашаю:

— Ненавижу празднованья Нового года!

— Ну да, конечно. — Она скрещивает на груди руки и отворачивается.

— Не сомневаюсь, что как раз вы их любите. Новые возможности, повод всё начать с чистого листа, вторые шансы… — Я кривлюсь. — Отвратительно.

— Знаете, со временем ваш цинизм начинает утомлять.

— Зато ваш оптимизм вызывает тошноту, — вру я.

«Она похожа на Лили», — однажды сказал Дамблдор, наблюдая за её работой в моей лаборатории. Я выдержал его взгляд и сказал, что беспокоиться ему не о чем. А он сказал: «Так и есть».

Конечно, Дамблдор был прав, но не относительно их сходства. Лили видела тёмную сторону, и когда видела, то перекрашивала. Только поэтому она могла дружить со мной. Только поэтому она вышла за Джеймса Поттера. Тогда как Грейнджер анализировала, препарировала и в каждом мёртвом фрагменте видела вызов, всегда веря, что сможет эти разъятые фрагменты снова срастить.

Из них обеих Лили, пожалуй, была более здравомыслящей.

— Я не оптимист, — говорит Грейнджер, крепче сцепив руки. — Я решительная.

— Решительная? — с улыбкой переспрашиваю я.

— Да. Твёрдая, стойкая, непоколебимая.

— Мой маленький ходячий словарик. Вы забыли: упёртая, неуступчивая, твердолобая. Боже, спаси меня из этого поезда!

— Бедняжечка Снейп. Как вы вообще выживали, когда работали со мной?

— С трудом, — искренне отвечаю я.

Когда меня разоблачили, а она сломала свою волшебную палочку, мы для Ордена стали бесполезными. И, соответственно, разделили судьбу всех отверженных. Мы вернулись в Хогвартс и стали варить зелья. День тянулся за днём в бесконечной веренице, и войне не было видно конца, но Грейнджер не жаловалась и работала с огоньком, словно мы делали что-то важное. Как же она меня раздражала!

Потом в Ордене узнали, где скрывается Олливандер, и она вернулась в строй с новой волшебной палочкой. Мазохист во мне предпочёл бы, чтобы меня и дальше раздражали.

— Простите, что мне нравится Новый год, — говорит она, ёжась на сиденье. — Этот праздник получше других. Никакого коммерциализма. Просто день, чтобы задуматься, как начать всё сначала.

— Почему обычная календарная дата должна иметь особый смысл?

— Этот день напоминает, что нужно думать о будущем, — говорит она и добавляет с нажимом:

— И двигаться дальше.

— Это иллюзия. За нас уже всё давно решено.

— Ой, до чего патетично звучит.

— Зачем вы в этом поезде?

Она долго молчит, прежде чем ответить:

— Ну, мои родители… Но ведь я сама выбрала…

— Да, выбрали встать с утра и сесть в этот поезд, — перебиваю я. — Однако задолго до того, как вы это осознали, ваши родители научили вас быть почтительной дочерью…

Она запрокидывает голову и смеётся, будто я пошутил.

— Смейтесь сколько угодно, Грейнджер, а я всё равно прав, и вы это знаете.

Она смеётся ещё сильнее.

— Никогда больше не сяду в поезд, — бормочу я.

— Для полукровки вы слишком предубеждены против магглов. Как вы обычно добираетесь до клиники?

— Мне разрешено пользоваться каминами в Министерстве. А оттуда я иду пешком.

— Четыре мили в одну только сторону?!

— Люблю ходить пешком.

— Подразумеваете, что вам не нравится маггловский транспорт.

— Нет, просто люблю ходить пешком. Думаете, мне приятно изо дня в день торчать в промозглом подземелье? Я только и могу свободно перемещаться, когда хожу навещать Дамблдора.

Она грустнеет.

— Минерва рассказывала, что случилось тогда Хогсмиде, — повесив голову, говорит она.

