Ножны для клинка (гет)

Нессель то ли пробкой вылетела из сна, то ли пришла в себя после забытья. Она настороженно осматривалась, водя взглядом по балкам потолка и стенам. Слава всему сущему — дома! Вот только не понятно, сколько времени она так провалялась. Очаг давно прогорел, а комната выстыла, но Нессель совсем не замерзла: нашлись те, кто поделился с ней своим теплом.

— Считаешь хозяйку больной на всю голову? — с трудом раздирая запекшийся рот, вслух спросила она кошку, которая шапкой улеглась на ней.

Та в ответ мазанула по лицу Нессель хвостом, словно призывала к молчанию, но было поздно — примостившийся сбоку волк рыкнул, а потом лизнул названную мать по щеке. Эта ласка вдруг пробудила в Нессель воспоминания о недавнем: проводы Курта Гессе до границы охранных чар матери и долгое, слишком долгое возвращение домой. Помнила она об этом лишь урывками.

Провожая Курта, ведьма собрала всю волю в кулак и держалась из последних сил, лишь несколько раз она позволила себе присесть на поваленные деревья, чтобы перевести дух. Но стоило им расстаться, как грудь Нессель так резануло болью, что невозможно было удержать вскрик. Ее тело согнулось, словно у столетней старухи, а ноги мелко-мелко задрожали.

— Это чужая хворь… ей не за что уцепиться во мне. Я — здорова и легко справлюсь с напастью, которую сама взвалила на плечи, — шептала Нессель хриплым, срывающимся голосом.

Поверив самой себе, она постаралась сделать пару шагов. От ее легкой походки не осталось и следа, получалось не лучше, чем у младенца, который только учится ходить. Но цепляясь за ветки деревьев, росших вдоль тропинки, Нессель настырно шла домой, чувствуя, как с каждым шагом чары обмена сжимали тиски. Сердце билось в груди набатным колоколом, воздух стал вязким и застревал в горле, в глазах темнело.

Дальше куски воспоминаний словно всплывали из тяжелой мути на поверхность: она ползет на четвереньках… волк вылизывает ей лицо, приводя в чувство… ее волокут по земле за шкирку, а у Нессель нет сил, чтобы пошевелить рукой или ногой… кошка, прикусывая острыми зубками ухо хозяйки, требует, чтобы та сама открыла дверь…

«Надо же, мое зверье, забыв про вечную кошачье-собачью вражду, спасло меня!»

Нессель хотела погладить своих любимцев, но тут обнаружила, что сжимает в руке кусок пергамента с печатью. Как он, оставленный на столе, оказался здесь? Почему она пришла в себя не в своей комнате, а в еще хранящей запах Курта кровати?

Ответом на все была только ее печальная улыбка, скользнувшая по пересохшим губам. Мама, как всегда, была права: только дашь слабину чувствам, так захлестнут тебя с головой. В любом случае, а в любви особо. Но с глаз долой — из сердца вон! Сейчас Нессель важнее напиться, а для этого ей придется встать, ведь ни волк, ни кошка не смогут принести ковша с водой.

Опираясь на руку, она осторожно села. Кошка все-таки вытянула головную боль, которая сразу после чар обмена стала мучить ведьму. Оставались лишь легкие тошнота и головокружение — мелочь, на которую она найдет управу. Все складывалось лучше, чем Нессель ожидала, даже в груди теперь не болело, а ныло.

Нессель приподнялась с постели и немного постояла. Вдруг станет хуже? Успокоилась и мелкими шажками, придерживаясь за стену, направилась к ведру с водой. Припав к ковшу, она вдруг поняла, что никогда не пробовала ничего более вкусного, чем эта вода.

Теперь нужно разжечь огонь, благо, Нессель предусмотрительно сложила дрова рядом с очагом, но прежде ведьма решила спрятать свое сокровище, которое так и держала зажатым в руке. Кусок пергамента с печатью — индульгенция от инквизитора, следователя первого ранга Курта Гессе.

