Копыта взрывопотама (гет)

— Если мимо будет мчаться стая взрывопотамов и все побегут, чтобы броситься им под копыта, — как-то спросил у Тео отец, — ты тоже побежишь?

Его единственный родитель имеет обыкновение задавать риторические вопросы всякий раз, когда не желает озвучивать недовольство в лоб.

— У взрывопотамов нет копыт, пап, — в тот раз Тео пожал плечами, глядя куда-то в пространство за окном. — Я бы не смог броситься под них при всём желании.

Речь шла о выборе дополнительных дисциплин для изучения на третьем курсе. Прискорбно, но знание анатомии магических существ не спасло Тео: состроив пергаменту недовольную мину, он вписал в свой бланк не прорицания, а нумерологию. И не маггловедение, а древние руны.

Традиции чистокровных, всё такое. Нужно знать основы и бла-бла-бла. А иначе так и будешь до старости работать простым министерским клерком, изучающим заколдованные маггловские вещицы в каком-нибудь пыльном отделе. Что-то такое бурчал себе под нос отец, если Тео верно расслышал.

Думать об этом не хочется, если честно. Тео всего тринадцать, и он бы предпочёл развлекаться, глядя на кофейную гущу или разбираясь в том, как ездят автомобили простецов. Но приходится плестись на нумерологию, до начала урока осталось... Ну, что-то около минус пяти минут.

Торопиться нет смысла. Тео никогда не спешит, даже если все остальные уже давно на месте. Даже если вдали слышится топот чьих угодно копыт.

Тео толкает дверь плечом, отчего скрип петель режет устоявшуюся тишину. Класс на секунду замирает, но профессор Вектор — или как там её? — лишь кивает ему на пустое место рядом с Грейнджер в первом ряду.

Плюхнувшись на стул, Тео вытягивает ноги. А Грейнджер сидит, неестественно выпрямившись, и её строгий взгляд — как жалящее заклинание. Слабенькое, но ощутимое, между прочим.

А Тео всем видом показывает, что ему нет до этого дела. Лениво достаёт из сумки новенький учебник, кладёт его на парту, раскрывает на случайной странице и тут же теряет к книге всякий интерес. Его внимание прыгает, как неуловимый пикси: то на солнечный зайчик на стене, то на пятнышко, растёкшееся у чернильницы, то на слишком подробные записи соседки по парте.

Грейнджер пишет стремительно: у её букв упрямый наклон вправо, а вот цифры, напротив, глядят вверх под прямым, идеально выверенным углом. На миг Тео даже жалеет, что пары по древним рунам у Слизерина и Гриффиндора проходят раздельно, а то он бы глянул, как эта девчонка выводит рунические символы.

Готов поспорить: они стоят ещё ровнее, чем её цифры. Ровнее её спины, ровнее вечно поднятой руки, ровнее горизонта, ровнее всяких там часовых стрелок и уж точно ровнее некоторых маршрутов, по которым бегают путаные мысли Тео.

Только когда профессор Вектор произносит заключительные слова и класс оживает с шумом отодвигаемых стульев, Тео замечает, как оплошал. Смотрит на свой учебник, все пятьдесят пять минут торчавший у него перед глазами, и видит: он перевёрнут вверх тормашками.

Быстро пряча книгу в сумку, Тео старается не замечать, как та упрекающе оттягивает его плечо своим весом.

— Спасибо за компанию, — невольно расплываясь в небрежной улыбке, говорит он Грейнджер. Та смотрит на него настороженно. Словно с ней не однокурсник заговорил, а тролль какой-нибудь. Но Тео никакой не тролль, это однозначно, а потому интересуется вдогонку: — Ты сейчас куда?

— В Северную башню, на прорицания, — быстро вылетает ответ.

— У Гриффиндора они уже закончились, я видел расписание. Сейчас прорицания у Слизерина.

Тео видит, как в карих глазах проносятся цифры, расчёты и робкая паника.

— Видимо, я что-то напутала, — бросает Грейнджер и начинает лихорадочно засовывать в и без того переполненную сумку не только учебник по нумерологии, но и томик по древним рунам, и какую-то маггловскую брошюру. Слишком много всего. Слишком. Даже для неё.

Ничего она не напутала, уверен Тео. Она врёт.

* * *

— Одно время, — говорит Тео так, будто сообщает о погоде, — я выпрашивал у отца кота. Но он велел выбрать: либо филин, либо кот. Мол, то и другое — перебор.

На фоне глухого треска горящих в камине поленьев мурчание рыжего кота, что улёгся Тео на колени, кажется почти колыбельной. Подумаешь, кривые лапы и приплюснутая морда с извечно наглым выражением. В их гостиной этот зверь смотрится неплохо, здесь давно не доставало ярких красок. И, возможно, следов шерсти на диване.

Драко фыркает, нарушая устоявшуюся идиллию.

— Ты бы ещё жабу попросил, — раздаётся его брезгливое ворчание. — Жутко старомодно — держать в доме что-то покрытое слизью. А коты и собаки вообще… Маггловская чушь. Вот совы, павлины...

Тут кот перестаёт мурчать и напрягается, будто всё понял и теперь готовится отстоять свою честь.

— Коты независимые, — размышляет Тео больше для себя, чем для Драко. — Вот смотри: я понятия не имею, чей это зверь и что ему от меня нужно. А он тем временем приходит сюда почти каждый вечер с первого дня учёбы. Можно подумать, ему официальные приглашения приходят.

Не столь важно, что за приглашение кот вполне мог принять кусочки жареной курицы, которые Тео теперь припасал для него с каждого ужина. Так, к слову.

— Можешь дать ему имя, — закатывая глаза, предлагает Драко с ленивой снисходительностью. — Например, Монстр. Ему подойдёт.

Кот медленно моргает и вытягивается в струнку. Монстр. Грубо и чересчур очевидно. Совершенно не подходяще.

— Тебе никогда не нравились рыжие, — реагирует Тео, почёсывая кота за ухом. Тот забывает обиды и снова издаёт гортанное урчание. — А этот зверь умнее Грега и Винса, между прочим.

— Пусть умнее, но с такой-то мордой будь он хоть гением… — Драко брезгливо кривит лицо и удаляется, шурша мантией.

Тео проводит рукой по густой рыжей шерсти и решает, что лучше имя для него — Кот.

* * *

Синяки под глазами — верный признак нехватки сна. Тео в этом убеждён. Его собственный отец гордо носил такие, словно Орден Мерлина, в периоды особо напряжённых министерских интриг.

Признак того, что время утекает сквозь пальцы, а ты слишком занят, чтобы его ловить.

Но может ли быть так, что волшебница, у которой этого времени немерено — бездонные запасы, спрятанные в подвеске на шее, — не способна найти пару часиков, чтобы хорошенько выспаться? Эта мысль заставляет Тео замереть с куском тоста на полпути ко рту.

Не все часовые стрелки такие уж прямые, выходит.

Да, Тео раскусил Грейнджер почти сразу. Летом он читал про один чрезвычайно охраняемый артефакт — Маховик времени. И ему почти не потребовалось ни за кем следить, чтобы сложить один плюс один. Так, пару раз подкараулил Грейнджер у кабинета. Так, стащил у неё из сумки расписание. Мелочи.

Ещё тогда, на каникулах, засев в библиотеке, Тео для себя уяснил: нет никакого прока от Маховика, с помощью которого можно перенестись всего на несколько часов назад. Это же смешно: суета для опаздывающих, чтобы подтянуть хвосты. Мелко и практично до тошноты. Вот если бы на год назад. На два. На три... А на четырнадцать?

Тогда Тео смог бы увидеть свою маму. Не на фотографии в отцовском кабинете, где она смотрит куда-то вдаль, мимо объектива, а живую. Услышать её голос, уловить запах её духов. Ещё он мог бы... Мог бы, например... Ну, он бы точно придумал, что ещё посмотреть в том прошлом.

Абсурд, но такие мысли помогают не тонуть в вечной какофонии Большого зала. Звяканье ножей и вилок о фарфор, гул голосов. Сегодня внимание Тео фокусируется на другом конце зала. Он почти слышит тихий скрежет её пера по пергаменту сквозь все эти слои шума. Видит, как её пальцы отодвигают чашку, пока она не отрывает глаз от книги. И над всем этим, словно басовая нота, — размеренное урчание Кота, доносящееся из-под гриффиндорского стола.

Попробуй тут не заметить огненно-рыжую шерсть и горящие жёлтые глаза. И тёмные круги именно под её глазами — да, они видны даже отсюда. Почти как чернильные кляксы на их общей парте. Грейнджер что, перемещается во времени, чтобы успеть устать посильнее? Какой моветон.

Тео откладывает тост — аппетит пропал. Видит, как она бессознательно тянется рукой вниз, всё так же не отрывая взгляда от своего талмуда, и проводит пальцами по рыжей шерсти. В этом жесте есть что-то ужасно простое и нормальное. И оно совершенно не вяжется с этой безумной аферой, которую Грейнджер проворачивает со временем.

