Хочешь насмешить бога... (джен)

Вверх — вниз, вверх — вниз. Большая костяная ложка с резной рукоятью, украшенной мелким растительным орнаментом, поддевала ароматное овощное крошево и, приподняв, переворачивала над блюдом, изготовленным из приличного размера черепахового панциря, покрытого шедеврально сложной резьбой по наружной поверхности — так сказать, приданое супруги. Ценное, между прочим, приданое: это полуведёрное блюдо обладало отличным свойством — растительная еда в нём очень долго не портится. Только представишь себе этот бонус к новому году, и душа радуется. И потому салаты, салатики и салатищи имели в этом доме особую популярность, а готовить их было одно удовольствие.

За процессом смешивания салата наблюдали сразу несколько пар глаз.

Ну, во-первых сам творец кулинарного дива, невысокого роста, когда-то вполне атлетически сухого сложения, а ныне несколько раздобревший — женитьба пошла явно впрок — маг в самом, что называется, соку. Правда, атлетизм закончился почти сразу после свадьбы, но ведь за счастье иногда можно и отдать что-то, особенно за счастье любимой женщины.

Во-вторых, старый домовой с языколомным именем, что обитал в большом берестяном коробе рядом с вытяжкой, «так, мол, и воздух свежее».

— Евстрагенонниюс, вот как бы имя тебе хоть сократить малость, что ли.

— Нельзя, Будушка, оно, имя энто, нам, домовым, раз дано, то навеки, ехехе-е, сам жо знашь.

— Знаю, вот прибил бы того, кто тебе имечко такое дал.

Этот разговор периодически возникал, да ни во что не выливался. Буда, когда приехал в Норильск и поселился в этой квартирке, по вечерам, приходя с работы, подолгу разговаривал с домовым. Интереснейшие беседы были. Про то, как Евстрагенонниюс из Новгорода Великого перевезён в Архангельск, в большой новый купеческой дом. А после из Архангельска в Мангазею — в шикарной корзине, имеющей, между прочим, отличную кровать из нового лаптя.

«Вы только подумайте, липовый лапоть на северах, о как ценил хозяин дома-то! — и палец вверх для солидности. — А тако жа и бутылочку с молоком, м-м-м, козьим, а от яво сон-то какой сладка-ай. Ну, а ужо как опосля Анны-то, царица енто такая была, Мангазея хиреть почала. От мы и подалися на Енисей-то, к Енисейску. Тама оно и пробывали окурат до войны великой, с германцем-то. А опосля ужо в сапоге, ахвицерском, не хухры-мухры, был с почестию доставлен в барак, в коем строители жили, что город сей ладили. Ну а когда бараки сносить стали, маглы энти непутёвые про его, беднова, и позабыли. Ехе-хе. Благо лето почалося, оно тута хучь и холодное, а всё время есть, чтобы пристроиться кудысь. Ужо и в кота перекидываться начал, а всё не звал никто. А у нашаго брата, домового, оно как заведено-то. Аль сам в дому народился, али призовёт кто, тадысь в дом и войдёшь. А коли не призвали, так и иди мимо. А ужо под снег, почитай, магик на улице встретился и, увидев приметного кота и очинно надивившися, призвал котейку в сию малую "фатеру"».

И вот ведь швырень хитрый. По-русски домовой говорит получше профессора словесности, но только тогда, когда думает, что его не слышат.

Ну и третий, наипримечательнейший жилец — фей из шмелёвок. Попался на глаза Будмиру в аэропорту. Долго пищал-бормотал, мол, «испугался чудища страшного и, подавшись в лес, да повыше, чтобы чудище не достало, полетел на свет, поскольку стемнело. А потом замёрз и, увидев открытую дверь, решил погреться в "человечьем дому", а оно ка-ак вжиу-у». И вот живёт теперь Шмелик в квартире с Будмиром. Куда же его девать, особенно после того, как Буда прочитал в магопрессе коротенькую заметку о том, как «атроксиора монстера разорила и уничтожила два роя шмелёвок с плантации чепрачника конского. Тем самым нанесён ущерб… такой то». Не говоря о том, что жалко этих трудяг магического агропрома до слёз. Правда, взрослые шмелёвки за себя постоять могут, но атроксиора — такая гадость, она и разумна по-своему, и магией владеет, в основном парализующими чарами, да ещё и ядовита сверх меры. Её яд мага средней комплекции легко парализует на пару минут даже при попадании на кожу. А тут. Вот и живёт молодой Шмелик в маленькой квартире в Норильске. Зато и ахридеокомпанум реала под надёжным присмотром. Почти усохший комнатный цветок за эти годы, да под его присмотром разросся во всю стену и стал почти постоянно цвести. При этом цветки-колокольцы звенят каждый раз, как в джунглях Суматры наступает рассвет. Аккурат к семи утра получается.

И да, растение ныне уже не одно, поскольку парни в виде подарка свадебного таки пробили разрешение на пространственные чары в жилом массиве, и квартирка их же дружными стараниями после ремонта превратилась во вполне приличные апартаменты, где под любимые комнатные цветы предусматривалось маленькое фойе с большими, от пола до потолка, окнами.