Дорога до собственной комнаты теперь давалась легче, Нессель даже без труда открыла тяжелую крышку дубового сундука, обитого медной полосой. В нем хранились все богатства женщин ее рода. В основном здесь были вещи прабабушки и бабушки, совсем немного материнских, а вот Нессель впервые прячет здесь свою драгоценность. Зато она ценнее всех колец и серег, платьев и туфель, которые остались от прежних хозяек. Ими они не могли откупиться от преследования Инквизиции. Когда-то прабабушке с дочерью пришлось сбежать из большого города в заштатный, а той уже со своей податься в деревню. Мать Нессель вообще оказалась в лесу, спасаясь от гнева простых крестьян, скорых на расправу над пособницами дьявола.

Последняя из рода ведьм погладила гребень из слоновой кости — дар ее настоящего отца матери. Та не любила рассказывать о своей любви, только предупреждала дочь, что, попав в ее сети, забываешь обо всем, даже о простой осторожности. Нессель тогда пообещала не подпускать к себе такой угрозы, но мать только рассмеялась в ответ:

— Придет время, дорогая, и ты напрочь забудешь о детских зароках. Но твой избранник не будет простым человеком, а твоя дочь станет великой ведьмой.

— Он будет принцем? — наивно мечтала Нессель, которая тогда еще верила в сказки.

— Может и принцем, доченька, — вздыхала мать. — Будущее увидеть просто — понять сложно. Одно знаю точно: твой суженый не прост, а моя внученька будет великой ведьмой.

Рука Нессель сама собой скользнула вглубь сундука и вытащила старинное ручное зеркальце в серебряной оправе. Имя его первой хозяйки уже забыли, но ведьмы из ее рода знали, что увидеть будущее лучше всего в нем. В детстве, смотрясь в это зеркальце, Нессель представляла себя принцессой, но, повзрослев, поняла, что принцы на белых конях по окрестным лесам никогда не проскачут. Ее доля, если повезет, — родить от колдуна, а не простого деревенского парня. Тогда дочь Нессель, соединившая силы двух магических родов, сможет стать сильной ведьмой.

Но сложилось так, что влюбилась Нессель в инквизитора и ради него пошла на все.

Нет, строгое воспитание не позволило бы ей взять и отдаться первому встречному. Но чары обмена требовали соединиться голыми телами. Нессель предупреждала Курта, что все сделает сама, чтобы лежал смирно и не дергался. Слушался он всегда плохо…

Только что теперь думать об этом, сделанного не вернуть, а Курт предложил ей расстаться друзьями. Приключение закончилось, и обычная жизнь возвращала свои права.

Нессель решила рассмотреть болезненные ранки на губах. Да, глубоко растрескалось, такое нужно обязательно смазать бальзамом, который она варила для деревенских. Потянувшись к полке, Нессель боковым взглядом скользнула по зеркальной поверхности, охнула и осела на пол. Ее нимб раздвоился, причем второй сиял чистым белым светом, а это могло означать только одно: она понесла после первого и единственного раза.

Конечно, Нессель испугалась: рожать первый раз в глуши, без чужой помощи не просто, но и обрадовалась, ведь больше не будет жить одна. И тут же ведьма почувствовала небывалый прилив сил. Младенец, еще не рождённый, но уже благодарный за то, как легко его приняла мать, быстро уничтожил все темное, что стянула на себя с Курта Нессель.

— Спасибо, доченька! Вижу твою силу, — разговаривая вслух с зеркальцем, ведьма поднялась с пола и уселась на кровать. — Прости, что твой отец — инквизитор.