Тыквенный сок кажется Тео пресным. Он отворачивается, но образ Грейнджер остаётся где-то на сетчатке, назойливый, как нерешённое уравнение на полях учебника по нумерологии. Надо бы перестать о ней думать, а то что это он... Может, дело в том, что кудри у неё красивые? Или проблема в веснушках на её носу?

Неважно.

Пока Тео идёт к подземельям, мысль вертится в голове, острая и неудобная, как камень в ботинке. У Грейнджер есть ключ от двери, о которой он даже не смел мечтать. И она использует его, чтобы ходить на лишние уроки.

У Тео нет выбора: он с ней разберётся. И дело тут определённо не в дурацких веснушках.

* * *

Сегодня самый короткий день в году, но Тео предпочитает думать, что это ночь самая длинная. Акценты, знаете ли.

До каникул ещё несколько дней, но до конца недели только одна пара по нумерологии, а больше — никаких совместных уроков с Гриффиндором, совсем. Поэтому-то Тео и таскает с собой свёрток. Бумага красная, лента золотая. Безопасно и безлико. У него до ужаса мало сведений о предпочтениях Грейнджер и уж тем более о её любимых цветах, что удручает.

Перед последней в этом году нумерологией Грейнджер выглядит всё такой же уставшей.

— Я написала эссе на двести дюймов вместо заданной сотни, — говорит она без всякой гордости. — Просто… не могла закончить мысль.

Тео кивает, глядя на свой собственный, куда более скромный свиток пергамента. У него вышло что-то вроде девяноста пяти дюймов, если мерить по-честному. Но он решил, что при должном угле измерения и щедром толковании термина «приблизительно», можно дотянуть и до заветной сотни. Он-то закончил мысль, и нехватка пары строчек — это вроде как протест против необходимости измерять знания линейкой.

Коридор после урока почти пуст. Тео замедляет шаг у двери, пропуская вперёд пару рейвенкловцев, и его взгляд машинально находит её — Грейнджер, занимающуюся своим любимым делом: попыткой впихнуть в сумку слишком много книг.

Пальцы Тео нащупывают в кармане мантии аккуратный свёрток. Там набор закладок из обработанной драконьей кожи, каждая зачарована так, что стоит вложить её в книгу — и она находит нужную страницу по названию главы или даже по мысленному образу. Ненужная роскошь, совершенно в его духе. И совершенно не в духе Грейнджер.

Он догоняет её за поворотом, где коридор разветвляется в сторону библиотеки и вниз, в подземелья.

— Грейнджер! — выкрикивает Тео. Довольно громко, кстати.

Она оборачивается, глядя на него с немым вопросом.

— С Рождеством, — говорит он, протягивая подарок. — Мы больше не увидимся в этом году.

Её глаза чуть округляются, в них мелькает нечто вроде шока, а потом — стремительный расчёт. Она судорожно роется в своей бездонной сумке, отодвигая пергаменты и перья, и извлекает оттуда серебристую коробочку, перевязанную зелёной лентой. Прелесть. Они оба не отличаются оригинальностью в выборе цветов.

— С Рождеством, — Грейнджер сопровождает ответ улыбкой — неуверенной, но искренней. Протягивает коробочку ему, почти выхватывая при этом свёрток из его рук.

Секунду они стоят в неловком молчании, каждый сжимая в руках неловкий символ… чего? Интереса? Дружбы? Глупой подростковой симпатии, которой не суждено выйти за пределы этого коридора?

— Спасибо, — одновременно говорят они и, почти не глядя друг на друга, расходятся. Она налево — к свету библиотеки, он направо — во мрак ведущей вниз лестницы.

Оказавшись в своей спальне, Тео снимает зелёный бант. Внутри — складная подставка для книг из тёмного дерева и латуни. Механическая, с регулируемым углом наклона и мягкими силиконовыми — как гласит приложенная инструкция, явно маггловская, — упорами для страниц, чтобы книга не захлопывалась. Удивительно продуманная штуковина. Можно подумать, Грейнджер видела, как он по вечерам сидит с фолиантом, прижимая его коленом или подпирая другими книгами, не заботясь ни об удобстве, ни о сохранности талмудов.

Тео поворачивает подставку в руках, щёлкая латунными застёжками, и не может сдержать улыбку.

А потом замечает на дне коробочки записку: «Имей в виду, Нотт, не рекомендуется ставить на неё книги вверх тормашками».

А он так и не сказал ни слова про Маховик.

С другой стороны, не упомянул и её кудри. Один-один.

* * *

Если бы вместе с письмом о зачислении в Хогвартс Тео пришло оповещение о том, что здесь нужно будет обхаживать флоббер-червей, он бы остался дома.

Урок ухода за магическими существами — гипнотически тоскливое зрелище: ящики с влажным грунтом и розово-коричневые флоббер-черви, которые даже шевелиться ленятся.

Влажная чавкающая тишина изредка прерывается радостными наставлениями Хагрида. Но Тео не слушает полувеликана, как пропускает мимо ушей и недовольный бубнёж Драко.

Он косится на Грейнджер, что сегодня стоит не рядом с Поттером и Уизли. Устроилась чуть поодаль от Тео, копая палкой землю с таким усердием, будто хочет достать до ядра планеты. Плечи её напряжены, а с Рождества в её осанке появилась какая-то тихая грусть. И Тео, наблюдая, как Уизли громко хохочет, а Поттер неуклюже пытается заставить своего червя пошевелиться, тыкая в него палкой, чувствует тёмное желание набить им всем морды. Да, даже червю.

И почему в этом мире для пары ударов в челюсть нужен повод?

Запихивая в пасть своего червя нарезанный лентами салат, Тео смотрит не на склизкую тварь, а на Грейнджер. На то, какая же она крошечная в сравнении с полувеликаном. Щебечет что-то устало, пока Хагрид с энтузиазмом, способным сдвинуть скалу, рассказывает о всей прелести какой-то там очередной твари. То ли соплохвоста, то ли соплежуя, кто его разберёт.

Что угодно на свете интереснее этого.

— Скука эти черви, правда? — бросает Тео между делом, глядя в свою яму, а не на Грейнджер. И уж точно не на её веснушки.

Она вздрагивает, вроде как вынырнув из глубоких мыслей, и поворачивает к нему нахмуренное лицо.

— Если бы кое-кто с твоего факультета не пожаловался на гиппогрифа, учебная программа была бы куда увлекательнее и познавательнее! — выпаливает Грейнджер. Кажется, она злится вовсе не из-за скучных уроков.

— Это был Драко, если я правильно помню, — уточняет Тео спокойно. — К тому же, пусть ты и не интересовалась моим мнением, но знай: я против концепции коллективной ответственности.

— У Клювокрыла скоро суд. Хагрид в отчаянии. В комиссии сидят те, кто считает, что любая тварь опаснее пушистого котёнка — угроза. И я уже устала искать прецеденты... Представляешь, мантикору оправдали из страха! А гиппогриф просто недостаточно страшен, чтобы быть свободным, так что ли?..

— В моей домашней библиотеке найдутся кое-какие архивные материалы, настоящие протоколы. С печатями, со списком свидетелей. Могу попросить отца прислать кое-что.

Тео говорит небрежно, будто предлагает одолжить перо.

— Зачем тебе это? — вырывается у неё.

— У меня есть время, — отвечает он просто. — Флоббер-черви уже как родные, а копаться в пыльных свитках — занятие почти столь же увлекательное. Так что, Грейнджер? Партнёрство на почве отвращения к флоббер-червям и бюрократической несправедливости?

И тут её плечи чуть расслабляются, а уголок губ дёргается. Не улыбка, но что-то вроде облегчения.

Она смотрит на него ещё секунду, потом кивает.

Когда урок заканчивается, Тео вытирает с рук слизь о подол мантии и, не оглядываясь на однокурсников, сворачивает к озеру. Вода сегодня спокойная, свинцовая, а в кармане у него припасён хлеб с завтрака. Тео разламывает булку, и его мысли против воли возвращаются к тонким девичьим пальцам, которые умеют обращаться и с землёй, и с нарезанным салатом, и с нитями времени.

Грейнджер справится со всем на свете, кроме, очевидно, собственного отдыха.

Впрочем, спустя неделю выясняется: суд полувеликан продул, даже её помощь не спасла.

* * *

Тео подкарауливает её у выхода с занятий по древним рунам. Грейнджер одна и выглядит так, словно вот-вот рухнет от усталости.

— Знаешь, есть такой артефакт, благодаря которому можно перемещаться во времени, — бросает он как бы между делом, шагая рядом. Она вздрагивает, будто её ударили. — Здорово было бы иметь такой. Высыпаться.

Она останавливается и поворачивается к нему, не пряча недовольство в глазах.

— Высыпаться? — её голос звучит особенно звонко от возмущения. — Ты бы использовал столь редкий и ценный артефакт, чтобы поспать, Нотт?

— Ну да, — кивает Тео, сохраняя безмятежное выражение лица. Внутри всё замирает в ожидании. — Можно было бы ещё ходить на нумерологию и прорицания одновременно, но сдались мне эти магические шары?

— Так ты… — она не может договорить. Кровь отливает от её лица.

Тео наклоняется чуть ближе, понижая голос до конспиративного шёпота, в котором, впрочем, нет угрозы.

