Заблудившаяся в Лесу (джен)

Наблюдаешь, как девушка, сама того не ведая, с каждым шагом удаляется от спасительного выхода из чёрной чащи. Усмехаешься, когда она в очередной раз неуклюже спотыкается о трухлявые стволы поваленных недавним ураганом деревьев. Испытываешь непонятное наслаждение от того, что после нового падения она упрямо прикусывает дрожащую губу, морщит маленький аккуратный нос, хмурит брови, но без единого стона поднимается и продолжает остервенело идти вперёд навстречу своей смерти. Слышишь её громкое рваное дыхание так, словно оно раздаётся у тебя над ухом. Бесстыдно любуешься хрупким юным телом, облачённым в длинное небесно-голубое платье, тонкая ткань которого сейчас уже изрядно выпачкалась в земле. Истово желаешь коснуться бледных рук, изуродованных синяками и тонкими неровными порезами. Представляешь, как пальцы погружаются в разметавшиеся по спине оранжевые, будто гроздья рябины, волосы.

Не сумев совладать с собой, снимаешь чары невидимости раньше положенного срока. Неторопливо выходишь из-за старой раскоряченной ивы, даёшь время как следует себя рассмотреть, ловишь испуганный взгляд широко распахнутых жёлтых глаз, напоминающих о поляне с лютиками, раскинувшейся под окном твоего жилища. Кланяешься, вежливо представляешься одним из тысячи имён, коими когда-то нарекли люди, и предлагаешь заплутавшей путнице помощь. Страх, недоверие и отчаянная надежда вихрем проносятся на хорошеньком личике, точь-в-точь как у фарфоровой куклы, которую прижимало к груди человеческое дитя, много лет назад заблудившееся в чаще. Заставляешь губы растянуться в невинной доброжелательной улыбке. Осторожно подходишь ближе, слышишь быстрое биение чужого сердца, ощущаешь пьянящую теплоту живой человеческой плоти. Ещё раз мягко предлагаешь отдых в своей хижине, безопасный ночлег и пищу. Бессовестно врёшь, что утром непременно выведешь на нужную тропу и проводишь до родной деревни. Удовлетворённо отмечаешь, как после этих заверений теплеет взгляд девушки, а страх и недоверие уступают место робкой благодарности, осторожно пробивающейся подобно первым лучам утреннего солнца.

Но пока она ещё не готова безропотно последовать в избу за странным незнакомцем, живущим в такой непроходимой глуши. Тогда наскоро пересказываешь давным-давно придуманную историю о сироте — сыне трагически погибшего охотника. Для наибольшего успокоения выдумываешь младшую сестру, которая неподалёку собирает к ужину ягоды и вот-вот должна вернуться. Привлекательный облик и ладная сказка о детях, овладевших родительским мастерством и решивших остаться жить в охотничьем домике, убеждают девушку сделать первый шаг навстречу страшной судьбе и назвать своё имя. Люта. Оно такое же солнечное, как цвет её глаз. Она тут же невинно спрашивает про общение с другими людьми. Без раздумий произносишь название деревни, выпытанное у последней жертвы, и опять лжёшь о том, что иногда наведываешься туда с сестрой и обмениваешь мех и мясо убитых животных на молоко, яйца, хлеб и другие продукты. И это самая правдивая реплика за сегодняшний вечер. Навещать людей действительно приходится; чем дольше длится твоя жизнь, тем меньше случайных путников забредает в самое сердце чёрной чащи. Забываются старинные легенды о лесных духах, любящих высасывать всё тепло из заблудившихся красавиц, мельчает и народ: не рождаются храбрые герои, что без оглядки ломятся в чащу, лелея мечты об убийстве ужасных чудовищ и спасении прекрасных дев. Девушки тоже осторожничают: не прельщаются видом черничных кустарников, прогибающихся под тяжестью спелых крупных ягод, не плутают меж деревьев, силясь отыскать новую грибницу, самые сильные и ловкие не учатся стрельбе из арбалета и не становятся великими охотницами, преследующими кабанов и волков, угрожающих деревенским жителям.

