Вдохни глубже (джен)

Она — стражница воздуха.

И именно это помогает не сойти с ума, когда всё повторяется.

Когда лёгкие каменеют, а дыхательные пути сжимаются, перекрывая доступ кислороду.

Когда руки начинают дрожать и ужас охватывает разум липкой паутиной.

Когда девушка не может глотнуть воздуха, чтобы ощутить себя вновь живой.

Единственное, что она может сделать — заставить ветер наполнять и опустошать грудную клетку, надеясь, что лёгкие всё таки вернутся в привычный ритм.

Её сила стала, своего рода, аппаратом жизнеобеспечения, что качает лёгкие во время приступов, пусть это порой сильно выматывает юную художницу.

Благо в форме стражницы еë не беспокоит эта проблема, но...

Почему болезнь пришла к ней?

Почему не излечилась?

Ведь даже зрение Тарани исправилось, так почему же Лин всё ещё мучается?

Может, потому что эта проблема пришла после победы над Нериссой?

Из-за слияния с драконом?

Может всё дело в психике, но...

Но ведь результаты диагностики не лгут.

Это реальная болезнь!

Хай Лин страшно.

А когда страшно, она рисует, погружаясь в мир цветов, карандашей и паники, что перетекает через её пальцы в грифель карандаша, а после остаётся в дрожащих линиях на листках, тетрадях и холстах.

С этим ужасом она просыпается, чувствуя как её лёгкие слиплись, как холод сжимает горло, не позволяя воздуху наполнить тело.

Голова начинает кружиться, а тело тяжелеет и не чувствуется.

С каждой новой секундой тёмная мозаика захватывает взор.

И с каждым мгновением всё сложнее призвать силы воздуха.

Всё темнеет.

А с темнотой приходит страх.

Панический страх, с которым слишком тяжело бороться.

Хай Лин, подобно рыбе на сковороде, пытается хватать ртом воздух, сжимает руками грудную клетку и горло, но не может встать или даже позвать кого-нибудь.

В голову приходят новые мысли, о том, что будет, если никто не придёт.

Что будет, если ей не удастся достать воздух, что находится так близко, но так недосягаемо далеко.

Ей страшно умирать.

Но потом паника подсказывает разуму, что нужно сделать.

Она же стражница воздуха!

Тогда девочка использует свою силу, постоянно боясь, что ошибётся и случайно разорвет собственную грудную клетку, искусственно "вдохнув" слишком много кислорода.

Как же страшно...

Когда же в лёгких появляется воздух, в голове всё ещё остаётся тяжёлый ужас.

Боясь наступать на пол, китаяночка просит стихию поднести её к столу.

И та послушно выполняет просьбу.

А потом Лин начинает рисовать.

Чем угодно и что угодно.

Лишь бы рисовать.

Из-за этого она иногда забывает о школе, опаздывает и конечно же получает нагоняй от учителей.

Но это не так страшно, как потерять возможность дышать.

Родители радуются, что их девочка дышит, что ей не нужны лекарства, но они даже не представляют, почему их дочери не нужны ингаляторы и походы к врачу.

Считают это чудом, не зная о магии ветра, что и заменяет этот лечебный курс и создаёт видимость, будто у юной художницы всё хорошо.

Подруги не знают и Лин старается скрывать от них эту боль.

А Эрик...

Он тоже не знает и Хай Лин боится ему рассказать.

Что если он решит расстаться?

Нет-нет, Эрик не такой!

Он не бросит её по такой причине!

Узнав об этом недуге, не оставит стражницу один на один с этим кошмаром!

Или...

Девушка с трудом проглатывает ком в горле и смотрит на стрелки часов, что уже делала минуту назад.

Но если бы кто спросил, когда она в последний раз смотреть на часы, китаяночка ответила бы: "Наверное, час назад"

До конца урока две минуты— совсем немного на первый взгляд.

Однако, когда от страха руки дрожат столь сильно, что ломается грифель карандаша и теперь больше нечем рисовать, чтобы освободиться от цепей ужаса, эти минуты растягиваются в долгие, мучительные часы.

Ту-дун, ту-дун, ту-дун.

Кровь стучит в ушах, отбивая ритм перепуганного сердца, что как птица об клетку, бьется о рёбра.

Каждый орган, кажется, вывернут наизнанку и перевернут.

Страшно, чертовски страшно!

Лин крутит в тонких пальчиках обломок карандаша, однако в какой-то момент он вылетает из рук и падает на пол.

Девушка не хочет его поднимать.

Не хочет наклоняться.

Единственное, чего требует организм — побег.

Ещё минута и можно идти.

Убежать на воздух, за угол школы, а там упереться в стену и дышать, дышать, дышать...

Вновь стражница насильно заставляет воздух вылететь из лёгких, уступая место новой дозе кислорода.

Грудная клетка отзывается болью.

Неужели от этого не избавиться?

Неужели Хай Лин обречена на такую жизнь?

Снова поднимает голову на часы, слезящимися глазами всматриваясь в циферблат.