— На твоём месте я шифровался бы лучше, Грейнджер. И, к слову, лучше бы кормил твоего рыжего питомца. Он у меня в подземельях скоро все запасы курицы уничтожит.

Она нервно сглатывает, а её пальцы белеют, сжимая ремень сумки.

— Я не… — начинает она.

Но Тео уже отступает, давая ей пространство.

— До завтра, Грейнджер. Увидимся на нумерологии. Постараюсь в этот раз не опоздать.

* * *

Хогвартс-экспресс покачивается, унося их прочь от замка. Тео сбежал из купе от праздных разговоров и теперь пристально смотрит на мелькающие за окном поля. Хочется что-то понять, только вот что — неясно. Пусть книги его больше не лежат вверх тормашками, а вот мысли — вполне.

В голове крутится ерундовый вопрос: если превратить павлина в диванную подушку, будет ли она помнить о полётах?

Неважно.

Шум шагов и чей-то командный голос заставляют Тео отвлечься. Дверь ближайшего купе открывается, и на пороге оказывается Грейнджер, слегка запыхавшаяся, будто только что отбилась от кого-то. Она прижимает к груди рыжее недовольное существо. Не Уизли, слава Салазару, а Кота.

Они глядят друг на друга молча. Монотонное постукивание колёс заполняет неловкую паузу. И тут Тео замечает: что-то не так. Всё дело в одежде. Зимой Грейнджер носила странное маггловское пальто, но в остальном он видел её исключительно в школьной мантии или хотя бы в форменной блузке с галстуком — всегда застёгнутой на все пуговицы.

А сегодня она... Ну, точно не в мантии. На ней скорее противоположность мантии. Абсолютная. Какой-то мягкий свитер лилового цвета, слишком большой для её хрупких плеч, и простые синие джинсы. Маггловские, само собой. Волосы стянуты косу, хотя несколько упрямых завитков выбились на лоб.

— Ты бы побежала под копыта толпы взрывопотамов, если бы все побежали? — спрашивает Тео, будто его это волнует. Словно он последние пять минут думал только об этом.

— Ну... Зависит от многих факторов. К тому же, строго говоря, у них не копыта, а пальцы, на которых есть... — Грейнджер на секунду задумывается, ищет точное слово в своей внутренней библиотеке, — ороговевшие пластины. Я почти уверена, что это не вполне копыта, Нотт.

— О, — Тео улыбается, словно его не подловили на ошибке, а наоборот, вывели на интересную тропинку, — тебе следовало бы отказаться от ухода за магическими существами, и так всё знаешь. Меньше поводов для махинаций с опасными артефактами.

— Я больше не буду ходить на прорицания, — говорит она так, словно выдаёт большой секрет. — И на маггловедение. Только нумерология и древние руны из предметов на выбор.

— Ты что, весь год ходила ещё и на маггловедение? — в его интонации читается «ты с ума сошла», но Тео этого не произносит. Просто поднимает бровь. Он вообще-то знал про маггловедение — не зря ведь стащил её чудное расписание.

Грейнджер недовольно поджимает губы, не отвечая.

— До встречи в следующем году. На нумерологии, — улыбается Тео, раз уж тишина затянулась.

— Постарайся не опаздывать, Нотт.

Она уходит вперёд по вагону, унося с собой рыжего кота, имени которого Тео так и не узнал.

Он снова смотрит в окно. Список ерунды в голове всё так же роится. Тео размышляет о том, что будет, если смешать зелье для сна и зелье бодрости один к одному? И ещё: что же Грейнджер носит летом вместо школьной формы? И уместно ли будет отправить ей сову?

Ну так, чисто гипотетически.

— Грядущей зимой в Хогвартсе состоится Святочный бал, — сообщил ему отец этим утром, незадолго до того, как они переместились на Кингс-Кросс. — Я рассчитываю на то, что ты выберешь достойную партнёршу и не ударишь в грязь лицом, сын.

Тео никогда и не боялся извозиться в грязи, но теперь отчего-то начал нервничать. Выбрать-то — вопрос пустяковый: всё лето его мысли возвращались к одному и тому же лицу. Он перечитывал отцовские книги по истории магии, тренировал чары в пустом саду, помогал систематизировать фамильную библиотеку — а образ веснушчатой Грейнджер всё упрямо маячил перед глазами.

Необходимо позвать её.

Как бы только успеть? Вокруг неё вечно ошивается толпа гриффиндорцев, и если Дамблдор объявит о бале за сегодняшним ужином, то всё пропало. Кто-то его точно опередит, без шансов. Тео думает об этом всю дорогу до Хогсмида. Пока Драко с Крэббом и Гойлом ищут Поттера, чтобы испортить ему начало учебного года, он один. Ходит по коридору уже третий круг, пока вагон мерно покачивается, а под ногами мягко пружинит ковровая дорожка.

Дальше. Ещё круг. И ещё.

Тео прокручивает в голове варианты, как бы начать диалог. Спросить про лето — банально. Может, тогда про Кубок мира? Грейнджер была там, хоть Тео и не повезло её встретить. Или спросить про новые учебники — это гарантированный способ разговорить её, как и обсуждение нового расписания. К тому же, древние руны в этом году у Слизерина и Гриффиндора совместные. Или лучше сразу упомянуть про бал, ну, как-нибудь вскользь? Но сентябрь только начался, никто ещё не знает о Турнире трёх волшебников, а Тео вовсе не планирует выглядеть идиотом. Наверное, лучше просто поинтересоваться кличкой её кота. Да, неплохой вариант.

Впрочем, Тео уже выглядит идиотом, вышагивая здесь. Переходит из вагона в вагон в пятый или шестой раз — и замирает. Грейнджер здесь: стоит у окна в торце вагона, одна. Кудри лежат на плечах, веснушки на месте, в руках — раскрытая книга, но она не читает, а просто смотрит в окно на проплывающие мимо поля.

Прежде чем он успевает нырнуть обратно за дверь и сделать вид, что он просто шёл мимо, Грейнджер поворачивает голову.

— Нотт?

Ловит его на месте преступления, а он даже не успел толком придумать алиби. Рот открывается раньше, чем мозг успевает отдать приказ, и слова вываливаются наружу, как книги из её переполненной сумки, — кучей, без порядка, без намёка на ту холодную отстранённость, которую он так старательно культивировал весь прошлый год:

— Грейнджер? А где твой кот? Как провела каникулы, ты уже смотрела учебники? А расписание? Ты была на Кубке мира? С тобой всё в порядке, ты не пострадала? — Пауза. Вдох. — Пойдём вместе на бал?

Её глаза на миг округляются от полного замешательства.

— Косолапус в купе с Гарри и Роном, — отвечает она осторожно, словно проверяя, не бредит ли он. — Я прочитала все учебники, как обычно. И это здорово, что у нас будут совместные руны. Кубок мира… Было увлекательно, а когда начался шум, мы… скрылись в лесу. Было страшновато, но с нами всё в порядке. А что за бал, Нотт?

— В Хогвартсе будет Святочный бал, — выпаливает он, игнорируя тот факт, что сейчас сентябрь, а не декабрь, и что она смотрит на него как на безумца и что его сердце колотится где-то в горле. — Пойдём?

— Ничего об этом не слышала.

— Я же только что тебе сказал. Так пойдём? — повторяет он, и в этом повторе нет ни капли той ленивой расслабленности, с которой он обычно разговаривал с ней на нумерологии.

Между ними остаётся только тишина поезда. Только стук колёс. Только её взгляд, в котором смятение медленно, градус за градусом, сменяется любопытством.

— Нотт, — говорит она наконец, и в её голосе прорезается знакомая дотошная основательность. — Ты предлагаешь мне пойти с тобой на бал, который, по твоим словам, состоится через четыре месяца, о котором никто, кроме тебя, не знает, и при этом даже не объяснил, по какому поводу этот бал и почему ты спрашиваешь меня, а не кого-то ещё.

Тео сглатывает: в горле пересохло.

— Потому что я хочу пойти с тобой, Грейнджер, — говорит он просто. — Можешь пока подумать. Наверняка тебе пригласят ещё и… Я не настаиваю, потому что…

— Я бы хотела пойти с тобой, Нотт. Если ты пообещаешь не опаздывать больше на нумерологию. И на руны, кстати, тоже. И ещё… — она подходит на шаг, и Тео ощущает, как её холодные пальцы касаются его шеи — чуть выше воротника, там, где кожа открыта — и поправляют галстук.

— Криво, — говорит она себе под нос и чуть подтягивает узел вверх, ближе к кадыку. — Ты его вечно криво завязываешь.

Тео не дышит. А Грейнджер удовлетворённо улыбается, заключая:

— Теперь нормально.

Она не краснеет и не смущается, как будто ничего особенного не произошло. Как будто поправлять чужой галстук — это самое обычное дело в мире. А Тео вновь сглатывает. Кадык дёргается, натыкаясь на идеально завязанный узел. Тео сам не понимает, отчего его губы растягиваются в улыбке.

— Ты чего? — с подозрением смотрит на него Грейнджер.

— Ничего, — отвечает он. — Просто вспомнил кое-что.