— Не будь сегодня так чертовски холодно, я бы пошёл пешком и уже был бы у Дамблдора.

— Да, мне тоже не хватает возможности применять согревающие чары, когда я бываю в Лондоне. — Я понимаю, что она позволяет мне сменить тему из жалости. Это злит. — И Импервиус во время дождя не используешь, — смеётся она. — Помню, на третьем курсе я так очки Гарри заколдовала во время матча. Единственный мой вклад в квиддичную славу Гриффиндора, хотя, кажется, в итоге мы проиграли ту игру.

— Уизли на удивление хорошо показал себя.

— То есть? Он был так же огорчён, как и Гарри, из-за поражения. Седрика он до самой смерти того так и не простил.

— Не прикидывайтесь дурочкой, Грейнджер. Я говорил не о квиддичном матче, а о происшествии в Хогсмиде.

— Ясно, — она замолкает на некоторое время. — Рон вообще-то хороший.

— Я ждал, что он… станет злорадствовать.

— Он уже вырос. И он аврор. Его работа — защищать… — она не договаривает.

— Его работа — защищать слабых, верно?

— Вы вовсе не слабый.

— Я без палочки.

— Вам должны были разрешить колдовать! Для самозащиты! Терри надо было посадить! Они должны были наказать его строже, а не просто оштрафовать!

— Должны то, должны сё. Вы должны были работать в отделе магического правопорядка. — Она захлёбывается вдохом, и я хочу дожать, хочу бередить её рану. Но у меня не выходит быть настолько резким, как должно. — Вы зациклены на своих идеалах, Грейнджер, которые, во-первых, ошибочны. В любом случае, это была моя вина. Я был недостаточно осмотрителен.

Она хочет возразить, но я не позволяю:

— Я ждал, что рано или поздно кто-то это сделает. Просто не думал, что это будет Бут. Я ставил на Лонгботтома?

— Невилл? Он бы никогда не сделал ничего подобного!

— Почему бы и нет? Ему от меня доставалось… — Я неискренне смеюсь. — Почему бы не унизить одного ненавистного бывшего преподавателя спотыкательным сглазом и ослепляющим заклятием на глазах у всего Хогсмида? Отличная вышла бы месть.

— Вот и разница между Невиллом и вами, Северус, — говорит она. — Он способен оставить прошлое в прошлом.

— Вы уж определитесь, — цежу сквозь зубы, повернувшись к ней, — забывать прошлое или нет. Так что, Грейнджер? — Она смотрит мимо меня, чем бесит ещё сильнее. — Дорогой профессор Снейп, — фальцетом цитирую я, — думаю, учитывая наше прошлое сотрудничество, у нас много общего. Мне бы очень хотелось, чтобы мы взяли это общее за основу.

Когда я замолкаю, мне кажется, её обиду можно потрогать.

— Ну что же, по крайней мере, вы прочитали проклятое письмо. Могли бы тогда и ответить.

— Да неужели? И как я должен был это сделать? — спрашиваю я тоном достаточно саркастичным, чтобы скрыть тревогу. Я не собирался упоминать письмо.

— Хватило бы простого согласия или отказа!

— Не имею привычки отвечать на непонятные послания, которые я не жду. Мне ваши мотивы не ясны. Такой формальный и чопорный язык может означать что угодно. Может, вы собирались привлечь меня к очередному своему благотворительному прожекту.

Она хмыкает.

— Да можно сказать и так. Набираю членов в группу под названием ОПСОСОК. Организация помощи Снейпу общаться с окружающими.

Я поджимаю губы.

— Это что, экспромт? Или вы весь прошедший год это планировали?

— Ну конечно, я запланировала — вот это вот всё! — Она вскакивает на ноги. — Я использовала свои экстрасенсорные способности и хрустальный шар Трелони, чтобы узнать, что вы окажетесь именно в этом поезде. Потом взмахнула волшебной палочкой, и — бац! Поезд остановился, и вот некий желчный, злой, противный дядька теперь только мой!