Нет, ещё минута и сорок секунд.

Долго, долго!

—Что ж, если это последний урок, можете идти!— смысл слов Коллинза не сразу доходит до девушки.

А когда же доходит, Хай Лин просто ветром сдувает со своего места, в самом прямом значении этой фразы.

Девушка не бежит, она идет быстрыми и широкими шагами.

Ступает по невидимым платформам из воздуха, что ускоряют её до немыслимой скорости.

Несколько секунд и девочка наконец оказывает на улице.

Она ускользает за угол здания и уже там упирается тонкими руками в шершавую, потрескавшуюся кладку старых кирпичей.

Лин сгибается пополам, заставляя мышцы груди и живота надавить на лёгкие, чтобы вытолкнуть из бронхов застрявший кислород и углекислый газ.

Но страх никуда не девается.

Он как силки Миранды...

Нет, он хуже.

Он как сама Миранда в своё паучьем обличье.

Длинные, костистые руки с чёрными когтями медленно сжимают тело, не давая убежать.

Горячее, покрытое жёсткой шерстью тело страха прижимается к спине, от чего контроль над дыханием снова стремится выпорхнуть из лёгких девушки.

Она бы закричала, давно бы закричала, что есть сил, однако сил нет и Лин остаётся только продолжать судорожно хватать ртом воздух.

—Хай Лин!—кто-то окликает её по имени, но девушка не обращает внимания, всë так же стоя у стены.

Между тем этот "кто-то", продолжая искать стражницу ветра, обходит школу, наконец находя её.

—Хай Лин, ты...—но фраза остаётся не закончена, зовущий её явно увидел состояние волшебницы воздуха.

Девушка жмурится, надеясь избавиться от предательских слез, заполнивших глаза и страха, окружавшего её словно вода.

Когда же это всё закончится?

Однако что-то меняется.

Лин чувствует, как чьи-то тёплые руки мягко обвивают её талию.

Кто-то прижимается к ней со спины, заключая в приятные объятия.

И страх уходит.

Становится легче дышать, пускай слезы всё ещё стекают по бледным щекам.

Хай Лин поднимает голову и чтобы взглянуть на спасителя.

Эрик стоит молча, продолжая прижимать к себе девушку.

—Всё хорошо...— тихо произносит он.

И от этих слов действительно становится хорошо.

Больше не нужно пытаться глотать воздух, вытаскивать его из своих лёгких.

Рядом с Эриком всегда дышится легче.

Девочка оборачивается уже полностью и сама обнимает парня, вряд ли собираясь отпустить.

Так они стоят до тех пор, пока из открытых окон школы не доносится новый звонок.

Только после этого и девушка, и парень нехотя разрывают объятия.

—Ты...— не зная как начать, Линдон неловко чешет затылок,—Ты рюкзак забыла в кабинете...

После чего поворачивается, демонстрируя два портфеля на собственных плечах.

Губы Лин невольно поднимаются в улыбке, а после девочка срывается на весёлый смех.

С Эриком хорошо...

С ним дышится легче...

Корнелия набирает в руки воды и резко выплескивает её себе в лицо.

Но не чувствует холода.

Не чувствует даже того, как капли стекают по её щекам.

Это...

Это неправильно!

Девушка нервно закусывает губы и проводит по волосам, слыша шуршание сухих стеблей пшеницы.

Тогда становится страшно.

Пальцы скользят ниже и царапают, слишком твёрдую и шершавую, кожу лба...

Нет, не кожу...

Кору...

Ощущение дерева, вместо привычной плоти, под собственными ногтями заставляет девушку на несколько коротких мгновений забыть о том, как правильно дышать.

Корнелия сжимает кулаки и тихо выдыхает через нос.

«—Просто показалось...» —проносится в голове здравая мысль.

Хейл поднимает голову, чтобы взглянуть на собственное отражение.

Но то, что она видит, не позволяет более втянуть воздуха для нового вдоха.

Там, за гладкой зеркальной поверхностью стояла деревянная статуя: обнажённая девушка, чью нежную кожу сменила древесная кора, покрытая в некоторых местах оранжевыми лепестками, небольшими, розовыми цветочками и тонкими зелёными стебельками.

Длинные, золотые волосы обрели оттенок пшеницы, а средь ломких прядей запутались раскрывшиеся бутоны.

Ничего не выражающая, деревянная маска сковала лицо.

Разве что, лишь в двух прорезях для глаз можно было видеть живые белки с голубой радужкой и чёрным отверстием зрачка.

Корни хватается за лицо, но теперь уже не чувствует даже прикосновений, слыша только скрежет дерева об дерево.

Взгляд мгновенно перемещается на тонкие пальцы, плоть на коих также сменилась потрескавшейся корой, из под которой проглядывала рыхлая земля, через которую, словно трупные черви, едва пробивались зелёные стебельки.

Хейл в ужасе отпрянула назад, едва ли не падая на белую плитку пола, усыпанную....

Землёй?

Стражница пробует закричать, но мышцы рта, будто бы окаменели...

Нет...