— Что?

— Что нумерология в этом году по расписанию три раза в неделю. А руны — два.

Грейнджер недоверчиво хмыкает, разворачивается и уходит, а Тео решает, что никогда больше не будет даже пытаться завязать галстук ровно. Пусть будет кривой, косой, хоть набекрень. Лишь бы она снова к нему прикоснулась.

И он не опоздает ни на один урок. Ну, если речь о нумерологии и древних рунах.

* * *

«Ежедневный пророк» хрустит в его пальцах так, будто Тео пытается свернуть грифону шею. Он перечитывает абзац в четвёртый раз, пятый и шестой, а слова Риты Скиттер всё пляшут перед глазами:

«Его близкий друг Колин Криви говорит, что Гарри всюду появляется в обществе Гермионы Грейнджер, сногсшибательной магглорождённой красавицы, которая, как и Гарри, одна из самых блестящих студентов школы».

Она не встречается с Поттером. Тео знает это. Он видел их вместе — да, они сидят рядом, да, она поправляет ему очки и закатывает глаза на его идиотские вопросы. Но это не то, совсем не то, абсолютно точно не то.

Но тупоголовая Скиттер пишет иначе, и весь магический мир теперь читает это.

Надо поговорить с Грейнджер. Но что сказать, чтобы не показаться дураком? «Я прочитал в газете, что ты встречаешься с Поттером, это правда?» Звучит жалко, а если кто это ещё и услышит... Перед мысленным взором встаёт Драко, кривящий губы: «Нотт, ты что, запал на гриффиндорскую грязнокровку?»

Ну да, запал. И что?

Ещё и Крам этот. Будто Тео не видит, как тот таращится на Грейнджер в библиотеке. Каждый видит, даже Поттер без очков не упустил бы это.

Тео хватает газету, комкает её в тугой безобразный шар и с размаху швыряет в камин. Огонь жадно лижет бумагу, скручивая его в чёрный корчащийся свиток.

* * *

Коробка, перевязанная бечёвкой, опускается на парту рядом с ним.

— У меня сегодня не день рождения, Грейнджер, — лениво сообщает Тео, изучая коробку так, будто может видеть сквозь картон. Внешне он расслаблен, внутри — натянут, как тетива.

Грейнджер глубоко вдыхает. Потом выдыхает. И решительно развязывает бечёвку.

— Я образовала ассоциацию — Г.А.В.Н.Э., — произносит она по буквам, и в её голосе звучит что-то вроде гордости. — Гражданская Ассоциация Восстановления Независимости Эльфов.

— Звучит ужасно, — честно говорит Тео.

Грейнджер пропускает его слова мимо ушей и протягивает ему один из значков, решительно интересуясь:

— Вступишь? Гарри, Рон и Невилл уже вступили. Тебе тоже обязательно нужно вступить, если, конечно, ты не поддерживаешь концепцию многовекового рабства беззащитных существ.

Тео смотрит на неё: на упрямо сжатые губы, на веснушки, на следы чернил на пальцах и запястьях.

— У нас есть членские взносы, — продолжает она деловито, хотя Тео и сидит молча, будто онемел. — Два сикля. Идут на значки, пергамент, чернила и… Ну, на всякое.

— На всякое, — повторяет Тео, кивая.

— И правила. — Она разворачивает список. — Не пропускать собрания без уважительной причины, например. Не потворствовать угнетению эльфов. У тебя дома есть эльфы, Нотт?

Тео молчит.

— Эльфы? — переспрашивает он, словно не уверен в ответе.

Отвлекая её от темы, он берёт значок с её ладони. Его пальцы на секунду касаются её пальцев — короткое случайное прикосновение, но он чувствует его всем телом.

— Два сикля, — говорит он, доставая галлеон. — И значок нужно носить?

— Желательно. — Она бодро выхватывает значок у него из рук и нацепляет ему на рубашку, у самого сердца. — Для опознавания своих.

— Своих, — повторяет он, пробуя слово на вкус. — Кстати, я тут хотел спросить... Это... Насчёт Поттера...

— Что такое? — Грейнджер смотрит на него с лёгкой тревогой.

Но продолжить Тео не успевает — в класс заходит профессор Вектор.

* * *

Вечером, когда Тео возвращается в гостиную, Драко сверлит его взглядом.

— Что это у тебя? Ты вступил в её банду, — констатирует он.

— Я заплатил взносы, — поправляет он. — Два сикля. Идут на значок, пергамент и чернила. И на всякое.

— Ты идиот, — цедит Драко. — У вас дома как минимум три эльфа.

— Четыре. Как думаешь, я смогу убедить отца их освободить?

— Ты точно идиот.

* * *

Сегодня ещё одна самая длинная ночь в году, и Тео планирует взять от неё всё.

Лестница вверх кажется бесконечной. Тео ходил по ней сотни раз, спускался в Большой зал к завтраку, поднимался в спальню после отбоя. Но сейчас каждый шаг, каждый стук чужих каблучков отдаётся в висках. Он ждёт у подножия лестницы, в толпе нарядных студентов, и чувствует себя нелепо. Мантия — тёмно-зелёная, почти чёрная, с серебряной вышивкой по воротнику — сидит идеально, отец не поскупился на портного. Но внутри всё равно что-то ёкает, переворачивается, ищет опору и не находит.

Где там пропадает Грейнджер? Учила его пунктуальности, а сама...

— Нотт.

Она спускается по лестнице, пока ткань голубого платья струится, облегая тонкую талию, и падает к ногам широкой волной. Рукава — длинные, чуть прозрачные, скрывают запястья, на которых сейчас точно нет чернил, а декольте открывает тонкие ключицы и плечи.

И волосы.

Она уложила волосы.

Грейнджер подходит и смотрит на него сверху вниз — потому что она всё ещё на несколько ступеней выше, а он внизу, и её глаза, карие, с золотистыми крапинками, сейчас кажутся почти медовыми.

— Что-то не так? — спрашивает она тихо.

Тео делает шаг к ней, потом ещё один, и она тоже спускается ближе. Он подходит к подножию лестницы, и теперь они почти одного роста.

— Ты, — говорит он медленно, будто пробуя каждое слово на вкус, — самая красивая девушка на этом балу.

Грейнджер смотрит на него, но ни слова ни говорит.

— Я серьёзно, — добавляет он, потому что она, кажется, не верит. И протягивает руку. — Идём?

Она кладёт свою ладонь в его. Пальцы у неё снова холодные.

— Идём.

Тео сжимает её пальцы чуть крепче и замечает, как замедляется шаг у окружающих, когда они проходят мимо. Как у семикурсника с Рейвенкло, стоящего у колонны, приоткрывается рот. Как какая-то девчонка смотрит на Гермиону с одобрением. Как профессор Флитвик, проходя мимо, улыбается ей тепло, почти по-отечески.

Замечает Тео и то, как вечно хмурый Крам оборачивается им вслед, и в его взгляде — восхищение.

Взгляды скользят, цепляются и задерживаются на них, а шёпот шуршит по углам. Но Тео старается держаться уверенно, а Грейнджер смотрит прямо перед собой, подбородок вздёрнут, спина прямая — та самая стойка, с которой она выходила к доске на нумерологии, с которой говорила: «Я прочитала все учебники, как обычно».

Тео ведёт её к столу, находя два свободных места. Отодвигает стул, ждёт, пока она сядет. Это автоматическое движение, его учили этикету с детства, но сейчас он делает это не потому, что так надо, а потому что Грейнджер заслуживает, чтобы её обслуживали как королеву.

— Что ты улыбаешься? — спрашивает она, разворачивая салфетку.

Тео моргает. Он улыбается?

— Ничего, — говорит он. — Просто… ты нравишься людям.

Она фыркает, привычно, по-грейнджеровски.

— Они смотрят на платье, не на меня.

— Они смотрят на тебя, — возражает Тео, — и не могут поверить, что ты согласилась прийти со мной.

Грейнджер поднимает глаза.

— Не могут поверить, что ты пригласил меня, — говорит она тихо. — А не какую-нибудь…

— Я пригласил не какую-нибудь, ага, — кивает ей Тео.

Когда оркестр начинает играть медленную мелодию и он снова берёт её ладонь в свою, Грейнджер не отдёргивает руку. Тео не лучший танцор — отец нанимал учителей, но он всегда отлынивал, считая вальсы бесполезной тратой времени. Сейчас он жалеет об этом, но старательно считает шаги, боится наступить ей на платье или сбиться. Но, кажется, Грейнджер не замечает его тревог: смотрит куда-то мимо его плеча, на зал, на свечи, на зачарованный потолок, где медленно кружится снег.

— В прошлом году в это время я была в библиотеке. Писала эссе по трансфигурации. Ела холодные тосты, потому что пропустила ужин.

— Звучит как ты.

Тео делает шаг за шагом, обнимая её талию. Круг, ещё круг. Снег на потолке идёт всё гуще. А после танца они выходят на террасу. Грейнджер кутается в накидку, которую он предусмотрительно захватил, и дышит паром в морозный воздух.

— У тебя нос красный, — замечает Тео.

— У тебя тоже.