— Милый.

Вниз-вверх, вниз-вверх…

— Милый.

Вниз-в…

— Годня, драконий шип тебе в ухо, оглох?

— О, прости, дорогая, задумался, — Будмир встрепенулся, и костяная ложка с резной рукоятью шлёпнулась в блюдо на перемешанный и архисоблазнительно пахнущий да и выглядящий салат, — салатик готов.

В дверном проёме из прихожей стояла его краса — в форменной приталенной тужурке, на голове форменная же московка, руки в боки, красота неописуемая!

— Годня, — строгим тоном заявила КРАСОТА, — я хочу Авосина, и немедленно.

Лицо красо… Арсении было нарочито суровым и даже грозным, с лёгкой капризинкой. Брови Буды приподнялись: он, конечно, знал подоплёку желания супруги, но решил подыграть ей.

— Ну Се-ень, да зачем он тебе, — Буда скривился, — громадный мохнатый неуклюжий медведина, диван опять же менять придётся.

— Ты чего? — Арсения смотрела на мужа с неприкрытым подозрением.

— А чего, — Буда встал и приосанился, приняв нарочито горделивую позу,— вот то ли дело я: умный, красивый, опять же компактный и удобный в эксплуатации, вот, — он провёл по бокам руками, демонстрируя стати.

— Ага, и про подушку безопасности не забудь, — засмеялась Сеня, — нет, он мне всё одно нужен, я его, гада, пытать буду: они у меня лучшего наблюдателя на три дня выпросили — выцарапать его уже больше месяца не могу.

— А, Женьку Мяутина, что ли? Ну это ты сама их пытай.

— Вот и буду.

В окно кто то активно застучал, Годня крутанулся на пятках и, подойдя к окну, открыл форточку. На наружной полке сидела белая сова-сипуха и протягивала письмо — запечатанный сургучной печатью свиток. Распечатав свиток, он пробежал по строкам взглядом и громко расхохотался.

— Хотела Авосю, — сказал он, отсмеявшись и протянув супруге письмо, — держи.

* * *

Будмир сидел у тёплого бока почти под крылом Гавднавга и пытался придумать, как «разговорить» дракона — да-да, самого что ни на есть драконистого и очень красивого. Имечко только вот, но, увы, в шестьдесят восьмом году, когда он родился, положено было давать имена на букву Г, ну вот и дали всем за тот год. Получилось по-разному, кому-то и позвучней имя, а вот местному выводку… Их трое было в гнезде — две девочки и вот этот самец с дряннющим характером. Гвена и Гарата отправились в другие заповедники, причём Гвена улетела на Аляску — по запросу американцев. Ну а великому Гав… (кстати, имечко так и переводится с какого-то из древних языков, правда, не…) прислали подругу, ведь таймырский льдистый — сильно редкий зверь, и приходится вдумчиво считать варианты, чтобы их потомство было нормальным.

Буда помнил до секунды, как он тогда впервые прибыл к месту службы — и как раз на раздачу люлей от искомого «Великого», тот поцапался с благоверной, и они устроили такой раздрай на территории заповедника — с громом и пламенем, — что все работники метались кто по земле, э-э… по насту, а кто и в небе. Кое-как замирили. А ему, Буде, кто-то пробегающий сунул в руки большую корзину с какой-то очень пушистой шкурой и крикнул: «Ты это, новичок?.. Держи и никшни где-нить с краюшку, а то потопчут».

Так и сидел тихонько с корзиной в сторонке от событий, да и всё равно не мог глаз оторвать от золотистых глазок-бусинок, с интересом выглядывающих из тёплой выстелки шерсти овцебыка. И сидел, не обращая внимания на холод, на твердый кусок льда, впившийся в спину, на гомон собравшихся людей, и лишь когда у него под боком фыркнуло что-то огромное и явно раздражённое, смог разорвать взгляды.

— Чо, паря, скипелся? — прозвучал весёлый вопрос, и люди опять загомонили, а драконья голова сунулась носом в корзину, вынюхивая новорожденных детёнышей и ревниво косясь на ошалелого Будмира.

Вот так странно Буда и сдружился с Гавднавгом, иногда обзывая его, э… ну понятно же. Дракон и не обижался, он, похоже, вполне осознанно вёл себя особо говнисто — ну так, на всякий случай. А вот его Севга не особо шла на контакт — так, пускала в грот по делам, но дружбы, если между человеком и драконом такая штука вообще была возможна, как-то не сложилось. Девчонки же просто ездили на «папке» и слезать не собирались. После, как подросли — а драконы растут довольно быстро, зреют долго, это да… — они катали Будмира по насту на лыжах, вцепившись в рукавицы когтями и остервенело работая крыльями, постепенно поднимая в воздух. И это продолжалось, пока Буда не взлетел достаточно высоко для того, чтобы их забавы увидело начальство.