Они одеревенели, не слушаясь хозяйку.

В отражении Корнелия видит, как не двигается ни одна жилка на её "лице", разве что, глаза наполняются ужасом и пугающим отчаянием.

Голосовые связки тоже более не работают, создавая вместо крика лишь неясный, жутковатый скрип, доносящийся из под маски.

Хейл пытается призвать свою силу, пытается разорвать рот.

И тогда раздаётся треск.

Чёрные полоски трещинок испещрили выточенную линию губ, заставляя девушку зажмуриться от боли.

Сдерживая слезы, она продолжает ломать луб, заменивший ей кожу.

Когда же удаётся открыть рот, издать хоть что-то похожее на речь не удаётся.

Из горла вылетает лишь царапающий кашель, смешанный с отвратительным, деревянным скрипом.

Что-то копошиться в горле, скребётся об стенки и Хейл наклоняется к раковине, желая выплюнуть это нечто, вновь заходясь влажным кашлем.

И вот нечто проталкивается через горло, расцарапав гортань и нёбо, с влажным шлепком оно падает на керамику раковины.

Этим "чём-то" оказывается, перепачканный кровью и смолой, небольшой бутон.

Но первая красавица не успевает это осознать, вновь заходясь в приступе болезненного кашля.

Что-то ещё покидает горло, но не до конца...

Новый розовый бутон в вязкой крови слетает с губ и повисает на длинном, зелёном стебле, покрытом острыми шипами, ударяясь об подбородок.

Он тянет, царапает горло, основание языка, гортань, от чего новые слезы стекают по твёрдой "коже" щёк.

Кажется, Корнелия теряет рассудок из-за происходящего.

Она пытается вырвать из себя проклятое растение, хватаясь за зелёную нить, раня пальцы и оставляя на иглах жёлтые, вязкие словно мёд, капли смолы.

Но сколько бы девушка не рвала своё горло шипами, этот стебель не кончается. Он слишком глубоко пустил свои корни...

Но Хейл продолжает отчаянно пытаться вырвать его из себя, ощущая, как всё сильнее ранятся легкие, наполняясь чем-то густым, вязким и едва ли не вытаскиваясь вместе с окровавленным растением.

Корнелия подскакивает на кровати.

Холодный пот прошибает лоб.

Легкие бешено работают, быстро вбирая и отпуская воздух, в них нет ни смолы, ни крови.

Горло не заполняет колючий стебель.

Но страх ещё здесь...

Пред глазами тьма, которая постепенно расступается, позволяя увидеть очертания её собственной комнаты.

В панике Хейл касается волос и на мгновение ей кажется, что пальцами она ощущает соломенные стебли, от чего сердце на миг ломает ритм.

Но вот её бледные ладони скользят ниже.

Судорожно девушка ощупывает лицо, ощущая тепло и бархатистость кожи.

Только тогда ужас постепенно сходит на нет.

Корнелия делает глубокий выдох, пытаясь успокоить нервную систему и закрывает лицо руками, не позволяя ночи увидеть её слезы.

—Хэй, —чей-то негромкий женский голос раздаётся в комнате, нарушая тишь.

Блондинка вновь вздрагивает и резко поднимает лицо от ладоней, пытаясь понять, показалось ли ей это, или нет.

Темный, лохматый силуэт, выглянувший из-за стенки кровати, заставляет девушку вздрогнуть ещё раз, неосознанно протягивая руку к подоконнику, на котором стоял горшок с цветком, чьи корни смогут защитить хозяйку лишь по одному желанию.

Однако Хейл быстро успокаивается, понимая, кому принадлежит этот голос.

Она же сама позвала Ирму сегодня на ночёвку лишь потому, что не могла уснуть одна.

—Корни, что-то случилось?—голос Лейр звучит на редкость взволновано и тихо, из-за чего Хейл лишь нервно усмехается.

Что повелительница воды мгновенно считывает и переходит в уже обыденный, несколько насмешливый режим.

—Я и не думала, что когда я рядом, ты теряешь сон...

От привычной колкости становится легче и у фигуристки даже получается ответить в тон подруге:

—С такими маньяками сложно заснуть,

Повелительница воды шутливо скрещивает руки на груди и отворачивается.

Однако, несколько секунд спустя снова поворачивается к блондинке.

—И всё же, ты в порядке?— спрашивает она.

—Не обращай внимания, она любит поворчать во сне,— голосок наглой сестрёнки Корнелии доносится из-за приоткрытой двери, в которую тут же летит большая подушка.

—Лилиан! Два часа ночи, почему не в кровати!?— прикрикивает вслед надоедливой сестричке Корни.

И вновь воцаряется тишина, длящаяся несколько секунд.

Девушки молча сидят, глядя в сторону, кинутой Хейл старшей, подушки.

Но вот взгляд голубых глаз блондинки поднимается на подругу.

Лейр, судя по голосу, точно не спала.

Из-за того, что на полу, где сама решила обустроиться, неудобно?

Но Ирма может быстро засунуть в абсолютно любых условиях!