— Я выгляжу глупо?

— Ты выглядишь… — она ищет слово, — нормально.

И это, видимо, высшая похвала от неё. Тео решает не сообщать, что в лунном свете её веснушки кажутся россыпью мелких звёзд. Просто глазеет, и всё.

— Долго будешь смотреть?

— Столько, сколько позволишь. Сегодня самая длинная ночь, ты знала?

Она краснеет — даже в темноте видно. Сейчас, здесь, в эту самую длинную ночь года, он стоит рядом с ней, а она позволяет ему смотреть на себя, и её пальцы касаются его пальцев.

* * *

Тео сидит в библиотеке за дальним столом, у окна, откуда видно край Запретного леса и клочок бледного неба. Перед ним раскрыт учебник по истории магии, но он не читает уже полчаса. Он репетирует.

«Грейнджер, у меня к тебе предложение», — шепчет он в пустоту, и слова звучат слишком официально, слишком по-деловому.

«Слушай, мы с папой хотели спросить, не хочешь ли ты…» — нет, «хотели» — это ложь. Отец даже не в курсе, не должен узнать до последнего момента.

«Моя семья владеет домом в Корнуолле. Там пусто всё лето. Я подумал, может, ты…» — слишком пафосно. Семейный дом. Он звучит как Драко, предлагающий Панси экскурсию в Малфой-мэнор. Просто смешно.

Тео закрывает учебник, смотрит в окно и думает о том, что до лета осталось всего ничего. А потом два месяца без Хогвартса, без неё. Мысль о том, что Грейнджер уедет к своим маггловским родителям, будет сидеть в уютном доме с центральным отоплением и электричеством, читать книги, а он не увидит её до сентября... Эта мысль делает воздух в библиотеке слишком разрежённым.

— Нотт?

Он вздрагивает. Грейнджер стоит у его стола. В руках — стопка книг до самого подбородка.

— Ты меня вообще слышал? — она смотрит на него с лёгким беспокойством. — Я спросила, не видел ли ты седьмой том «Теории трансфигурации», Гарри опять утащил мой и забыл вернуть, а мне нужно проверить цитату для эссе по…

— Погостишь у меня летом?

Книги с глухим стуком падают на стол. Глаза Грейнджер расширяются.

— Что, прости?

Тео сглатывает. Внутри — липкий страх.

— Лето, — говорит он, и голос звучит на удивление ровно. — Учебный год заканчивается. Ты, наверное, поедешь к родителям. Это хорошо. Они… важны. Но я подумал… — Он собирает слова, как рассыпанные по всему полу бусины. — У нас есть дом в Корнуолле. Не Нотт-холл, там отец, а другой. Маленький. Старый. Там никто не живёт. Сад зарос, но в июне там цветут розы. Белые, их когда-то мама высаживала. И есть пруд с карпами, они глупые, но красивые.

Она смотрит на него не моргая.

— Я подумал, — продолжает Тео, глядя куда-то в область её левого плеча, потому что смотреть в глаза слишком страшно, — может, ты захочешь приехать. На неделю. Или на шесть дней. Можно и на пять, если что. Или на сколько получится, даже на четыре. Там тихо, никто не мешает. Можно читать, или гулять, или просто… не делать ничего.

Пауза.

— Косолапусу понравится, — добавляет он в отчаянии. — Там должны быть мыши.

Он замолкает. Сердце колотится где-то в горле, мешает дышать. А Грейнджер медленно, очень медленно опускается на стул напротив. Её книги так и лежат грудой между ними, неровной стеной из пергамента и кожи.

— Ты приглашаешь меня в гости, — резюмирует она.

— Да.

— В свой семейный дом.

— Это не семейный дом в том смысле, в каком ты думаешь. Там просто… — он запинается, — там никого нет. Только я. Если я приеду.

— Ты хочешь, чтобы я приехала к тебе. Зачем? — спрашивает она прямо.

— Потому что я устал видеть тебя только в Хогвартсе, — говорит он тихо. — Потому что лето длинное, а я не знаю, что будет осенью. Потому что мне надоело ждать сентября, чтобы просто сидеть рядом с тобой на нумерологии и на рунах.

Тео выдыхает — так, будто всё это время не дышал. Да он и правда не дышал, что уж. Да и щеки у него, кажется, слегка теплее обычного.

— Но если я соглашусь, — продолжает она, и в её голосе прорезаются знакомые деловые нотки, — мне нужно будет знать точные даты, адрес, способ перемещения и наличие поблизости библиотеки или хотя бы приличного книжного магазина.

— В Круро есть общественная библиотека для магглов, — говорит Тео. — И я могу взять книги из отцовской.

Грейнджер смотрит на него долго, потом встаёт и собирает свои книги в стопку, сообщая как бы между делом:

— Я буду свободна в августе. Белые розы и карпы — звучит увлекательно. Я люблю белые розы.

И она уходит, прежде чем он успевает что-то сказать.

* * *

В гостиной напротив него сидит Драко. Смотрит на него с кривой усмешкой.

— Ты выглядишь как идиот, — сообщает он.

— Знаю, — отвечает Тео и почему-то улыбается.

Друг морщится, будто съел лимон, говоря:

— Если ты всё же пригласил эту зазнайку на лето, я ничего не хочу знать.

— Я ничего и не говорю.

— Вот и молчи.

* * *

Поезд прибудет через каких-то полчаса, а Тео так и не столкнулся с Грейнджер, сколько ни бродил по вагонам.

После всего, что случилось с Поттером, после смерти Диггори и речи Дамблдора… Тео знает точно: она не приедет. Лето в Корнуолле, розы, пруд с карпами, книги — это было предложение из другого мира. Из мира, где нет Тёмного лорда, нет кладбищ, нет меток, выжженных на предплечьях. Из мира, где сын Пожирателя смерти может пригласить гриффиндорскую отличницу в гости.

Она не приедет и правильно сделает. Посмотрит на него и увидит метку. Не на его руке — на его фамилии. Как много рассказал Поттер о том, кого видел на кладбище?

— Нотт.

Грейнджер стоит перед ним в джинсах и лёгкой рубашке, волосы забраны в небрежный пучок, на плече сумка. Косолапус сидит у ног и сверлит Тео своим немигающим жёлтым взглядом.

Она тоже смотрит на него, не отводя взгляд. А Тео вдруг остро осознаёт, как ужасно выглядит. Не спал толком, мантия мятая, а под глазами, наверное, такие же синяки, как у неё когда-то.

— Ты напишешь? — спрашивает она.

— Напишу, — выдыхает он, и ответ выходит слишком поспешным, даже отчаянным. То, что она готова с ним общаться хотя бы так, по почте, — уже неплохо.

— Мои родители хотят с тобой познакомиться.

— Что? — Тео не понимает.

— Мои родители, — терпеливо повторяет Грейнджер, — встречают меня на вокзале. Я сказала им, что меня пригласили погостить, и они захотели убедиться, что ты... Ну, что тебе можно доверять. — Она замолкает, поправляя лямку сумки. Смотрит куда-то в сторону, и впервые за этот разговор её голос теряет привычную твёрдость. — Им будет спокойнее, если они тебя увидят, Тео.

Тео.

Не Нотт. Тео.

— Ты ведь пригласил меня на каникулы, — продолжает она, и теперь в её голосе проскальзывает что-то снисходительное. Так она разговаривает с Уизли или Поттером, когда те тупят на зельях. Так она разговаривает с ним самим, когда он делает вид, что не понимает очевидного.

— Так ты приедешь? — выдыхает Тео.

— Ты же меня пригласил, — говорит она

И Тео чувствует, как тот холодный тугой узел, затянувшийся после новостей с кладбища, — тает, рассыпается, исчезает.

— Точно, — кивает он невпопад. — Я пригласил. Э-эм. Родители, да? Как мне себя вести? Что лучше сказать? Чего не говорить?

Она чуть склоняет голову, и в её глазах мелькает улыбка.

— Просто поздоровайся с ними, Тео. И не говори ни слова о смертельной опасности в школе. И о смертельной опасности за её пределами тоже.

— Я не буду упоминать о той кусачей книге у нас в библиотеке, да? — выпаливает он. — И о пауках в Запретном лесу. И о… ну, обо всём остальном. Может, рассказать про флоббер-червей? Это безопасно.

— Верно, это безопасно. Придерживайся их.

— Флоббер-черви, — повторяет Тео. — Понял.

— И скажи, что будешь рад принять меня в гостях в августе, — добавляет она.

Тео делает вдох. Выдох.

— Я буду рад, — говорит он уверенно. — Очень рад. Невероятно рад. Если бы ты знала, как я рад, ты бы…

— Нотт.

— Да?

— Скажи об этом не мне, а моим родителям.

Поезд прибывает в Лондон, а Тео ощущает, как щёки горят. Грейнджер ловко выскакивает из вагона и идёт к барьеру, Косолапус трусит следом. А Тео стоит: сумка давит на плечо, сердце колотится где-то в горле.

Она оборачивается.

— Ты идёшь или так и будешь стоять столбом?