А потом они просто выросли, да, вот так — р-раз, и две дракоши с портовый буксир размером. Ясно, что сравнение, прямо скажем, так себе, ведь драконы красивее каких-то там буксиров, даже морских, но вот размерчик — это да. И пришлось их пристраивать в новый дом, благо недалеко, и они периодически навещали «папу».

Мамаша их тоже не задержалась надолго: драконы соединяются в пары только на период «кладки» и после довольно быстро разлетаются по своим драконьим делам. Вот и Севга живёт теперь на Северной Земле, там и заказник только для неё, почитай, есть, и лишние не бродят…

Гавднавг делал вид, что дуется на Годню, а тот сидел, опершись на тёплый бок под драконьим крылом, так что снег на него не падал, и думал.

Авосин появился через час после прибывшего письма. Появился прямо на балконе — большом, специально сделанном для посадки нескольких ступ. Понятно, что мётлы места меньше занимают, но ведь север — здесь надо ноги в тепле держать, а то… А у Данилы привычка ходить в мягких ичигах — ну вот и встретились мизинец Данилы и резной обод гоночной ступы фирмы «Разгон», между прочим сработанной из отборного, специально выращенного граба. И скажем по секрету: на морозе всегда больней. Так что вошёл Данила только после соответствующего ритуала с подпрыгиванием на одной ноге и приличествующими речами, судя по выражению лица — явно нецензурными.

Буда смотрел на эту пантомиму через зачарованное от обмерзания стекло столовой. Он не знал, отчего все так забегали последнее время, но когда Данила зашёл-таки в столовую, Годня сразу понял, что творится нечто плохое, уж слишком различались вечно расслабленный и какой-то медлительный Авосин и вот этот напряжённый и взведённый, как готовое сорваться с кончика палочки заклинание, маг.

Стоявшая радом с мужем Арсения такого Данилу вообще никогда не видела и потому не сразу взяла себя в руки и приняла соответствующую позу, ну ту самую, ну…

— Годня, брат, — сказал он спокойно, — без вопросов и рассуждений, просто надо, и прямо сейчас.

— Прямо так?

— Да.

— Что?

— Драконьей крови, — он достал из кармана три больших пробирки, — три меры, венозной, — и добавил: — На согласования времени нет, этим Крамолин задним числом займётся.

— Добро. — Палочка в руке, лёгкое движение кисти, и домашний халат превращается в меховой комбинезон, а тапочки с помпонами — в унты, и шапка, висевшая на крюке в прихожей, бросилась вдогонку выходящему на балкон Будмиру.

Садясь в ступу, Будмир посмотрел в окно, там Сеня явно что-то требовала от Данилы. Вы когда-нибудь видели, как белого медведя отчитывает ну не то чтобы суслик, но, к примеру, зайка, стоящий на задних лапках, во-во.

Годня нёсся сквозь нарастающую пургу со скоростью, на какую была способна его боевая гоночная ступа, заклинание головного пузыря почти спасало от вымораживающего встречного ветра, но постоянно сползало, и его приходилось поправлять каждые три — пять минут. Но добрался. Правда, уговаривать дракона можно было часами, с его-то характером, но дракон, будто что-то такое знал, без вопросов протянул лапу и, приподняв чешуйки, сам когтем чиркнул по голубоватой венке, из которой потекла тонкая пурпурная струйка. Буда малость опешил от безмолвной сцены и, быстро наполнив пробирки, рванул домой, забыв поблагодарить Гавднавга. А зря. Но кровушка взята, и никто не пресёк, да и некому — в такую погоду. Вот только всяко придется извиняться перед Гавднавгом за забывчивость.

— Сень, ну ты же меня пойми, — услышал Будмир, входя в квартиру через балкон, — ну не могу я, ты же сама страж, сама знаешь — секретность!

— А чего секретность-то? — спросил он, доставая из кармана халата три большие пробирки с драконьей кровью.

— О, — сказал Данила и, взяв пробирки, сунул их во внутренний карман кожаного плаща, повернувшись к балконной двери.

— Стой, — сказала Арсения таким тоном, что Данила замер, — ты куда?

— Ну, — ответил Данила, — туда.

— Ты, никак, сигать собрался?

— Ну да, — ответил Данила.

— Ты умный, — сказала Арсения, — с кровью дракона в кармане?

— А что?

— Никак хочешь повторить подвиг легендарного Зигфрида? — уже откровенно потешалась Сеня, — тебя Дашка-то домой пустит?

— Да говори уже, — Данила уперся взлядом в веселящуюся Сеню, — что не так?

— Так Зигфрид стал неуязвим, потому что покрылся драконьей чешуёй, — она смотрела на круглые глаза Авосина, — ну ты чего, это ж все знают.

— Точно, — бросил Будмир, почёсывая в затылке.

— Кровь защищает носителя, — быстро проговорила Арсения, — а носитель в данный момент ты, в сиге кровь будет тебя защищать.

— М-м, — Данила пожевал губы, — вот же, — он провёл ладонью по лицу, — ёжкина головёшка, как знал — где-нибудь встрянем.

— А чего не так? — спросил Годня. — Вон «Разгон» стоит, прыгай и лети, после вернёшь.