Тогда почему она не спит?

Тоже боится снов?

Повелительница земли пробует заговорить первой:

—Может, ты все-таки ляжешь на кровать?— неловко предлагает она, чуть отодвигаясь в сторону.

—Мне и на полу хорошо. К тому же, ваше высочество решило преподнести мне дар...

Ирма встаёт на ноги и идёт к двери, дабы поднять подушку.

—Раз я твоя королева, то приказываю тебе лечь на кровать,— напустив шуточного приказного тона, объявила Корни.

На что чародейка воды склонилась в реверансе, растягивая края футболки, подобно платью.

—Слушаюсь, моя госпожа...

Ирма, едва ли не с прыжка, плюхнулась на, чрезмерно мягкий, по её мнению, матрас.

—Увэ...— тут же протянула она,— как можно тут спать? Спина не умирает?

Корнелия тоже легла, роняя голову на подушку и глядя в чёрный потолок.

—Нет, это удобно,— отозвалась она.

Лейр заворчала, пытаясь принять удобное положение

—Тут словно опоры нет, так и утонешь в любую секунду!

Корни тихо рассмеялась:

—Хах, повелительница воды утонула в, даже не в водном, матрасе? Какой позор на твою голову...

Блондинке не нужно было видеть, чтобы понять, что её подруга перевернулась на живот и сейчас показывает ей язык.

Как маленькая, право слово...

Некоторое время девушки лежат молча, слушая лишь мерные удары часов.

Так спокойно.

Так тихо...

Корнелия вновь проглатывает ком в горле, невольно вспоминая недавний сон.

Видение деревянной маски, вросшей в лицо, никак не хочет растворяется, подвергаясь забвению.

Оно высеклось в памяти и это пугает.

Хейл жмурится, но становится хуже, ведь отражение в зеркале отпечаталось на той стороне век со всеми подробностями.

И Корнелия судорожно вдыхает.

Внезапно что-то меняется.

Что-то тёплое и относительно тяжёлое прижимает блондинку к кровати.

Корни открывает глаза, пытаясь понять, что происходит?

Горячие руки Ирмы обвили тонкую талию повелительницы земли.

Лохматая голова оказалась на плече самой высокой стражницы, из-за чего волосы щекотали подбородок и шею.

—И-Ирма?!— попыталась было возмутиться девушка.

—Пусть я не Хай Лин и не Тарани, чтобы читать эмоции и мысли, но я же вижу, что что-то не так...— тихо проговаривает самая несерьёзная стражница.

Корнелия прекращает попытки вырваться из объятий.

—Я...— пробует проговорить она, но слова застревают в горле.

—Можешь не говорить, просто...— Лейр на мгновение замолкает, надеясь найти нужные слова, —просто помни, что я... Что мы твои подруги и всегда будем рядом...

Глаза Корнелии вновь наливаются слезами, но теперь это уже точно не страх.

—Спасибо...— одними губами отвечает она, обнимая девушку.. .

Тарани заваливает себя работой, чтобы не думать об этом.

Она много занимается, много читает, записалась даже на кружок по волейболу, туда же, куда и брат.

Лишь бы не вспоминать.

Но когда дела переделаны, уборка окончена, домашнее задание прорешено раза три, а секция отменена, девушка остаётся наедине со своими мыслями.

Наедине с размышлениями о том, что произошло в ту ночь.

Потерять собственную душу, стать сгустком пламени, что выполняет любой приказ — это и есть слияние с драконом?

Это тот самый пик сил стражниц?

Соизмерима ли цена?

А что если это повторится в следующих сражениях?

Что если они более не смогут вернуться?

Поможет ли им Оракул и совет?

Нет, это вряд ли...

Им всё равно на хранительниц, главное, чтобы они были, а кто занимает пост не так уж и важно.

Во всяком случае до тех пор, пока стражницы не представляют угрозы Кондракару.

Пугающие, неприятные вопросы и сомнения кружатся в голове.

И Тарани готова биться головой об стену, лишь бы выбросить их.

Но лучше заняться чем-нибудь...

Именно тогда брат научил её готовить.

Он пришёл ей на помощь, не спрашивая, не уточняя.

Тарани попросила дать ей какое-нибудь дело и Пит предложил обучиться готовке.

И именно в тот вечер она впервые обожглась.

Это было больно, неприятно и...

Так странно...

Пламя никогда не обжигало свою хозяйку до этого вечера.

Питер испугался за Тарани, тут же заставил её подставить руку под холодную воду.

Что девушка и сделала.

Но он не прогнал её, позволив снова вернуться к процессу.

Позже, пару дней спустя, когда ожог почти затянулся, стражница огня вновь принялась за приготовление еды.

Сначала телепат пыталась не обжигаться, следить за всем и не трогать горячий металл сковороды или что-нибудь подобное.

Рефлексы и здравый разум не позволяли пораниться опять.

Однако им пытались противоречить странное влечение и интерес.

Но ещё несколько дней спустя, она вновь приложила кисть к раскалённой посуде.