Он идёт, конечно. Хотя в этот миг впервые в жизни не уверен, что не расшибётся о барьер. Но всё обходится, маггловский вокзал встречает их гулом: люди с чемоданами, люди с газетами, люди с детьми. Никто не носит мантий и не держит сов на плечах. А Грейнджер ведёт его через толпу уверенно.

— Вон они, — кричит она сквозь шум и ускоряет шаг. — Мам, пап... Это Тео. Теодор Нотт. Я вам о нём рассказывала.

Три пары глаз смотрят на него, и Тео чувствует себя экспонатом в музее или подсудимым на слушании. Скорее второе.

— Здравствуйте, — говорит он. Голос не дрожит — уже хорошо. — Я… Тео. Мы в школе изучаем флоббер-червей, и я очень рад пригласить их к себе на каникулы. То есть пригласить Гермиону на каникулы. То есть… Я рад познакомиться с вами.

Он всё напутал, но никто словно ничего и не заметил. Мистер Грейнджер смотрит на него спокойно, изучающе, с профессиональным интересом, будто перед ним сложный пациент.

— Гермиона много о вас рассказывала, — говорит он. — Вы учитесь вместе на нумерологии.

— Да, сэр. Мы сидим за одной партой. И на древних рунах тоже.

— Она говорит, вы никогда не опаздываете.

Тео моргает. Не знает, что на это ответить, пока миссис Грейнджер смотрит на него. В её взгляде нет враждебности, но есть что-то пронзительное. Она видит его насквозь, Тео уверен. Видит его мантию, его манеры. Рассказала ли Грейнджер о его отце? О том, что одного из студентов убили? Очевидно, ни слова.

— Я не опаздываю на древние руны и на нумерологию, — честно отвечает Тео.

— Славно, — формально кивает мистер Грейнджер. — Что ж, мы доверим вам нашу Гермиону. Не подведите.

— Не подведу, — выпаливает он.

Грейнджер приедет. В августе. К нему.

* * *

Арты к главе:

https://t.me/foxita_ff/82 (поезд)

https://t.me/foxita_ff/83 (бал)

Дома настолько тихо, что слышно, как за окном ветер перебирает листья плюща, как где-то внизу скрипит половица. И как дышит Грейнджер — ровно, неторопливо, правильно. Она не ошибается даже в таких основополагающих вещах, как вдохи и выдохи.

Тео лежит на спине и смотрит в потолок: старый такой, с лепниной в виде цветов по углам. В детстве он любил разглядывать её, а сейчас хочет смотреть только на Грейнджер и на её разметавшиеся по подушке кудри. Как раз несколько завитков касаются его плеча, это ведь неспроста?

Они не разговаривают уже минут десять. Просто лежат. Вдвоём. В его комнате. На его кровати. И смотрят на лепнину, словно это какое-то произведение искусства.

Ох, Салазар.

Их руки лежат рядом на покрывале, почти соприкасаясь, а Тео боится дышать слишком громко. Расстояние — в полмизинца, в дюйм, в ничто. Он даже чувствует тепло её кожи, а может, просто внушил себе это — лишь бы придать вечеру значимости.

Он вполне мог бы пошевелиться. Сдвинуться чуть-чуть. Пересечь эту границу.

Но нет: пусть будет так. Пусть это почти-касание длится вечность.

Солнце уже село, но небо за окном ещё светится глубоким синим. В комнате полумрак, только настольная лампа у кровати бросает тусклый жёлтый круг на пол.

— Знаешь, родители прочитали мне лекцию о контрацепции перед тем, как я сюда отправилась, — говорит Грейнджер. Её голос в тишине звучит неожиданно громко.

— Оу, — выдаёт Тео единственное, что приходит в голову.

— Оу, — кивает Грейнджер. — Так неловко, ты не представляешь. Но мама была очень настойчива. А папа даже покраснел, хотя он вообще никогда не краснеет. И они оба сидели передо мной и говорили про… Ну, про всё это.

— Про всё это, — эхом повторяет Тео.

— Да. Про ответственность. Про то, что если я решу… ну, ты понимаешь. Что нужно думать заранее. Что это нормально — обсуждать такие вещи. И что они мне доверяют, но хотят, чтобы я была в безопасности и чтобы я ни с чем не спешила.

Грейнджер замолкает, а Тео всё смотрит на её профиль в полумраке — на веснушки, которые летом стали ярче, на длинные подкрученные ресницы и отчего-то чуть припухшие губы.

А, понятно отчего: она кусает нижнюю. Нервничает, наверное.

— Я сообщила им, что мы не встречаемся, — добавляет Грейнджер тихо, пока сердце Тео колотится где-то в горле.

— А могли бы и встречаться, — говорит он хрипло. Потом сглатывает и пробует снова: — Могли бы, как ты считаешь? Я думаю, это было бы совершенно уместно. Абсолютно нормально. Полностью в рамках приличий. В пределах разумного. Соответствовало бы всем социальным нормам, которые я, признаться, никогда толком не понимал, но ради тебя готов изучить.

Тео замолкает, потому что слова кончились, а воздух — тем более.

Грейнджер рядом с ним тихо фыркает, потом ещё раз, а затем и вовсе начинает смеяться, уткнувшись лицом в подушку.

— Ты сейчас перечислил все возможные синонимы слова «нормально», — говорит она сквозь смех.

— Просто... — Тео мучительно краснеет, радуясь маскирующей это темноте. — Я хотел сказать, если ты захочешь.... То есть если мы оба захотим. Встречаться. Это было бы...

— Уместно, — подсказывает Грейнджер.

— Да.

— Нормально.

— Именно.

— Абсолютно.

— Перестань, — жалобно просит Тео. — Так что ты думаешь?

Не смотрит на неё — боится. Смотрит в потолок, на цветущую лепнину. И ждёт. Тишина длится вечность, а потом Грейнджер поворачивает голову.

— Даже не знаю, — тянет она медленно, чуть улыбаясь. — Если бы ты предложил встречаться…

Тео перебивает:

— А я и предлагаю, — слова вылетают стремительно. Громко, отчётливо, в эту тихую комнату, в этот вечер, в эту наступающую ночь.

Когда он поворачивает голову, их взгляды пересекаются. В её карих глазах — сладкий мёд и звёзды. И блики. И тысячи маленьких огней. И ещё что-то вроде огня или лавы, чуть-чуть. Знать бы, откуда это всё там взялось.

— Тогда, — говорит она звонко, — мы могли бы.

— Могли бы? — он переспрашивает, как будто не расслышал.

Идиот.

— Мы можем встречаться, Тео, — подтверждает она. И улыбается так, словно не он только что полностью дискредитировал себя как потенциального бойфренда.

Из лёгких выходит весь воздух, который он задерживал, кажется, с самого третьего курса. Их руки всё ещё лежат на покрывале. Всё ещё не касаются. И Тео делает то, что хотел сделать последние десять минут. Последние два года. Или всю жизнь.

Он сдвигает руку. На дюйм. Его мизинец касается её мизинца.

Тёплая кожа, тонкие пальцы и чуть заметный ответ — она не отдёргивает, не убирает ладонь, а позволяет этому касанию случиться.

— Контрацепция, — бормочет Тео через минуту. — Твоя мама… она права. Надо подумать.

Грейнджер снова фыркает.

— Ты серьёзно сейчас?

— В смысле, — Тео снова смотрит в потолок, на цветы, и чувствует, как его уши горят, — мы же теперь встречаемся. Я должен быть ответственным. Ты сама сказала.

— Я повторила, что мама говорила.

— Твоя мама — умная женщина.

Их мизинцы по-прежнему соприкасаются. Тепло разливается по всей руке, по всему телу и доходит как будто до самой души. Тео слышит всё: как за окном кричит птица, как где-то в пруду плещется карп, как ветер шумит в белых розах.

— Завтра, — говорит Гермиона, — покажешь мне библиотеку?

— Покажу.

— И пруд с карпами.

— Обязательно.

— И сад. Ты обещал розы.

— Всё покажу, — Тео кивает.

А пальцы Грейнджер чуть шевелятся, и вот уже не только мизинцы — теперь их руки лежат рядом, касаясь всей длиной, от самых плеч.

Тео закрывает глаза. Думает о том, что завтра покажет ей всё: библиотеку, пруд, сад и все самые любимые книги. Послезавтра — ещё что-нибудь. А послепослезавтра — всё остальное.

Правда, тогда у него не останется ничего на послепослепослезавтра. Ну ничего, время есть, он что-нибудь придумает.

— Тео, — шепчет Грейнджер.

— М-м?

— Спасибо, что пригласил меня. Я рада быть здесь.

Он открывает глаза и поворачивает голову, говоря:

— Я тоже. Очень рад. Невероятно рад. Я...

Пальцы Грейнджер сжимают его пальцы, и Тео почти уверен, что он на небесах. На облачке, или как там пишут в маггловских религиозных сказках. Уточнил бы у Грейнджер, но лучше в другой раз. Ни к чему ей сейчас знать, что рядом с ней Тео чувствует себя так, словно попал в выдуманный рай.

— Покажешь мне гостевую спальню? — её голос чуть отрезвляет.

Тео моргает.