— Грейнджер, что я вам говорил о сарказме? Хотя оскорбительные акронимы вы умеете придумывать, с чем вас и поздравляю. ОПСОСОК, — нарочито задумчиво говорю я. — Остроумно. Гораздо лучше, чем… что там было до этого… ГАВНЭ?

— Г.А.В.Н.Э. И это был один из лучших периодов в моей жизни вообще-то. — Она падает обратно на сиденье. — Боже, это печально.

— Абсолютно согласен. — Я замечаю, как она сникает. — Хотя Добби до сих пор носит ваши шапки.

— Добби — достойнейший из эльфов.

— Только другие эльфы с этим не согласны.

— С каких пор вы прислушиваетесь к эльфам?

— С тех пор как моя шпионская карьера закончилась. Дамблдор, по всей видимости, решил, что служба у Тёмного Лорда наделила меня надлежащей квалификацией для допроса домовых эльфов.

— Допрос? Дамблдор думал, что они готовят восстание? Рабский труд домовиков порочит доброе имя Хогвартса, я всегда говорила!

— Не знаю я, что думал Дамблдор. Это было после того, как вы… почти в самом конце войны. К тому времени проклятье наполовину разжижило ему мозги.

— Кто бы мог подумать. Правда, он всегда был немного сумасшедшим, да? Эти его вступительные речи в начале учебного года. Олух и прочие штуки?

— Нет, это было притворство. — Я вспоминаю ту давнюю ночь в его кабинете, когда я валялся у него в ногах, рыдал, умолял, а его взгляд был холодным как лёд. — Сейчас он мне нравится больше.

Она почти вскрикивает, но сдерживается, и я не могу не умилиться ею за этот недовозглас, в котором смешались наивность и понимание.

— Он мог попросить о невозможном, — говорит она.

— Меня он просил убить его, — вырывается у меня.

— Что? — вскрикивает она. — Когда? Я тогда работала с вами?

— Помню, как считал, сколько вопросов вы способны задать подряд. — Я нарочно делаю это признание. Не хочу больше говорить о Дамблдоре. — Однажды вы задали восемь вопросов без паузы.

— Нет уж, теперь я не позволю вам…

— Вы тогда ещё учились, — перебиваю я, и на меня неожиданно накатывает усталость. — И Драко был жив.

— Погодите, вы хотите сказать… Дамблдор заранее знал о проклятии? Знал, что Малфой…

— Нет. Нет, не знал. Никто не знал. Дьявольщина, Драко не знал, что оно подействовало. Если бы знал, ему бы не пришлось себя убивать.

— Никогда бы не подумала, что пожалею Нарциссу, — вздыхает она. — Она… вы общались с ней после войны?

— Нет, мы ни разу не говорили с ней со дня похорон. — Я закрываю глаза и снова слышу: «Я умоляла тебя защитить его, Северус, умоляла!». — Мы с Нарциссой немного повздорили, когда она обмолвилась Тёмному Лорду о моей несколько двойственной роли.

— Так это она?.. Вот сука!

— Вы, когда выражаетесь, на дурочку похожи, Грейнджер. Оставьте ругательства взрослым.

— Идите в жопу, Снейп.

— О чём я и говорю.

— Вы меняете тему.

— То есть?

— Нарцисса Малфой — сука.

— Она не сука. Я предал её. Она меня попросила кое о чём, а я уже тогда знал, что не сделаю. Я оказался… — Не могу произнести это слово, но чувствую его, замурованное в самой глубине. Трус. Трус!

— О чём бы она вас ни просила, это наверняка было что-то дурное.

Я усмехаюсь.

— Вы хоть осознаете, Грейнджер, что говорите, как помешанная? Неудивительно, что Поттер от вас в восторге. Чувствует себя в своём уме по сравнению с вами.