— Время, — зло сказал Авосин, — у меня край — часов десять.

— Обожди, — сказала Арсения и вышла в другую комнату, в свой кабинет видимо, поскольку, вернувшись через пару минут, протянула Даниле кожаный свёрток с мелкой чешуёй, — кожа василиска, она сохраняет всё, что в неё завёрнуто, в исходном состоянии, экранирует.

— Э, это же… — Данила был явно удивлён.

— И да, не спрашивай, где взяла, главное — что она есть. — Арсения вздохнула. — На тройку сигов, думаю, хватит.

— Да должно, — подтвердил Буда, — маякни Женьке, и вперёд.

Он не заметил быстрого подозрительного взгляда жены.

— Да, пошёл, время, — сказал Авосин, как-то потоптался и, пробормотав: «Холодно же у вас тут», провёл палочкой вдоль ряда пуговиц своего кожаного плаща, который сразу же начал обрастать белым густым мехом. И если бы кто-то смотрел на странно большой балкон шестого этажа их дома, он бы увидел на нём огромного белого медведя, размахивающего волшебной палочкой.

Ну а после того Авосин исчез, просто исчез — ни хлопка, ни бздыньща никакого (Как он так может? Сколько ни наблюдал Будмир, но так и не понял, как Авосин умудряется апарировать без хлопка и вообще без шума).

А Годня просто отправился в вольер с Гавднавгом и, усевшись на каменном парапете, стал наблюдать, как дракон — не поверите, гурман! — вдумчиво дегустирует приличного размера подкопчённого на ольховой стружке тунца.

Ага, а вы как думали, у нас и не такое бывает! А то хо-олодно, хо-олодно…

Они топтались на узкой, заваленной коробками и другим мусором явно упаковочного вида улице, что говорило о том, что эта улочка относилась к торговому кварталу, а не просто рынку на пару десятков прилавков.

— Не, запулить нас мимо не могли, — пробормотала огромная тень, почти бесформенная из-за обширного плаща с почему-то белым воротником, — парни считали вдумчиво.

— Думаешь? — проговорил в ответ персонаж невысокого роста, глаза которого то ли отражали свет далёких фонарей, то ли сами светились. — А то, может, в отдел бухгалтерии скинули, да и вся недолга.

— Не, точно знаю, — ответил Данила, — Крамолин лучших подключал, даже Гильнара Колычева в коллективе, прикинь, раз восемь из общаги в управление прибегала по ночам, чтобы свежие сны в омут сливать, так что учитывалось очень многое, и даже менталитет из местных.

— И как, — спросил Евгений, — ну, местные?

— Инопланетяне.

— Ты о чём?

— А ты?

— Забегались, — сказал Евгений, невесело хмыкнув. — А скажи, Даня, какого рожна мы опять оба двое — и без слитного могучего коллектива?

— Мы лучшие, Жека, — пафосно возвестил Авосин, оглядывая окружающие пейзажи, какие то контейнеры, коробки, наваленные терриконами, просто мусор, а невдалеке какие-то прилавки, крытые пластиковыми щитами или старыми баннерами с кричаще-яркими иероглифами. Чуть дальше имелись вполне приличные павильоны под прозрачными крышами. А вот народу не было, ну не то чтобы совсем — толкались некие персонажи, тащили коробки или катили тележки с теми же или похожими коробками, но где-то там, за какой-то чертой. — Вероятности, м-да.

— Чего?

— Вероятность того, что мы тут что-то найдём, всё же есть, — сказал Данила, — Гиля права.

— Данила, — Жека смотрел как-то затравленно, что ли, — так что?

— Что, что, — Данила вздохнул и поёжился, будто капли воды попали за воротник его плаща, — веришь, полсотни наших бегают сейчас по Поднебесной, чтобы местные не мешали нам хотя бы найти этот самый колодец в этом самом торговом квартале площадью под двенадцать тысяч квадратных саженей. Наводили нас на цель целой командой от астрологов с хиромантами до прорицателей отдела тайн. Сама Гиля варианты сводила, и скажу тебе — мы попали. Даже схемы какие то чертили и многомудрые планы составляли… и прямо в точку.

— Куда?

— Смотри, Жека, — Данила повёл рукой, как бы очерчивая круг.

— И?

— Устал, — констатировал Данила. — Они, — кивнул он в сторону местных, — не заходят за какую-то границу, ясно ведь.

Евгений смотрел на друга; он знал, как преобразуется этот увалень, когда надо работать, но то, что он видел перед собой сейчас, малость пугало.

— Они здесь, — Данила смотрел куда-то сквозь контейнеры, — чую.

— Упырь, — прошипел Евгений, разворачиваясь на каблуках и выпуская когти. Ещё не разглядев толком тварь, он уже мчался к ней, на ходу перекидываясь и размётывая свою же одежду.

— Во-во, хочешь насмешить бога… — Данила, скалясь, бежал следом, распыляя защитное зелье на несущегося впереди барса.