Какое-то время Нессель пребывала в задумчивости, а потом продолжила беседу с артефактом:

— Но он не прост. В нем словно живут двое: обычный человек хлебнул отравленного вина, а необычный сразу же закрыл от меня свой нимб, как только узнал о его существовании. И выздоравливал он на редкость быстро после такого-то отравления. Мои умения — одно, но другой, если бы сразу не умер, так долго выкарабкивался с того света и через несколько дней не помыслил бы о службе. А еще он легко принимает прямое знание, что непросто даже ведьме, а для косного сознания простых людей невозможно. Курт — умный и наблюдательный, поэтому понял, что минуту назад я не знала средства, чтобы быстро поднять его на ноги, но вдруг к чему-то прислушалась и… узнала. Что это за инквизитор, который в момент согласился принять от меня чары переноса? Да я дольше раздумывала… Но и это не самое главное, доченька. Без особых усилий он отвел мои мысли. Как я смогла не понять, что он — инквизитор? Не заметить очевидное? Он же сам мне говорил, что состоит в духовном ордене, ненавидит все связанное с магией, да и саму Инквизицию не раз в беседах упоминал. На нем лежат как предсмертное проклятие сильной ведьмы, так и предсмертное благословение святого. А его одежда и амуниция? Куда глядели мои глаза?

Но сейчас они смотрели в старинное зеркальце, поверхность которого слегка затуманилась от дыхания Нессель в стылой комнате. Ведьма осторожно коснулась его пальцем и начала рисовать спираль.

— Ты считаешь, что я должна… — замолкнув на миг, ведьма подобрала более точное слово, в которое облекла мысль нерожденной дочери, — имею право бросить камень в озеро и посмотреть, как расходится волна?

Тяжело вздохнув, Нессель пошла исполнять это желание, потому что никогда ничего не откладывала в долгий ящик.

С самого дна заветного сундука был выужен мешочек, в котором хранилась простая домотканая рубаха. Точнее очень непростая: в ней не было ни одного узелка. Это легко сделать, когда шьешь одежду, но нужно приложить немало сил и умений, чтобы выткать такой кусок холста. Поэтому эту никогда не стиранную рубаху женщины в роду Нессель хранили как особую ценность.

Для начала ей пришлось натаскать и накипятить воды, чтобы как следует вымыться. За один раз искупаться в лохани не удалось, уж очень вымазались волосы и тело Нессель, пока волк волок ее домой по земле. Воду пришлось заменять, чтобы ополаскиваться. Вот только теперь эта работа давалась ведьме легко. Кто бы поверил, что совсем недавно она и шага не могла ступить.

Когда стемнело, Нессель водрузила серебряное зеркальце на свой самодельный алтарь и зажгла несколько свечей. Потом сама, обрядившись в рубаху и распустив волосы, стала на колени и принялась пристально смотреть в зеркальную гладь. Какое-то время ведьма видела свое отражение, но вот оно стало размываться радужным сиянием, оставляя четкими только глаза Нессель. Это был тот момент, когда она могла «бросить камень».

— Судьба, я вплела в наш род нить Курта Гессе. Поведай мне о нем!

Зеркальная поверхность пошла рябью, отражение глаз Нессель исчезло, и ведьма оказалась в межмирье, в вечном сейчас, где нет ни прошлого, ни будущего.

Сияя белизной, перед ее взором простирается толстая веревка, конец которой теряется где-то вдали. Но если приглядеться, то видно, что она сплетена из тонких нитей разного цвета, тянущихся к ней с разных сторон. Однако Нессель нужно лишь последнее вплетение. На миг она замирает, а потом отважно хватает нить черного цвета и словно ныряет в нее, как в омут с обрыва…

* * *

— Мука ты моя… — вздыхает старуха, заплетая косу внучке.

— Мука-а-а? — не понимает малышка, ставя ударение на последнем слоге.

— Мука, мука, — посмеиваясь, соглашается бабушка, но улыбка быстро сползает с ее лица и раздается шипение: — Вот как такой кроткой и послуш-ш-шной жить среди наш-ш-ших? Заклюют же! Беда, что я родила сына, а не дочь. Наперекор мне он пош-ш-шел: взял в жены твою мать. Все беды из-за нее, проклятой, в нее ты уродилась, вот горе мне, такое горе...

В следующем видении уже подросшая внучка ухаживает за заболевшей бабушкой, кормя ее кашей.

— Тьфу, дрянь какая! — фыркает та. — Мне бы винца да мясца.