Лишь на пару мгновений, но в этот раз она не пыталась охладить место ожога.

Больно, но в кои-то мере...

Быть может...

Приятно?

Хотя, можно ли назвать это чувство таковым?

Тарани не уверена...

Раны на её руках держатся не долго, обращаясь в едва заметные полосы уже на третий день, благодаря чему девушка могла не бояться, что родители будут волноваться.

И именно это стало аргументом для того, чтобы оставить новый тёмный след на запястье.

Каждый раз, когда девушка стоит у плиты, когда достаёт противень, в голову заползает мысль: "Что если коснуться? Что если поднять футболку и поднести раскалённый металл к животу? Или что будет, если "случайно " уронить его на ногу?"

Ответ очевиден: будет больно, ненадолго останется шрам, от которого будет сложно отвести взгляд.

Его придётся прятать от всех.

Ведь если Пит и родители узнают, если заметят, что каждый раз выходя с кухни, девушка выносит на себе новый след от высокой температуры, если

поймут, что всё это не совпадение, а объяснения Тарани ничто иное, как банальные отговорки и лучшая ученица специально ранит себя, то могут и полностью запретить участвовать в приготовлении пищи.

А Кук не может от этого отказаться.

Шрамы, что покрывают кисти, нравятся девушке.

Она находит странное успокоение, глядя на них, как от просмотра комнаты, в которой всё убрано на свои места.

И порой, рассматривая свои руки, дочь судьи, подобно художнику, которому не нравится его творчество, приходит к выводу, что здесь, или там не хватает новой тёмной полосы.

И Тарани ждёт дня, когда ей представится случай дополнить "картину".

Если долго ей этого сделать не удаётся, то начинается что-то сродни ломки.

По другому описать это желание не удастся.

Она хочет почувствовать как что-то обжигает её, увидеть алый след.

Желает коснуться огня.

И желание обостряется когда регенерация стражницы оставляет от старых шрамов лишь едва видные полоски.

Девушке не хватает ран и этой боли.

Можно сказать, она скучает по ним, хоть сама понимает, что это не хорошо.

Это странно, неправильно, однако сделать что-то Кук не спешит, пускай даже сама понимает, что с каждым новым ожогом это пристрастие становится зависимостью.

Тарани щëлкает пальцами, высекая искры, которые мгновенно собираются на кончике большого пальца в небольшой огонёк

Девушка долго рассматривает танец золотистого пламени, кружащегося, едва касаясь её ногтей.

Но вот стражница медленно прикладывает кисть к запястью.

Но огонь не жжёт хозяйку.

Будь то стихия, созданная ей, или огонёк из зажигалки, пламя никогда ей не сможет навредить.

Вспомнить даже те сражения с Эмбер.

Тарани телом ловила огненные сферы, но боли от них было не больше, чем от удара камнем.

Ожогов не было.

Стражница огня в очередной раз опустила взгляд на запястья, разглядывая несколько тёмных линий.

Через пару дней они полностью затянутся...

Как же неудобно...

Интересно, можно ли увеличить время залечивания?

В облике стражницы раны пропадают за считанные минуты, из-за чего, после снятия трансформации, не остаётся даже следа от ожогов.

Но девушке нужно не ускорение лечения, а его замедление.

Быть может, стоит несколько раз нанести рану на одно и то же место?

Или может подольше подержать?

Тарани хочет это узнать.

Ей нужно это узнать.

Зачем?

Пусть этот вопрос останется без ответа...

Повелительница жара поднимается с кровати и тихо идёт по направлению к кухне, надеясь, что там никого не окажется.

Можно ли сказать, что обстоятельства на её стороне, когда в комнате действительно нe оказывается никого из семьи?

Тарани поднимает с плиты чайник, обыденно сливает остывшую, кипячёную воду в кувшин, а после опускает ёмкость для подогрева воды в раковину.

Поворачивает ручку крана к голубому кружку и поднимает её.

Всё это не более, чем декорации, которые отведут подозрения, если кто-нибудь зайдёт и помешает девушке.

Пока холодная вода наполняет чайник, стражница подходит к плите, надавливает и поворачивает по кругу небольшой рычажок.

Раздалось шипение газа и негромкие щелчки, но голубое пламя так и не явилось.

Тогда Кук пару раз повторяет действие, но снова ничего.

«Давно пора уже новую плиту купить»—фыркнула про себя дочь судьи.

После чего оглянулась, убеждаясь, что никто не идёт, поднесла пальцы к плите и снова нажала.

Рыжее пламя, приятным тепло лизнув руку хозяйки, охватил жарким кольцом конфорку, мгновенно окрашиваясь в голубой, с редкими, золотистыми прожилками.

Вода уже набралась и Кук переставляет чайник на стол, рядом с плитой.

Какое-то время стоит, разглядывая кольцо голубого огонька.

Поднимает руку и пробует коснуться центра конфорки.

Но получается не сразу.

Глаза видят пламя, пальцы чувствуют жар и включаются рефлексы, "спасающие" от прикосновения.