До упыря они добрались почти вместе. Чуть опередивший Авосина барс, поблёскивая сталистыми остями в мехе, закрутился, вцепившись когтями в ноги молотившего по его спине упыря. При жизни упырь был довольно крупным мужчиной и упал не сразу, попытавшись оторвать кота от себя, но тот, вцепившись в одну ногу передними лапами с приличными когтями, задними ударил по другой. Упырь не упал: растопырившись, замахал руками, пытаясь устоять, но кулак, одетый в перчатку, покрытую, как и плащ, костяными чешуйками, попросту снёс его, дробя кости лица. Упырь грохнулся навзничь, плашмя, и с такой силой, что, казалось, развалится, но продолжал шевелиться, пытаясь отцепить назойливого кота, покрытого серебристым мехом. Но его шевеление прекратилось быстро. Рог чёрного единорога, вбитый Данилой в середину груди упыря, вдруг засиял так, что его мёртвая плоть будто засветилась изнутри и стала расползаться, осыпаясь пеплом. Его лицо напоследок пошло судорогой, но в какой-то момент губы дрогнули в короткой улыбке.

— Herzlichen Dank, — тихо прошептали они, прежде чем окончательно рассыпаться прахом.

— Эм. — Данила, стоя на одном колене, оглянулся на уже стоявшего на двух ногах Мяутина. — Видать, не всем им нравится такое бытие.

— Так это, — заговорил разгорячённый Евгений, — ну, разговоров не будет, — он кивнул на ручейки мелкой пыли, раздуваемой лёгким ветерком, — дипломатия кончилась?

— Ага, — ответил Данила и резко вытянул руку с превращённым в красивый кинжал рогом единорога. — На, оденься, — проговорил он, протягивая Мяутину явно зачарованную борсетку, — хотя погоди, вон… А!

Они продолжали метаться по мусорному лабиринту. Данила начинал психовать, подсчитывая оставшееся зелье «серебряной ости»; надо было больше брать — просчёт, однако, так что скоро котяра останется по сути голым. Да и у самого Данилы перчатки начали потихоньку терять костные прожильни, а это, как ни крути, плохо… Голыми руками он тоже может, но больно, особенно когда работаешь с драугром. Но они продолжали бежать через лабиринт из контейнеров и штабелей ящиков и палет мимо какой то свалки и рядов явно старых полуразваленных лавок. И это всё было частью огромного торгового квартала, но в этой его части никого не было, ну кроме крыс да вездесущих голубей, даже ночью. Данила бежал как по компасу: он чуял мёртвых и искал их. Как чувствовал? А шут его знает. Просто его что-то вело — магия, дар. Думайте как хотите. Но Данила уже слабо чувствовал себя, лишь понимание необходимости того, что он делает, вело его. А ещё он твёрдо знал, что мёртвое не должно ходить по земле живых, а значит, он сделает всё что сможет. И время — время.

В какой-то момент они выскочили на довольно широкий, но не длинный переулок, явно старой ещё постройки. Старые крыши с прилавками и какими-то клетушками со столами и стульями — видимо, здесь была заброшка, с другой опять же коробки и другой торговый мусор.

— Эй, — крик раздался неожиданно; повернувшись в его сторону, Данила и запрыгавший на одной ноге Женя увидели бегущего к ним… э-э… мандарина, ну то есть классического китайца в китайской же одежде, в забавной шапочке и с довольно большим веером. Всё это выглядело пафосно, но как будто излишне театрально. При этом таоку явно мешало бежать данному персонажу даже больше, чем откровенно лишний вес. Странно, но его сопровождающие были, как на подбор, пухликами, и одеты они были так же.

— Это кто такие? — удивлённо спросил Евгений.

— Какое-то местное магичество, раз сюда забрели, — ответил Данила и, потянув напарника за рукав рубахи, буркнул: — Бежим?

— Стой, достало, — тормознул приятеля Данила, махнул палочкой, и мандарины оказались по ту сторону о-очень плотной завесы, после, поводя плечами и переводя дух, спросил, уже не обращая внимания на гомонящих за барьером местных: — Они были здесь, но вот где теперь?

— Как где, — хмыкнув, ответил Евгений, — мы же колодец ищем — значит, под землёй.

— Умный?

— Ага, — широко улыбнулся Жека, который, кстати, даже не запыхался.

Данила закрутил головой, оглядываясь, но было довольно темно, так как отсветы фонарей и луны слабо освещали переулок. Евгений достал из борсетки… э-э… мячик? Небольшой шарик из гуттаперчи, слегка флюоресцируя, попрыгал по брусчатке — сначала на месте, а после с мелкой припрыжкой покатился в сторону стены из коробок. Как оказалось, под уклон. Уперевшись в коробки, мячик запрыгал на месте, пытаясь пропрыгать дальше, но стена не давала.

— Что, обходить?

— Ты вправо, — сказал Женя, — а я влево.

— Давай. — Данила двинул рукой, и завеса задвинула местных в проём между обветшалыми торговыми прилавками — всех разом.