— Бабуля, так нельзя же тебе, — чуть не плачет внучка. — Печень же у тебя болит, вон как вся пожелтела.

— Мне и жить нельзя, да из-за тебя приходится… дай передохну от этого варева. Лучше поговорим… слушай дальше и запоминай.

— Бабуля, я уже столько раз слышала эту историю, что знаю наизусть…

— Цыц у меня! Перечить вздумала? А коли знаешь — повтори!

— Ты поссорилась со своей матерью и уехала в Кельн. Там вышла замуж и родила сына, — бубнила внучка в ответ давно заученный урок. — В ночь, когда умирала твоя мама, ты почувствовала это, уж больно страшной она тебе приснилась, и кинулась в деревню. Только на похороны ты не успела. Пошла с грудным папой на кладбище и там встретила старуху, о которой в деревне все говорили, что она — ведьма. Та спросила: «Примчалась, как мать жуткой привиделась?» Ты призналась, что так, а она рассмеялась: «Делов-то! Положила бы младенца к себе в кровать… и все»

Бабка растягивает губы в подобии улыбки и гладит трясущейся рукой внучку по голове.

— Умница моя разумница, ты эту историю не забудь — в жизни пригодится…

Уже следующая сцена без внучки. Бабка цепляется скрюченными пальцами за руку сына и молит его, еле ворочая языком:

— Умру я скоро… чую. Буду тяжко… страшно умирать. В забытьи буду звать внучку… не пускай! И свою сердобольную дуру не слушай… не пускай внучку любимую. Дай зарок, а то… прокляну-у-у…

И вот уже та самая внучка, теперь Нессель знает, что это мать Курта Гессе, сидит испуганная среди ночи в кровати.

— Приснится же такое? — шепчет она и перекладывает новорожденного младенца из люльки к себе в постель.

Она не видит, как клубящаяся тьма, которая раньше протягивала свои щупальца к матери, теперь впилась в ее ребенка, старается проникнуть в него, но не может.

Нессель внимательно всматривается во тьму. Сила женская, поэтому новорожденный мальчик ей не по зубам. А зубы-то! Не зубы, а зубища, рядом с которыми волчьи клыки — детская забава. Ведьмы этого рода точно не из целительниц, сплошь чародейки, которым наплевать, какая поднимется волна от брошенных ими камней. Лишь бы утолить свои страсти или заработать звонкую монету…

* * *

В себя Нессель пришла, когда свечи уже догорали. Положив ладони на низ живота, она еще долго покачивалась, потом еле поднялась на затекшие ноги и, сбросив с себя на пол рубаху, голой побрела в свою комнату. Нессель лежала и смотрела в темноту. Сверкнув белым пятном на грудке, кошка запрыгнула к ней в постель и начала лапками уминать себе место на груди хозяйки. Легкое царапание коготков приносило не боль, а облегчение.

— Значит, мать Курта, которая не подходила для черной магии, научили, как сбросить на сына передачу силы чародеек их рода. Очень большой и жуткой. Вот потому так и тянет к нему ведьм, чуют клинок, хранящийся в ножнах. Сам Курт не может воспользоваться женской силой, но она поглотила бы его, не стань он инквизитором. Его путь устлан трупами, но то же было бы, родись он женщиной. Курт борется с этой силой, и я вижу результат. Его нимб уже не черный, как был раньше, а темно-серый, а порой и светло-серый. Дай ему его Бог, чтобы еще побелел! А я приложу все силы, чтобы подготовить мою доченьку к встрече с таким «подарочком» от отца. Пока она сама не станет матерью, эта сила не найдет к ней дороги. Да и Курт точно времени терять не будет: эти ножны могут переточить хранящийся в них клинок. Представляю, как дивились те, кто хотел навредить Курту Гессе, как же с их чарами справился обыкновенный человек. Просто так эту силу не увидеть, но она помогает Курту уцелеть, а характер и опыт позволят ему всегда быть начеку и противостоять чужой магии. Дай Бог, чтобы так же и было впредь!