— Он хороший! И чтобы вы знали, он даже плакал, когда нашёл тело Драко в той уборной. Вы всегда ненавидели Гарри, но вы должны знать, он…

— Ради бога, не хочу я слушать о достоинствах Гарри Поттера. Наслушался от Дамблдора.

Согласись, мол, Северус, вот юноша, умеющий делать правильный выбор.

— И что? Вы бы сделали это?

— Сделал бы что?

— Убили бы его. Дамблдора.

Почти вижу, как нацеливаю волшебную палочку ему в грудь, как его глаза над краем очков смотрят в мои глаза. Да, мне пришлось бы.

— Нет, — уверенно говорит она. — Вы бы не стали.

— С чего вы взяли?

Я чувствую её пристальный взгляд.

— Просто знаю. Спросите у кого угодно. Я всегда права.

— Нет, вы всего лишь всегда уверены в своей правоте.

— По-моему, мы уже о чём-то таком говорили. — Вздохнув, она вытягивает ноги. Они не длинные, не такие, как у Лили, и всё же выглядят соблазнительно, даже в темноте. — Господи, мне холодно. Интересно, сколько мы уже стоим.

— Вечность.

— Если я окажусь у родителей только днём, им придётся представлять меня своим друзьям и клиентам. На праздники у них всегда гости.

— Они вас стыдятся?! — У меня сердце падает от одного только воспоминания, как она сшибает с ног Антонина Долохова на лужайке перед домом её родителей. — Вы им жизнь спасли, а они…

— Нет-нет, это не стыд, — возражает она. — Это… просто неудобно, вот так. Неудобно для всех, и для меня тоже. Они любят меня, но как им объяснить своим друзьям такую, как я? А им самим нет места в волшебном мире. И не спасала я им жизнь. Если бы не я, им бы вообще не грозила опасность. Нужно было их спрятать, изменить им память… Знаете, я почти сделала это. Выбрала Австралию. Тёплое солнышко, дальние края…

— Значит, они винят вас.

— Да нет же! Они просто… мы отдалились. Они теперь видят во мне колдунью. Я слишком сильно отличаюсь от них. Но именно такой я всегда хотела быть.

— А прозябать помощницей Артура Уизли тоже хотели?

— Вы злой и ехидный, — утомлённо бормочет она.

— Ну и пусть, зато я говорю правду.

— Да уж, для шпиона вы чудовищно честны.

Отвернувшись, она обнимает себя за плечи, будто боится, что может в буквальном смысле рассыпаться. Я впиваюсь взглядом ей в затылок и испытываю искушение прикоснуться к её волосам. Они так густы, что она наверняка и не заметит, если я дотронусь до одной-двух прядей. Пальцы уже у самого локона, но она вдруг глубоко и протяжно вздыхает, и я сжимаю кулак, который, злясь, пихаю в карман куртки.

— Вообще-то родители не ждут меня раньше вечера, — неожиданно говорит она.

Совершенно сбитый с толку, я моргаю.

— Получается, они вас не стыдятся, — говорю я ровным тоном, будто ожидал такого поворота.

Но сердце стучит учащённо. Потому как я начинаю понимать, что она и впрямь могла всё подстроить.

— Так я и не говорила, что они меня стыдятся, — отзывается она, по-прежнему сидя спиной ко мне. — Наоборот, я сказала, что они не стыдятся, а просто это как-то неудобно и…

— Вы сказали… да пошло оно на хер! Что здесь происходит?

Медленно повернувшись, она оказывается со мной лицом к лицу.

— Я шла за вами. От Министерства.

— Но…

— Я увидела, как вы выходите из камина в Атриуме.

— Было шесть утра!

— Я… прихожу рано.

— В выходной.

— Из-за новых маггловских законов в отделе много работы, и…

Она запинается и умолкает.

— Вы понимаете, что лгунья из вас никудышная.