Логично. Конечно. Она же здесь гостья, у неё есть своя комната. Вторая дверь по коридору направо. Виспи постелила свежее бельё, поставила на тумбочку графин с водой и даже нашла вазочку для цветов, куда Тео собственноручно поставил охапку белых роз. Её любимых.

Он всё подготовил. Как ответственный хозяин. А теперь она просит отвести её туда.

Но внутри что-то ёкает, падает вниз и разбивается на тысячи маленьких осколков. Глупо. Глупо, Тео. Конечно, Грейнджер не останется здесь до утра, они ведь только начали встречаться. Целых пятнадцать минут назад или около того.

— Да, — кивок. — Конечно. Пойдём.

Он отпускает её руку. Пальцы не хотят разжиматься, но он заставляет их.

— Проводишь?

— Ага. Я останусь, — говорит он вдруг. И сам пугается своих слов. — То есть наоборот: не останусь, а… провожу и уйду. Конечно. Я просто…

— Тео.

— М?

— Дыши, — Грейнджер гладит его по щеке, и райские облака снова становятся ближе.

Он выдыхает. Вдыхает. И опять.

Как в воду глядел: эта девушка знает толк в основополагающих вещах.

* * *

Сад утопает в белом, а на Грейнджер тот же белый сарафан, в котором она вчера лежала с ним на кровати. С тонкими бретельками.

Да она сама как роза, чего уж.

И как такая девушка согласилась погостить у него? У обладателя фамилии Нотт, у сына Пожирателя смерти.

Ладно, Тео подумает об этом в другой раз.

Они вышли прогуляться сразу после завтрака, минут двадцать назад, и всё это время Тео стоит на дорожке, выложенной старым камнем, и смотрит, как Грейнджер медленно идёт между кустами. Те выше человеческого роста, старые, разросшиеся, усыпанные цветами так густо, что зелени почти не видно. Они цветут здесь всегда. Тео помнит их с самого детства: зимой, когда сад заносит снегом, розы продолжают цвести — белое на белом.

Магический сорт. Отец говорит, таких больше нигде нет. И Тео верит.

— Ты рассказывал, их высаживала твоя мать? — спрашивает Грейнджер, не оборачиваясь.

Она проводит пальцами по лепесткам осторожно, будто боится повредить. А Тео подходит ближе, останавливаясь в шаге от неё.

— Да.

Она ждёт продолжения: это слышится в её молчании.

— Мамы нет уже больше десяти лет, — добавляет он тихо. — А розы всё цветут.

— Она была сильной волшебницей, — заключает Грейнджер.

Верно.

Тео кивает.

— Отец так говорит, а я плохо её помню. — Он проводит рукой по ближайшему кусту, срывает один цветок и крутит бутон в пальцах. — Мама любила этот дом. И я тоже часто тут бывал в детстве.

Тео обводит взглядом сад. Старые яблони в дальнем углу, пруд, в котором лениво шевелятся карпы, да каменная скамья, где он в детстве читал книги, спрятавшись от родительского внимания. В этом доме из года в год не меняется ничего.

Только вот рыжих полукниззлов с приплюснутой мордой и немигающими жёлтыми глазами до недавнего времени тут не было. Впрочем, пусть лазает по деревьям, это мелкая плата за такую гостью.

— Тут тихо, — добавляет Тео. — Только один эльф следит за бытом. Остальное — само собой.

— Эльф? — Грейнджер вскидывает голову, и в её голосе прорезается настороженный интерес. — У вас есть домовой эльф?

Тео застывает: он узнаёт этот тон. Это тон «а ну-ка, Нотт, расскажи мне про условия содержания своего домашнего эльфа, и горе тебе, если что-то не так, исключу тебя из своей гражданской ассоциации без возможности подачи апелляции».

— Один, — начинает он осторожно. В этом доме и правда один, ещё три в Нотт-мэноре, но этого он ей точно не расскажет. Не сейчас. — Её зовут Виспи. Она старая, очень старая, ещё мою бабушку помнит. — Тео вздыхает. Всё равно не вышло бы скрыть: кто-то же должен готовить им еду посложнее сегодняшних утренних тостов. — Я просил отца освободить её, честно.

— И?

— И он сказал, что это её выбор. Что она не хочет свободы. — Тео смотрит на розу в своей руке, на белые лепестки, почти прозрачные на свету. И продолжает: — Виспи очень боится одежды: если оставить старую мантию в кресле, она будет обходить его за милю. Один раз я забыл носок под ванной — так она не заходила туда три дня, пока домовик из соседнего поместья не пришёл и не убрал.

Тео поднимает глаза на Грейнджер, которая молчит слишком долго. Смотрит на него строго, но это совсем не портит её вид в этом чудном сарафане. Вывод прост: тонкие бретельки на изящных плечах могут сгладить любую ситуацию.

— Я не вру, она правда боится. Для Виспи одежда — знак того, что её выгнали и что она никому не нужна.

Грейнджер всё ещё молчит. Её лицо — хмурое, как всегда, когда речь заходит о сложных и принципиальных для неё вещах.

— Я пытался, — продолжает Тео, — говорил с отцом, предлагал переселить её куда-нибудь, где она будет свободна и при этом защищена. Но она не хочет уходить, потому что верит: этот дом — её дом. А мы — её семья.

— И ты тоже в это веришь?

— Я верю тому, что вижу, — говорит он. — Виспи улыбается и поёт, когда готовит. Она гладит мою мантию по вечерам, даже если я прошу этого не делать. И когда я приезжаю на каникулы, она встречает меня в прихожей и плачет от радости. Знаю, держать домовиков — это… неправильно. Знаю, что Добби хотел свободы. И он её получил, я рад за него. Но Виспи…

— Виспи другая, — заканчивает за него Грейнджер.

— Виспи другая, — кивает Тео.

Она подходит ближе и кладёт руку ему на плечо.

— Я не осуждаю тебя, Тео. Ты не можешь отвечать за весь магический мир. И за всех эльфов тоже. Ты можешь только делать то, что считаешь правильным, в тех обстоятельствах, в которых оказался.

Они стоят в саду, среди белых роз, и её рука лежит на его плече. Тёплая. Прямо как вчера вечером.

— Хочешь познакомиться с Виспи? — спрашивает Тео.

В глазах Грейнджер — любопытство и осторожность.

— Она не испугается?

— Она будет счастлива. Она обожает гостей, а здесь их почти не бывает, разве что я приезжаю на каникулы.

— Тогда давай. Познакомимся с твоей Виспи.

Они идут по дорожке к дому, и белые розы тянутся за ними, касаясь сарафана Грейнджер и цепляясь за брюки Тео.

— Тео.

— М-м?

— Спасибо. Что рассказал.

Он смотрит на её блестящие на солнце кудри, на веснушки и на глаза, в которых сейчас нет ни капли той усталости, которую он видел в Хогвартсе.

— Ты теперь моя девушка, — говорит он просто. — Я буду рассказывать тебе всё.

Она улыбается и берёт его за руку.

— Ты можешь оставить себе пару секретов, если что. Но не больше.

* * *

Пруд в саду старый, замшелый, с водой тёмной от ила и времени. Карпы в нём живут с тех пор, как Тео себя помнит, — золотые, красные, пятнистые, толстые и ленивые. Всплывают к поверхности, только когда кто-то стоит на мостках, и разевают рты, требуя хлеба, хотя и без того сыты.

Тео сидит на деревянном пирсе, свесив ноги в воду, и смотрит, как один из карпов — огромный, оранжево-белый, с дурацкими усами — тычется носом в его щиколотку.

Скользко. Щекотно.

— Они тебя любят, — замечает Грейнджер.

Она стоит на мостке рядом, босиком, как и Тео. Кудри струятся по плечам, хотя несколько мокрых прядей прилипли к вискам.

Вообще-то она только что купалась.

Ну, если это можно так назвать.

Вода в пруду прохладная даже в самый жаркий день, но она всё равно полезла. Сначала по щиколотку, потом по колено, а затем взвизгнула, когда карп ткнулся ей в ногу, и плюхнулась, распугав всю рыбу. Тео смотрел с мостков и улыбался. Как дурак, ну правда. Грейнджер вообще так себе влияет на его умственные способности.

А как тут соображать, если она стоит перед ним и поправляет волосы, пока вода стекает по её плечам, по тонким бретелькам мокрого платья, по рукам и пальцам? Платье облепило её, став почти прозрачным, и Тео старается смотреть куда угодно, только не на неё.

Но как же повезло, что оно белое.

— Они не меня любят, — возражает он. — Они любят хлеб.

Грейнджер смеётся. Садится рядом и тоже свешивает ноги в воду, прикрывая грудь руками. А жаль. Её ступни белые, почти светятся в тёмной воде. Карпы немедленно подплывают к ней и кружат рядом.

— Ой, — она дёргает ногой, — щекотно!

— Привыкай. Они теперь твои.

— Мои?

— Ты искупалась в их пруду, а значит, принята в стаю. Это очень почётно — карпы помнят своих. Вон тот, с пятном на боку, живёт здесь двадцать три года. Он старше нас с тобой.

— Двадцать три года в одном пруду, — задумчиво говорит Гермиона. — Это же целая жизнь.