Пусть они чуть затупились, из-за того, что девушка постоянно подавляет их, однако эти рефлексы по прежнему отчаянно пытались остановить хозяйку.

Но Тарани вновь протягивает дрожащую руку, что пытается отдернуться.

Нет, плавно поднести не выйдет.

Девушка выдыхает, собирая силу в кулак, после чего делает резкое движение, опуская кисть прямо в центр конфорки.

Мгновенно она отрывает руку от металла и тут же повторяет движение пару раз.

Боль приходит мгновенно и тогда Кук сжимает предплечье обожжённой руки, переключая внимание мозга и делая боль от ожога не столь невыносимой.

С губ повелительницы огня слетает шипение.

Хочется ударить хоть что-нибудь, чтобы сбавить жжение, что растеклось по всей руке, но Кук держится, не позволяя эмоциям выплеснуться и привлечь чьë-то внимание.

И вот, вместе с болью появляется странное ощущение удовлетворения.

Нет, это совсем не хорошо и Тарани это знает.

«Наверное, стоит сходит к психологу»— думает она, разглядывая бледный, округлый след на руке, который через час, а может меньше или больше, превратиться в волдырь.

Также она смотрит на несколько небольших, тёмно-красных линий — тоже ожоги, которые она получила сейчас.

—Хей, сестрица,— весёлый голос брата, раздавшийся из прихожей, заставляет девушку вздрогнуть и резко обернуться, спрятав руки за спиной, снова чуть не поморщившись от боли.

Парень стоял в дверном проёме, крутя на пальце волейбольный мяч.

—Привет, Питер!—неловко восклицает она, пытаясь вложить голос всю обыденность, однако, очевидно, не выходит.

Но брат ведётся на уловку и склоняет голову в бок, дабы разглядеть, что сварганила младшенькая.

—Ты опять готовишь?

—Нет-нет, просто решила поставить чайник!— мгновенно машет одной рукой младшая Кук.

—И уже обожглась... — заканчивает старший.

Мяч был небрежно скинут на пол, а его владелец сделал несколько шагов к сестре и протянул руку, требуя раскрыть тайну.

Тарани виновато отвела взгляд.

—Я...— хочет что-то сказать она, но настойчивый взгляд старшего брата таки заставляет Кук послушаться и продемонстрировать свои кисти.

Питер несколько секунд пораженно смотрит на руки сестры, после чего тихо выдыхает:

—Как же ты так...

—Поскользнулась,— повела плечом стражница огня,— и чуть не упала, вот и ухватилась за первое, что попалось...

Парень хмурится, решая свои дальнейшие действия.

—Подожди здесь,— наконец просит он, после чего поворачивается и собирается уходить, но голос девушки его останавливает.

—Расскажешь родителям?

Волейболист несколько секунд не двигается.

Но вот он оборачивается, заглядывая в глаза девушки и снова замирает.

—...ты ведь не хочешь этого?—задаёт вопрос парень, не отводя взгляда.

Тарани медленно качает головой вместо ответа.

—Тогда, пока что, нет...

Девушка лишь благодарно кивнула.

Через пару минут Питер возвращается, принеся бинты.

Он заставляет сестру сесть на стул, а сам начинает перевязывать ей раненую руку.

—Можешь мне пообещать, что будешь осторожней?—продолжая кропотливую работу, тихо интересует парень.

Тарани виновато опускает голову и не менее тихо отвечает:

—Извини, но ничего не могу обещать...

Старший брат лишь со вздохом кивает.

И сестра благодарна ему за то, что Пит сдерживает все вопросы, что крутятся у него в голове.

За то, что не пытается как-то остановить её, лезть с лишними вопросами, за то, что он стремится помочь и понять её всеми силами.

И именно по этой причине занимает позицию "когда захочет, тогда всё расскажет. А сейчас я не буду задавать вопросов и буду пытаться её поддержать хоть как-нибудь"

Мысленно Тарани обещает, что однажды всё расскажет Питеру, чтобы тот не винил себя в том, что его младшая сестра наносит себе вред...

Также, она даёт себе обещание избавиться от этого, обжигающего, пристрастия...

Кап... Кап...

Кап...

Вода медленно собирается на кончике крана, вбирает в себя вес и каплями срывается вниз.

Ударившись об водную гладь, такие капельки поднимают волны, равномерными кругами расходящиеся в стороны и исчезающие под замками из белой пены.

Когда зеркало воды вновь становится гладким, взгляд лазурных глаз опять поднимается к крану, ожидая падения новой капли, которая снова нарушит покой.

Девушка сидит в ванной, погруженная в, изначально не тёплую, а теперь уже ледяную, воду и окружённая воздушными, белыми сооружениями из мыльных пузырьков.

Она не двигается, пустым взором наблюдая за тем, как протекает не до конца закрытый кран.

Может, она и хотела бы закрыть его, однако вовсе не спешила.

Руки ослабели на половину, из-за чего поднять их из под воды было просто невероятно тяжело.

А может дело в полном отсутствии эмоций, из-за чего тело наполняется лишь смертельной усталостью и помесью безразличия и тоски.