Побродив между большими стопками разнообразных коробок и найдя напарника на том же месте, где расстались, Данила сказал:

— Странно, мы должны были встретиться либо там, либо… — ткнул большим пальцем за спину, почесал в затылке, ругнулся и наконец поднял палочку. — Татир дван эн трефрев буйнахик, — пробормотал он, рисуя сложный узор кончиком палочки, и вся масса коробок, ящиков, даже полетт начала сначала медленно, но постепенно ускоряясь, подниматься ввысь.

— Хана секретности, — проговорил Женя, подняв голову, чтобы разглядеть масштабы провала, отойдя на несколько шагов и доставая из борсетки небольшое серебряное блюдечко.

— Шеф, — негромко заговорил он в блюдечко, — наше вам с кистями, докладываю: задрало нас тутошнее всё, убегались, чесслово; и лабиринт, и нежить, и местные. — Докладывая, он наблюдал, как огромная куча торгового мусора, формируясь в воронку смерча, стала подниматься в небо. — Данила психанул, а слова такие знает — у-у… И скоро здесь будет ещё больше местных, вы бы их пожалели.

Куча мусора поднялась метров на пятнадцать и не спеша полетела в сторону большого живописного озера. А под ней обнаружился проём вниз, обрамленный большим терракотовым кольцом от люка, что лежал в нескольких саженях от самого колодца, и крайне удивлённый мужчина, стоящий с запрокинутой головой и открытым ртом и провожающий взглядом облако из рыночного мусора. Невысокий, плотного сложения маг был одет в чёрную мантию с капюшоном, накинутым на голову. Верхнюю половину лица прикрывала бархатная полумаска в виде клыкастого черепа. Мага и колодец окружало широкое кольцо из мелкого мусора и пыли, насыпавшихся из рваных коробок: видимо, коробки и другой мусор были нагромождены вокруг колодца, к которому весело запрыгал мячик, сверкая разными цветами с каждым прыжком указывая направление к заказанной цели.

— Опа, — Евгений указал палочкой на незнакомца в полумаске, — а вот, похоже, и они.

И вдруг события закрутились. С противоположной стороны площади, освобожденной от мусора, из прохода в штабелях выбежали несколько тех самых пухлых мандаринов. Они бодро рассыпались по площадке, раскрывая ярко украшенные веера и крича что-то приказное то ли Даниле с Евгением, то ли магу в чёрном, то ли тем, кто выбегал из-за их спин. А это были несколько стражей, среди которых бежал квадратного сложения дядька, но их было как-то маловато. Справа от колодца к общему сборищу присоединилась довольно большая компания местных, явно в форменках, а из колодца появилась голова в маске, громко кричащая что-то явно важное магу в чёрном. Сам же маг, выйдя из ступора, выхватил палочку и, направив её в Данилу — видимо, выбрав самого крупного, — что-то заорал. Заклинание полетело в Авосина, но, не попав, унеслось ввысь, отбитое Евгением, а в мага полетела коробка, набитая остатками гниющих овощей, от попадания которой тот отлетел на пару саженей и приземлился аккурат на голову вылезшему из колодца напарнику, попросту вбивая его обратно.

Из-за строя мандаринов выскочил их предводитель и начал что-то самозабвенно орать на китайском.

— Чего это он? — спросил Данила. — Хоть бы по-нашему, что ли.

На его плечо легла рука-лопата.

— Не обращай внимания, — проговорил Дугорог, — ими есть кому заняться; главное — колодец нашли.

— Бизуи, — прозвучал резкий, явно командный окрик, — ксияоши. — Мандарин реально замолчал на полуслове, и вся его компания метнулась обратно в проход между контейнерами, буквально дематериализуясь.

— Ох уж эта молодёжь, напридумывают себе романтики, никогда не разберутся, а решения принимают.

Вышедший из компании местных в форменках старик эдакого затрапезного вида — домотканая рубаха, простого полотна штаны, непонятного меха душегрейка, перевязанная верёвкой вместо пояса с висящими на ней несколькими глиняными горшочками, — быстро подошёл к Даниле.

— О, — провозгласил он, задирая голову, чтобы осмотреть Авосина, — и впрямь большой, Зхао Хаби не шутил, хех. — И обращаясь к Дугорогу: — Вадим, вы уж тут заканчивайте, а после ко мне — посидим, чаю выпьем, поговорим…

Внезапно из колодца из-под тушки прибитого коробкой мага раздался крик, переходящий в какой-то истеричный вой.

— Дотрынделись, — буркнул Данила, и в следующий миг заорал и задёргался маг, закрывший собой колодец.

В колодце творилось явно что-то плохое, поскольку крик оставшегося там мага уже не походил на человеческий.

Дугорог шагнул вперёд и хлыстом, выросшим из кончика палочки, сдёрнул страдальца со входа в колодец, одновременно пеленая его рядами верёвки, при этом края проёма вдруг поплыли, будто оплавляясь, и стали раздаваться в стороны, пропуская нечто. Вы когда-нибудь видели, как в воде крутится жгутами чёрная тушь? Вот как то, что «вышло» из колодца, где-то похоже.