— Ага, звучит не очень правдоподобно, да? — спрашивает она и смеётся неестественно громко. — Просто… к чёрту это. На той неделе я была у Дамблдора. Увидела ваше имя в журнале посещений, видела, что вы приходите рано. По воскресеньям, каждую неделю рано по утрам. Хотя сегодня понедельник, но я подумала, ну то есть предположила, что раз это праздник, возможно… На самом деле я спросила Минерву, какие у вас планы… И тогда подумала… Бывает, мне не спится по ночам, и я часто думаю, как у вас дела, и вы ведь никогда не ответите на письмо, и я решила, что просто… — она теряется, вздыхает. — Я вам кажусь сумасшедшей, да?

— Да, вам самое место в психбольнице, рядом с Дамблдором.

Щёлкают секунды.

— Дамблдор бы над этим посмеялся. Ведь посмеялся бы?

— Откуда мне знать? — желчно бросаю я.

Что-то лязгает, и мы поднимаем головы. Вероятно, сейчас поезд тронется. Каким я увижу мир по ту сторону тёмного тоннеля? Прежним. Но до тех пор возле меня сидит женщина, явно не в себе, зато всё-таки рядом.

— Поезд вы остановили?

— Нет.

Я кошусь на неё. Кажется, она улавливает моё недоверие, потому что добавляет:

— Честно. Я бы варежки захватила, если бы планировала провернуть такое в декабре месяце.

— В январе, — поправляю я.

— Ах да, уже новый год.

И тут меня посещает страшная догадка:

— Я — ваше сраное новогоднее обещание.

— Что? Что? Нет! Честное слово!

— Позвольте мне открыть вам маленький секрет, Грейнджер. Когда вы повторяете слова, вы врёте. Когда вы говорите «честное слово», вы врёте.

— Но я правду говорю! Я не даю новогодних обещаний.

— Вы, любительница составлять списки, и вы не даёте новогодних обещаний?

Я стараюсь вспомнить, какими были её новогодние обещания тогда, во время войны. Но мы не отмечали праздники. Во всяком случае, я не отмечал.

— Хорошо, согласна, я даю обещания. Иногда, при случае. Но не теперь. Я этого не планировала. Думала… думала, что пойду за вами. Мы могли бы поговорить, и я бы убедилась, что у вас всё хорошо. Возможно, вы бы сказали, что идёте к Дамблдору, а я бы попросилась с вами. И вы бы ответили: «Если считаете нужным», а я бы сказала: «Давно у него не была», а вы бы сказали, что потом можно выпить по чашке чая, что, понятное дело, наименее вероятная часть сценария. Но потом сломался поезд, и уже это стало наименее вероятной частью сценария… или наиболее, раз именно так и случилось.

Не могу сосредоточиться на том, что она говорит. Я зациклился на мысли, что всё подстроено нарочно.

— Грейнджер…

— Хватит уже этой херни, называйте меня по имени. Сижу тут дура дурой, а вы всё зовёте меня…

— Послушайте, — перебиваю я, — если это вы намудрили что-то с маггловским поездом, придётся чёрт-те сколько заплатить. Скримджер вам голову оторвёт.

Она нервно смеётся.

— Как мне убедить вас, что я ничего не делала с поездом?! Вот смотрите, если бы это была я, то запустила бы его прямо сейчас! Потому что мне в жизни не было так неловко…

Вагон вздрагивает, поезд шипит, лампы вспыхивают. Я вижу её испуганное лицо, но через миг свет снова гаснет.

— Ох, слава небесам, — выдыхает она.

Я смеюсь. Смеюсь безудержно. Смех получается каркающим, мерзким, но он искренний.

— Ну и кто вам теперь поверит, Грейнджер?

— Клянусь, не я это! Я не при чём! Это — закон подлости, вот что.

— Закон подлости?

— Всё, что может пойти не так…

— Обязательно пойдёт не так, — заканчиваю я за неё. — Да, знаю. Мой отец называл это магией магглов.

— Магия магглов?

— Да, он был в этом особенно одарён, как он говорил.