Лейр подтягивает к себе ноги и обнимает коленки, положив на них голову.

Взгляд словно бы под давлением внезапно упавшей на голову воды, скользнул вниз.

Белая пена, что должна была бы вызвать веселье, не вызывала ровным счётом ничего.

Хоть девушка и надеялась на иной исход.

Ведущая радио школы Шеффилда долго смотрит на тающие, лёгкие облака.

Раньше бы Ирма поиграла с ними.

Поколдовала бы над стихией, создала бы небольшой водяной вихрь, а может быть, постреляла в замки из пены, управляя струйками воды.

Но сейчас нет сил на то, чтобы даже поднять руки, что уж говорить о волшебстве воды.

Лейр устала так, как никогда не уставала.

Впервые нет желания играться со своей силой, доставать Корнелию или даже шутить.

Вернее, не совсем впервые.

В последнее время, эта апатия все чаще стала наведываться к девушке, охватывая её в самых разных местах и не отпуская вплоть до следующей встречи с девочками.

Только тогда Ирма находит в себе силы спрятать свои чувства под весёлой и несерьёзной маской.

Такая маскировка выматывает стражницу воды ничуть не хуже, чем битвы с Нериссой, Фобосом или королём Арханты.

И сейчас девушка просто чертовски устала.

Она хочет сидеть здесь, в воде, смотреть на пол ванной и ни о чем даже не думать.

Просто сидеть и смотреть.

Ведь на что-то большее сил не хватит.

Но однажды придётся вылезти из ванной..

Это плохо...

Ирма не хочет выходить и разрывать связь с водой.

Девушка издаёт тихий вздох, однако так и остаётся неподвижна, словно статуя.

Лейр не хочется размышлять над чём-то, ведь даже это кажется какой-то тяжёлой задачей.

Ей хочется банально прислушаться к эмоциям, стать частью их и частью воды вокруг.

Ирма чуть приоткрывает рот:

—I can't stop starting at my face

My summer tan has begun to fade...

Она тихо напевает свою любимую песню, надеясь отогнать угнетающее чувство.

Но голос, от долго молчания, не послушен и тих.

Слова не хотят слетать с губ.

Превращаясь в хрип, они капают в воду и растворяются.

Но Лейр продолжает, произнося ещё одно строчку.

—I'm the dead girl in the pool..

Апатия.

Как-то по другому это состояние Ирма бы не назвала.

Усталость, грусть, не имеющая начальной причины и пустота.

Неприятное ощущение, наполняющее внутренности, словно бы, Ирма — лишь оболочка: костюм, внутри которого нет ровным счётом ничего.

Это отвратительное чувство, с которым девушка ничего не может сделать.

—Ирма, ты ещё не растворилась там? Два часа в воде сидишь, вылезай уже!— отцовский оклик заставляет повелительницу воды вздрогнуть.

Ирме не сразу удаётся ответить.

Словно бы голосовые связки и впрямь размокли и наполовину растворились.

Она откашливается, только после чего отзывается:

—Да-да, сейчас выплыву!— пробует она ответить, сохранив привычное веселье.

Натянуть ложь на лицо и окрасить фальшивыми нотками тон удаётся с успехом.

Ведь это актёрство— второе лицо Ирмы Лэйр.

И именно это лицо известно всем...

Стражница воды совершенно не хочет покидать свою стихию, но обстоятельства вынуждают...

Ирма с новым вздохом отпускает коленки и ложится, положив голову на бортик ванной,

Правая рука падает на лицо, закрывая глаза.

Так "самая весёлая" стражница лежит ещё несколько секунд.

Наконец ладонь чуть приопускается, зажимая нос, а секундой позже девушка соскальзывает вниз и погружается в приглушённый мир воды.

Вода мгновенно целует лицо своей повелительницы, но не проникает в лёгкие и нос, позволяя задержать дыхание и опуститься на самое дно ванной.

Она распутывает волосы и заставляет их виться в беспорядочном хаосе, подобно змеям на голове у Горгоны.

Всюду только вода и Ирма часть этой стихии.

Ногой Лейр умудряется поддеть и вырвать затычку из слива, из-за чего жидкость тут же начинает постепенно уходить.

А девушка же поворачивается на бок, чувствуя, как вода пытается вытолкнуть её вверх, но не может.

Воздух постепенно захватывает всë больше территории и с каждой новой секундой полуощутимая граница воды становится всё ниже, оголяя нежную кожу.

Но холодно не становиться, ведь Ирма и так сидела в ледяной воде, так что температура воздуха её не волнует.

Водная лента всё опускается, она уже оказалась ниже правого плеча и теперь, щекоча, обнажала лицо и тело.

Спустя несколько секунд можно было вдохнуть.

Пусть этого делать не хочется, но сил противостоять жжению в лёгких просто нет.

И девушка запускает воздух внутрь.

А вода всё утекает, убегает от Ирмы.

В водовороте, с тихим бульканьем оставляет её лежать в одиночестве на керамическом полу с каплями на коже, с тяжёлыми и тёмными от влаги, волосами.