— Кощеевы яйца мне в… кх-м, — пробормотал высокий маг с профессорской бородкой и крупными залысинами, — я про них только читал, и то в учебнике.

А в чёрных жгутах туши временами проступало девичье, почти детское лицо, искажённое страхом и болью.

— И гэ хай цзы дэ хэйсё лингхун, — тихо пробормотал старик-китаец, глядя на это явление почти круглыми глазами.

От группы местных стражей к Дугорогу быстрым шагом шёл маг в длинном плаще и неизменном пирожке на идеально выбритой голове с круглым, обманчиво добродушным лицом.

— Станин, ты как здесь и как нашёл? — спросил Дугорог. — А впрочем, ты тоже видишь обскура.

— Стреляли, — улыбнувшись, сказал Сергей, пожав плечами, — а нашёл — навели, к тому же там такая красотища над озером летает, ух. — Он посерьёзнел и, указав на местных в форме, продолжил: — Крамолин к вам направил, с ними для координации.

— Ясно, — буркнул Дугорог, — а это?

— Да обскури, и ей лет двенадцать, — ответил Станин, — мы такую в Испании работали.

— М-м?

— Там у одного из потомков наших царей музей есть, — Станин пожал плечами, — так она там и резвилась, жаль девчонку, надо было решать быстро.

Тихий говор со стороны старого Шаэнджи отвлёк говоривших; обернувшись к колодцу, Дугорог увидел, как старый китаец, что-то непрерывно тихо рассказывая тёмным вихрям с детским лицом, повёл… э… ребёнка?.. м-м… за руку? И страшная обскури прямо на глазах превращалась в щупленькую девчушку тайского вида в лазоревом сари, глядящую на старика большими карими глазами, в которых зарождалось доверие.

— Вадик, — сказал тихо старик, обернувшись к Дугорогу, — про чай не забудь. — После обернулся к девочке и — хлоп! — исчез вместе с ней.

— Да-а, — протянул Станин, глядя на уже пустое место, — нам бы в Испании такого деда.

Из колодца потянулась горчичного цвета дымка. Кто-то из местных парней в форменке, неаккуратно сунувшись к дыре в брусчатке глянуть, что внизу, попал под облако и уже через пару секунд заверещал, расчёсывая лицо и шею.

— Суо ё у рён фа нхуй, — начал командовать местный в штатском, явно имеющий на это право, — джаою джи, юй гё иуандуан. — И все китайцы отбежали от колодца, образовав полукруг, кто-то оттащил поражённого дымкой парня, его лицо меж тем покрывалось крупными волдырями. — Вадим Игнатович, вы готовы?

Парни из стражи, что пришли с Дугорогом — Данила узнал пару из них, — довели круг вместе с местными и, подняв палочки, создали щит в виде пузыря, накрыв колодец и не давая дыму разлететься.

— Я туда просто не влезу, — проговорил Данила, — давай, котяра, тока шубу одень.

В этот момент на лице и шее поражённого дымкой китайца начали лопаться волдыри, и из вытекающего гноя показались шевелящиеся крылья летучих мышей. Кое-кого начало рвать, китайцы чуть не сбросили заклятье пузыря,

— Ох тыж ведьмина бородавка, — выкрикнул обычно спокойный Санёк, — это же летучемышиный сглаз, а мы чуму ждали.

— На чуму у них материала маловато, — проговорил его приятель Коля Медвежкин; оба парня из юго-западного отдела.

— Нам и этой дряни хватит, — сказал Дугорог, — если поветрие пойдёт, хотя и да, и впрямь не чума, — он глубоко вздохнул. — Ладно, ребятушки, давайте-ка поработаем. Коля, Санёк, обеспечьте недоступность для лишних глаз, и, Стас, — он поискал глазами, остановив взгляд на крепком пареньке невысокого роста, — Даурин, с котом пойдёшь.

— Так я тоже кот, — сказал Стас, улыбаясь и пожимая руку Евгению, — породы только другой.

— Ладно, потом познакомитесь, — завершил Дугорог разговор. — Стас на подхвате; Данила, запускай.

— Пошли, пошли, братцы, — сказал Данила и, дунув на ладонь, поднял серебристое облачко, быстро окутавшее двух котов, начавших перекидываться. — Заткните уже эту дрянь, — сказал он, доставая пробирки с кровью дракона из кармана плаща драконьей кожи и вставляя их в ошейник в виде патронташа, что был надет на Евгении, — дорогу знаете, работу любите…

Золотой дракон, сваливаясь в головокружительное пике в верхних слоях атмосферы, начал рассыпаться разноцветными протуберанцами, а те в свою очередь, искрясь, рассыпались золотым песком, который медленно опускался на многоцветье освещённого северным сиянием снега.

Хлоп — и всю красоту перекрыла массивная фигура Дугорога, который вот специально же перекрыл им любование природой из особой начальственной вредности.

— Хм, — пробормотал силуэт начальника, — а ничё вы устроились, и кресло отличное, где взяли?