— Карпья жизнь, — соглашается Тео. — Но, судя по морде, он доволен.

Они сидят рядом, свесив ноги в тёмную воду, и карпы трутся об их щиколотки, требуя внимания и хлеба.

— Знаешь, — говорит Грейнджер, — я никогда раньше не купалась в пруду. У моих родителей дом с садом, но там только газон и цветы. И вообще, в маггловских прудах купаться нельзя. Там тина, бактерии и утки.

— Утки — это опасно?

— Они щиплются. А здесь, — продолжает она, — здесь можно. Вода чистая. Карпы добрые. И даже тина какая-то… правильная.

— Магическая тина, — важно кивает Тео.

На что Грейнджер пихает его плечом.

— Не смейся.

— Я серьёзно. В этой тине живут магические микроорганизмы. Они питаются сомнениями и производят уверенность.

— Тео.

— Что?

— Ты несёшь чушь.

— Спроси у карпов, они подтвердят.

Грейнджер смотрит на карпов, карпы смотрят на неё. Огромный оранжево-белый, тот самый, который старше Тео, разевает рот и тычется в её ногу.

— Он согласен, — смеётся Грейнджер.

— Говорю же.

Повисает тишина — хорошая, тёплая, как этот вечер. Карпы плещутся, гоняясь друг за другом, а из дома доносится слабый запах ужина — Виспи готовит что-то вкусное.

— Спасибо, что пригласил.

Тео поворачивает голову.

— Ты уже говорила. Вчера.

— И спасибо, что показал мне всё это. Что… — она замолкает, ища слова. — Что просто есть.

— Я всегда буду, — говорит он просто.

Грейнджер чуть улыбается, одними уголками губ. Потом отводит взгляд, смотря на карпов.

— Тот, с пятном, — говорит она. — Ему правда двадцать три года? И он всё это время живёт здесь?

— Да. Сначала с другими карпами, потом один, потом снова с другими. Они меняются, а он остаётся.

— Как ты, — тихо говорит она.

Тео замирает.

— Как я?

Она пожимает плечом, не глядя на него.

— Ты тоже остаёшься. Этот дом, этот сад, этот пруд — они часть тебя. Ты всегда сюда возвращаешься. Даже когда в Хогвартсе всё… сложно.

Тео смотрит на неё, долго и пристально.

— Теперь я буду возвращаться сюда не один.

Она поворачивает голову, встречая его взгляд.

— Правда?

— Правда.

Их лица близко. Очень близко. Он чувствует запах воды, тины и её — какой-то особенный, только ей присущий. Но тут карп с пятном снова тычется в ногу Грейнджер, она вздрагивает, и момент немного смазывается.

— Он меня преследует, — улыбается она.

— Он тебя одобряет. Это важно — получить одобрение старшего карпа.

— И что теперь? Будем советоваться с ним перед важными решениями?

— Обязательно. Он мудр. Прожил двадцать три года в пруду — это тебе не шутки.

Грейнджер запрокидывает голову, и её смех разлетается над водой, пугая мелких карпов, но большой, с пятном, только довольно шевелит усами. А Тео смотрит на неё и думает, что это, наверное, самый лучший вечер в его жизни.

— Хочешь искупаться? — спрашивает он.

— Сейчас?

— Почему нет? Солнце садится, вода тёплая, карпы ждут. Составим им компанию?

Грейнджер встаёт и поправляет мокрое платье, которое всё равно не спасти.

— Тогда догоняй.

И прыгает в воду. Брызги летят во все стороны. Карпы разбегаются кто куда, большой с пятном возмущённо бьёт хвостом. Вода смыкается над ней, а потом она выныривает, фыркает, отбрасывает с лица мокрые волосы.

— Холодно! — кричит она. — Очень холодно!

Тео прыгает следом и выныривает рядом с ней. Грейнджер плещет в него водой: он закрывается рукой, но поздно — мокрый уже по уши.

— Ты дурак, Нотт, — говорит она, но глаза сияют.

— Твоя вина. Ты меня заразила.

— Чем это?

— Авантюризмом. Смелостью. И желанием прыгать в пруды на закате.

Вода вокруг них тёмная, но её лицо освещено последними лучами солнца.

— Это плохо? — спрашивает она тихо.

— Это лучшее, что со мной было.

Она подплывает ближе, так, что их лица разделяет какая-то пара дюймов.

— Тот карп на нас смотрит, — сообщает Грейнджер.

Тео поворачивает голову. Огромный оранжево-белый с пятном торчит из воды в паре шагов и внимательно наблюдает за ними.

— Ему интересно, — говорит Тео. — Он никогда не видел, чтобы в его пруду влюблялись.

— Мы влюбляемся?

— А ты как думаешь?

Она смотрит на него долго. Очень долго. А потом кивает:

— Думаю, да.

Наклоняясь, Тео целует её. Вода вокруг них, кажется, согрелась, а карп одобрительно шевелит усами.

* * *

Они лежат на кровати: как вчера, как позавчера, как всю эту бесконечную неделю. Тео на спине, руки за головой, смотрит в потолок. Грейнджер рядом, на боку, подперев щеку рукой, смотрит на него.

За окном — ночь. Тишина стоит такая, что вроде бы слышно, как в саду осыпаются лепестки роз. Но это только кажется, наверное.

— Гарри рассказывал, что на кладбище был твой отец, — шепчет Грейнджер. Голос ровный: как-никак она констатирует факт, который знает уже несколько недель, но только сейчас решается произнести вслух.

— Был, — говорит он и кивает. Один раз. Коротко.

— Почему?

Тео молчит так долго, что ветер за окном успевает стихнуть, а луна — сдвинуться по небу минимум на дюйм. Смотрит в потолок, на лепнину в виде цветов. В детстве он думал, что их можно оживить одним взмахом палочки. А может, и правда можно, не проверял же.

— Если бы не пришёл, — отвечает он наконец, — то кого-то из нас могли бы убить. Меня или отца.

Грейнджер не двигается и не отводит взгляд, разве что дыхание становится чуть глубже.

— Объясни, — просит она. Почти приказывает даже, но Тео и не против.

Он закрывает глаза.

— Тёмный Лорд призвал своих. Всех, кто носит метку. Мой отец носит. Ему приказали — и он пошёл. Это не был выбор.

— Разве он не мог отказаться?

— Мог, — соглашается Тео. — И тогда его убили бы на за неповиновение. А потом, возможно, пришли бы за мной. Чтобы показать остальным: никто не смеет ослушаться.

Он открывает глаза и снова смотрит в потолок: лепестки и листья собраны в узоры. Такое излишество, тьфу.

— Папа пошёл, чтобы защитить меня. Чтобы Тёмный Лорд не обратил на меня внимания. Чтобы я остался в стороне.

— В стороне, — эхом повторяет Грейнджер.

— Да. Я не ношу метку, потому что мне ещё нет семнадцати. Отец сделал всё, чтобы меня не трогали. Чтобы я мог… — он замолкает, ищет слова. — Чтобы я мог выбирать сам.

Её рука ложится на его грудь.

— Ты не он, — говорит она тихо.

— Я знаю.

— Ты не в ответе за его выборы.

— Я знаю.

— Но ты боишься, что я буду тебя судить.

— Боюсь, — признаётся Тео. — Каждый день.

Приподнявшись на локте, Грейнджер нависает над ним. Её волосы падают ему на лицо и щекочут похлеще карпов.

Куда приятнее карпов.

— Слушай меня, Теодор Нотт. Я не сужу тебя за твоего отца. Я не сужу тебя за его выборы. Я не сужу тебя за метку, которой у тебя нет, и за поступки, которых ты не совершал. — Она проводит пальцем по его скуле и по линии подбородка. — Ты тот, кто узнал мою тайну на третьем курсе и никому не разболтал. Ты тот, кто подкармливал Косолапуса, когда я валилась с ног от усталости. Ты тот, кто пригласил меня на бал первым. Тот, кто познакомился с моими родителями и не сбежал. Тот, кто пригласил меня сюда, показал мне розы, карпов и свою Виспи.

Она наклоняется ниже: их лица в дюйме друг от друга.

— Показал, — эхом реагирует Тео.

— Ты — это ты, — шепчет Грейнджер. — И я выбрала тебя. Не твоего отца, не твою семью. Тебя.

— Гермиона…

— Что?

— Я тебя люблю.

Слова вылетают раньше, чем он успевает их остановить. Глупые, неловкие, слишком прямые. Он не планировал, не готовился и уж точно не репетировал, как то приглашение на бал.

А стоило бы.

— Я знаю, — Грейнджер улыбается.

— Знаешь?

— Дурак. Ну конечно, знаю. — Она целует его — невесомо, едва касаясь. И шепчет в его губы: — Я тоже тебя люблю. Тоже.

За окном — ночь. В саду — белые розы. В пруду — глупые карпы, которым нет дела до людских драм. На заднем дворе точно охотится рыжий монстр.

А Гермиона Грейнджер целует Тео в его постели.

Блеск.

* * *

Арты к главе:

https://t.me/foxita_ff/86 (в спальне)

https://t.me/foxita_ff/87 (у пруда)