Подстраиваясь под короткий девичий шаг, плетёшься к избушке, почти касаешься чужих тонких пальцев и нетерпеливо отсчитываешь каждый удар человеческого сердца. Дыхание спутницы выровнялось, маленькая грудь едва заметно колышется под ситцевой тканью платья. Меж тем эта простофиля сетует на коварные петляющие тропинки, на густые кроны деревьев, пропускающие мало света, на болото, которое пришлось обходить, на кочки и ямы, невидимые в высокой траве, и на цепкие ветви кустарников, так и норовящие ухватить за запястье или царапнуть по щеке. Не вслушиваешься в её причитания, лишь сочувственно киваешь и изображаешь на лице скорбь. Девица говорит не переставая. Звонкий голос раздаётся отовсюду. Он шелестит листьями дуба, который вы только что миновали, шумит ветром в ушах, звенит с земли лепестками лютиков. Эти звуки одновременно и раздражают, и разжигают желание схватить её и стиснуть с такой силой, чтобы тело резко обмякло, кости жалобно хрустнули, рот исказился в муке, а горло смогло выдавить лишь тихий предсмертный хрип. Незаметно сжимаешь пальцы в кулаки. Пока рано. Нужно потерпеть. По-настоящему насытиться человеческим теплом можно лишь в особом месте после проведения небольшого обряда.

Распахиваешь дверь перед неугомонной девицей, и она, наконец, замолкает и с любопытством разглядывает небольшую комнату, увешанную серыми, бурыми и чёрными шкурами лесных зверей. И впрямь напоминает охотничий домик. Невдомёк наивной Люте, что шкуры эти — дань памяти, кладбище для погибших братьев, последнее пристанище перед отбытием в иной мир. Жестом предлагаешь ей занять место за маленьким столиком у окна. Она сразу подчиняется и без изящества плюхается на ближайший стул. Стул жёсткий и немного косой, наспех кем-то выпиленный из дубового ствола. В доме таких четыре. Надо же поддерживать враки о том, что здесь когда-то проживало целое семейство. Тяжко бороться с жертвой, которая с порога раскрывает обман. После одного такого случая и пришлось наведаться в деревню не только за пищей, но и за некоторой мебелью. Девица испускает громкий счастливый вздох, блаженно вытягивает ноги и поворачивает голову к окну. Любуется лютиками и не спешит возобновлять беседу. То ли из-за усталости, то ли из вежливости она не жалуется на деревянную кривую спинку и не просит дать ей подушку.

Что-то в гостье неумолимо изменилось. Словно в домик вошла не запуганная почти до обморока крестьянская девка, по глупости отправившаяся в опасную чёрную чащу одна, без сопровождения подружек, а другой человек — уверенный в себе, невозмутимый, никого и ничего не боящийся. Такой вряд ли увлечётся сбором малины и заплутает на болоте. Отгоняешь странные мысли. Сидит себе спокойно, отдыхает, что в этом необычного? Набродилась, синяков и ссадин наставила, наговорилась. Может, и вовсе спит уже прямо на стуле. Но в комнате становится слишком уж тихо. И тишина эта, неуютная, напряжённая, непривычная и чужая, смущает разум. Лучше бы девица и дальше продолжала болтать без умолку. Смотришь на её руки и больше не жаждешь их коснуться. Близость человеческого тела не пьянит и не греет, словно живая стала мёртвой. Грудь под платьем не вздымается вовсе. Только лёгкий аромат — горьковатый, морозный — вдруг разливается в воздухе. Знакомый запах. Вербиевская мята. Когда-то её собирали по склонам гор, у чистейших горных ручьёв, затем измельчали в ступке и после втирали в кожу. Глупые крестьяне верили, что это растение обладает волшебными свойствами и отводит любую беду от того, кто часто соприкасается с его лепестками. Немало лет прошло с тех пор. Однажды перестала расти новая мята взамен сорванной. Поговаривали, что мстительные духи загробного мира изничтожали её ночами, чтобы люди не смели продлевать свой срок жизни, прячась от смерти. Значит, не забыли о чудесной мяте пахари и сумели найти новые поросли.