— Дык, шеф, — ответил Жека, — на выставке какой-то, сходи возьми, там ещё осталось, мы ж по-честному — тиражировали, во.

— Будешь? — Дугорог посмотрел на большую бутыль чёрного стекла в протянутой руке.

— Не, служба, — Дугорог мотнул головой, — к тому же кто же коньяком напивается, не комильфо.

— А с чего ты взял, что мы напиваемся? — слегка возмутился Женя, — отпуск у нас, и мы вправе и в мере.

— Игнатыч, я тут с тёщей потрындел за сушками, — заговорил Данила и, отхлебнув из отвергнутой Дугорогом бутыли, продолжил: — Ты вот скажи, как детская по сути шутиха смогла переродиться в то, что мы героически просрали?

— Ясно, хандрим, — буркнул Дугорог. — Как ты сказал? Детская шутиха, м-да, переродилась, ага. Так вот, это зависит от техники наведения. И когда эту шутиху наносит парнишка лет пятнадцати в зрительном контакте — это, как ты понимаешь, одно. А вот когда подключается таакой концентратор, как колодец, да ещё через ритуал, через мучеников — то у-у. Короче, чего я вообще сюда прибыл, — Дугорог встал и, демонстративно поправив несуществующий галстук, провозгласил: — Итак, вы оба двое в связи с награждением за личное мужество и заслуги перед отечеством ожидаетесь в Кремле пред очи главнокомандующего пятого дня этого месяца в полдень. Так вот, ребятушки, ежели бы вы это просрали, то, сами понимаете, вряд ли бы… И уж если вас гнетёт мысль, то помните, что есть более компетентные люди, чтобы оценивать степень просёра проблемы.

— Мамуль.

— М?

— Нам по магической географии реферат задали. — Дарья отвлеклась от газеты и посмотрела на дочь. — Ну я это, про Светлояр пишу.

— И?

— Ну, — Настя прям шипела сквозь зубы от нетерпения получить ответ на ещё не заданный вопрос, — а у Светлояра, — она понизила голос, — это дно-то есть?

— Ну, — лицо Дарьи стало таинственным и заговорщическим, она глянула на распахнутую дверь, что вела из кухни на широкий балкон; та была открыта, и было прекрасно видно большое кресло, в котором в данный момент сидел, покачиваясь, её, Дарьи, личный белый медведь и по совместительству муж, который последние дни опять стал спокойным до меланхоличности, — у тебя и вопросы, эту стр-рашную тайну если кто знает, то наш папа.

— Э, как это?

— А они с твоим любимым дядей Серёжей как-то украли якорь корабельный на Волге, — улыбка уже начинала мешать Дарье говорить, — и попробовали донырнуть до дна и чуть не утопли, дайверы, ёжкина головёшка. — Под конец Дарья уже хихикала, вспоминая переполох, устроенный в училище двумя раздолбаями, даже в «Листок» эта история попала.

— Папуль?

Из-за спинки кресла показалась рука с поднятым указательным пальцем.

— Ложь, — по голосу Данилы было слышно, что он улыбался, — и бесчестная провокация.

— Расскажи, — тут же заканючила Таська.

— Мы тот якорь и не крали вовсе, — начал Данила, вздохнув, — а нашли на косе, когда в поход ходили, перед началом учебного года. Отпросились, почитай, всем классом. Пока все с тарзанки в Волгу прыгали, мы с Серым якорь из песка тащили… А потом в Китеж переправили уже в сентябре, аккурат после открытого урока, пока учителя с предками…

— Данила!

— Ой, да ладно, — вяло отбился Данила и продолжил: — Так вот, пока учителя с предками общались, мы метнулись втроём, правда с Годней.

— Ага, — Дарья не стерпела и подмигнула Насте, — вы всегда всякую дичь на троих соображали.

— Ну-у, в общем, да, и дичь тоже, — спокойно согласился Данила, а Дарья захихикала, глядя на округляющиеся глаза дочери. — Серёга тогда попробовал жабры отрастить, так себе жабры получились, ну такие, как у аксолотля, только хуже, он от якоря первым отцепился…

— А ты донырнул?

— Ну, я бился как лев. — И, подумав, добавил: — Морской.

— Так донырнул или как?

— Ну, когда головной пузырь начал залезать в уши, нос, и рот, — Данила хмыкнул, — я решил героически прервать погружение.

Данила замолчал, вспоминая, как выпустил из рук этот чёртов якорь и, зависнув на короткое время в темноте, вдруг различил клубы мути, поднимающиеся со дна. Да, каких-то пятнадцать с небольшим саженей в тринадцать лет — это действительно бездонное нечто.

— И меня считают дурной на голову, — пробормотала Настя.

Дарья рассмеялась, обняв дочь и объясняя, где стоит справочник по магической географии, а Данила опустил голову на спинку кресла и уставился взглядом на низкие облака, подсвеченные разноцветными московскими огнями, из которых медленно и вальяжно опускались пушистые снежные хлопья, говоря о том, что снег к Новому году всё же на Москве будет. И Новый год уже близко, вот только что он принесёт, этот новый двадцатый год.