— Довольно грустно.

— Весельчаком его вряд ли можно было назвать.

— Теперь понятно, в кого вы такой.

— Но именно вы остановили поезд, чтобы…

— Не останавливала! Я просто вас преследовала. Вам этого мало?

Я опять смеюсь.

— Вот видите, кое в чём я преуспела, — тихо говорит она. — Всегда гордилась тем, что только я могу вас иногда смешить.

— Грейнджер, вы рехнулись. Давайте отсюда выбираться.

— Вот что, я же сказала, я не имею к этому отношения. — Она затихает и какое-то время молчит. — Но у меня есть идея.

— Да неужели? И что же это за…

Осознаю, что она вознамерилась сделать, лишь тогда, когда её нос врезается в мой. Чем дольше длится поцелуй, тем он ужаснее. Её и мои передние зубы сталкиваются с клацаньем. У меня на языке не знаю чьи — мои или её — волосы.

Она отстраняется и говорит:

— Ну и хватит на этом.

— Избавились от навязчивой идеи насчёт меня? — Мне почему-то немного обидно. — Да, Грейнджер?

— Нет. Это просто… вроде контр-заклятия против вашей магии магглов.

— Поцелуй? Сказок начитались.

— Нет, не поцелуй. То есть поцелуй, но не в том смысле. Я подумала, что если бы мы оказались в ситуации, когда бы захотели, чтобы поезд продолжал стоять, то закон подлости заставил бы метро снова заработать, потому как…

Совершенно ясно, что она на меня нездорово влияет: такой вот заразный идиотизм. А может, всему виной темнота или холод. Чем бы оно ни было, я позволяю втянуть себя в её наваждение. Мне льстит даже не столько внимание, сколько её вера в то, что мы вообще-то можем получить желаемое.

И опять столкновение носов, зубов. Не знаю, делся ли куда тот не пойми чей локон, но мне плевать. Она тёплая, податливая, настоящая, и чувствую, что…

— Закон подлости, — стонет она мне в губы.

Открываю глаза и вижу собственное отражение, уставившееся на меня из тёмного стекла вагонного окна.

— Дамы и господа, мы наконец снова в пути! — с явным торжеством объявляет по громкоговорителю голос. — С Новым годом, и спасибо за ваше терпение!

— Я же говорила, что я ничего не делала с поездом, — шепчет она под шум ожившего двигателя.

Смотрю на неё. Смотрю на прыщик у неё на подбородке, на крошку сонной слизи в уголке левого глаза. Она тоже смотрит на меня и, значит, сейчас одумается.

— Мне выходить на следующей, — только и слышу я.

Всё верно. В конце концов этот час в тёмном вагоне ничего не может изменить. Я по-прежнему бывший Пожиратель Смерти, мужчина средних лет, лишённый волшебной палочки сквиб, сварливый преподаватель Зельеварения. Годы и годы назад был бы шанс на иную жизнь. Я был бы кем-то иным, более достойным, не тем человечишкой, что тратит свободное время на визиты к сумасшедшему, которому никогда не нравился, не отпускает женщину, которая никогда его не любила, сожалеет об идеях, которые никогда по-настоящему не разделял.

— Вы, наверное, правы, что за нас давно всё решено, — говорит она, услышав, как в громкоговоритель объявляют её остановку, и вставая. — Просто подумала, что новогоднее…

— Грейнджер, — обрываю я, и она бросает на меня полный надежды взгляд. — Я не верю в новогодние обещания.

— Разумеется, не верите. — Её лицо грустнеет.

Да, не верю. Не верю в счастливые финалы и новые начала, придуманные людьми для самоуспокоения.

И всё-таки когда поезд останавливается и открываются двери, когда она уже почти выходит, я не выдерживаю.

— Гермиона, — окликаю я. Мне тоже нравится обманываться, как любому другому человеку. — Полагаю, от одной чашечки чая ничего плохого не случится.