Люта, будто прочитав мысли, двигает стул ближе к окну. Теперь её солнечно тёплое имя произносить про себя приятно. Раздражение незаметно испарилось, когда она переступила порог дома. Тишину нарушает жалобный скрип. Люта наклоняется, и густые пряди оранжевой рекой разливаются по деревянной поверхности стола. Запах мяты усиливается. С наслаждением вдыхаешь успокаивающую морозную свежесть и предлагаешь гостье бодрящую ягодную настойку перед ужином. Люта поворачивает голову, смотрит тем же лучистым благодарным взглядом и кивает, не заподозрив никакого подвоха. Вновь радушно улыбаешься и достаёшь с полки пузатую бутыль с голубой жидкостью. Осторожно переливаешь искристый напиток в кружку и протягиваешь Люте. Она в ответ улыбается и послушно подносит настойку к губам. Проходит минута, а за ней вторая. Вот кружка с глухим звуком падает на пол, ещё через секунду на потемневших от времени досках оказывается и тело гостьи. Неприятные мысли разом испаряются, им на смену приходят иные думы. Вишнёвые губы Люты соблазнительно приоткрываются, к бледным щекам приливает болезненный румянец. Низко над ней склоняешься, ощущаешь кожей теплоту ровного дыхания. Спутанные рыжие пряди укрывают лоб. Осторожно берёшь спящую на руки. Ворот платья немного сполз к плечам, обнажая острые ключицы и ещё один большой синяк. Несёшь Люту на другой край комнаты к узкой кровати. От соприкосновения с человеческой плотью пальцы горят, будто сжимаешь не девушку, а живой пульсирующий огонь, всё сильнее жарящий с каждым биением сердца. Даже само её имя дарит тепло. Пламя струится по рукам, опаляет грудь, но голова остаётся ясной. Спасает освежающий морозный запах. Опускаешь Люту на шерстяное покрывало и сразу выпрямляешься, испытывая смешанные эмоции: облегчение от того, что избавился от всепоглощающего жара, и разочарование потому, что вместе с ним исчезло и нужное желанное тепло. Внутренности сжимаются. Даже собственный организм недоволен расставанием с добычей. Почти сбивает с ног горькое чувство пустоты. Пустота повсюду: и в теле, и в комнате, и во всём остальном доме, и на поляне с лютиками, и даже в чёрной чаще. Она безжалостная и непрощающая. Она тоже умеет выслеживать своих жертв и нападать в нужный момент, не оставляя шанса на побег. Скорее вновь коснуться… Залезть на кровать, нависнуть над спасительным сосудом, почти упасть на хрупкое податливое тело, прижаться губами к губам.

Но надежда оборачивается жестокой насмешкой, прозрачным дымком испаряется с ладоней, когда чужая рука молниеносно поднимается и ложится сзади на шею и с силой притягивает к себе. Ногти с остервенением впиваются в кожу, будто хотят полностью её содрать. Видишь перед собой только широко распахнутые глаза, поляну с лютиками, ослепляющую своей желтизной, и мучительно яркий солнечный свет. Этот свет пронзает, сжигает, изничтожает, а стебли цветков обвивают запястья, окольцовывают живот, стискивают ноги и грудь. Желтизна исчезает, морозная свежесть снова бьёт по носу. Как можно было забыть… Вербиевская мята служит противоядием от любого сонного зелья. Налитые кровью, припухлые губы искажаются в безумной улыбке, обнажая белые острые клыки.

Внезапно откуда-то поднимается ветер и отшвыривает с кровати. Спина с хрустом ударяется о стену. Краткий миг парения, пространство плывёт, крутится, искажается. Пытаешься подняться, уперевшись ладонями в пол, но пальцы вместо деревянных досок неожиданно впиваются в рыхлую вязкую землю. Задираешь голову и видишь, как зловеще склоняются стебли лютиков, а лепестки окрашиваются в оранжевый цвет волос Люты. Чьи чары столь умело и незаметно перенесли из комнаты на поляну под окном? Ответом раздаётся угрожающий девичий шёпот: «Нет зверя страшнее, чем я». И это последнее, что удаётся услышать перед тем, как мир вокруг погружается в болезненную желтизну…