Девушка не хочет двигаться.

Хочет лежать здесь, в тишине и одиночестве.

Ведь только в ванной она может побыть полностью одна...

И она лежит, чувствуя как капельки скатываются по её коже, как высыхает влага.

Но Лейр находит в себе себе силы подняться, протянуть руку и включить душ.

Вода бьёт по голове сильным потоком, но спускается по юному телу уже тонкими, нежными ручейками.

И Ирма, подставив лицо под удары струй, закрывает глаза, впитывая в себя холод. Эта хроническая усталость не отпускает её даже тогда, когда происходит перевоплощение в стражницу.

Только находясь рядом с девочками, опять играя новую "театральную постановку", она может ненадолго забыться и словно бы вернуть себе прежнюю весёлость.

Но после того как они расходятся и повелительница воды опять остаётся одна, шумливый настрой переливается в серость тоски.

Лейр вряд ли расскажет подругам о своих настоящих эмоциях.

У них и так полно проблем, так что слушать о каких-то банальных мелочах вроде грусти им интересно точно не будет.

По сравнению с паническими атаками Хай Лин, или же боязнью засыпать Корнелии и паранойей Вилл, то, что испытывает Ирма— слишком мелочно.

Грусть есть грусть, это не депрессия, а значит всё хорошо.

Зачем раздувать из мухи слона?

Девушка льёт шампунь на ладонь и намыливает волосы.

Но в этот миг в голове слышится громкий голос Тарани.

«—Ирма, у нас брешь!»

И чародейка закатывает глаза.

—Ну здорово...— опустив веки, тихо выдохнула Лейр, не вкладывая во фразу ни единой эмоции.

А мысленно же рапортует:

«—В таком случае, ты высушишь мне волосы!—получается не слишком натурально, но ничего.

Как только Ирма придёт к девочкам, её эмоции изменяется и она улыбнётся, сначала наигранно, потом почти по-настоящему.

Стоит только надеть маску, а потом она прирастёт к лицу и Ирма будет чувствовать веселье, внутри которого живёт тоска.

И она будет царапаться где-то там, в груди, но повелительница воды не даст даже намёка на неё...

Она делает шаг, эхо от которого отскакивает от стен и уносится куда-то в сторону входа в пещеру.

Вилл тут же останавливается и испуганно оборачивается.

Но позади никого не оказывается.

Только убедившись в этом девушка снова переводит взгляд вперёд.

Вандом находится на горе Танос.

Стоит перед той пещерой, где долгие годы сидела Нерисса.

Здесь мертвенно холодно.

Безумные завывания погоды слышны даже в глубине пещеры, а холодный сквозняк неприятно обдувает ноги.

Неужели прежняя хранительница сердца почти половину своей жизни провела здесь?

Девушка хмурится, даже не представляя, какого это было находится заточенной в вечном холоде, постоянном шуме ветра и абсолютном одиночестве.

Красноволосая стражница проходит вперёд, посвящая себе путь розовым сиянием сердца и оказывается внутри "камеры" ненавистного врага.

Она рассматривает каменную глыбу, служащую кроватью и стены с острыми выступами, покрытые чёрными линиями — следами от молний...

Всё, здесь более нет ничего.

Стражница касается холодного камня в том месте, где начиналась одна из ломаных линий, нанесённая электрическим током.

Несколько голубых искорок промелькнули между длинными, бледными пальцами.

А в следующий миг треск молнии заполнил пещеру, перекрывая завывание ветра.

Бледно—голубой свет наполняет собой трещину, полностью повторяя её изгибы и, словно бы вода, уходя куда-то в глубь, постепенно рассеиваясь в воздухе.

Когда-то Нерисса била эти стены своей силой, не в состоянии сдержать ярости и отчаяния.

Вилл подняла руку, выпуская новую сеть из молний, врезающуюся в стену и точно повторяющую старый контур ветвистого, чёрного дерева.

И в этом скрежете хранительница сердца слышит смех.

Девушка прекрасно знает, кому принадлежит этот надменный, холодный, пугающий смех.

Страх разворачивает Вандом в мгновение ока.

—Квинтэссенция!— неосознанно слетают с губ слова, призывая мощнейший поток энергии, обжигающий ладони холодом.

Когда ослепляющий свет сходит на нет, уступая место пугающему мраку, девушка долго всматривается в глубь прохода, пытаясь найти еë.

Однако в этой темнице не было абсолютно никого.

Вилл нервно закусывает губу.

Здесь слишком темно, она не может разглядеть ровным счётом ничего, но прекрасно чувствует чей-то взгляд, что настойчиво прожигает стражницу.

Опутывает её тело нитями, не давая нормально двигаться.

Дыхание ускоряется от страха, однако же вместе с этим растёт и чувство, будто кислорода становится всё меньше.

Нужно скорее покинуть это место.

Противный звук оглушает на мгновение, после которого стражница единства оказывается в своей комнате, падая на подогнувшиеся колени.

—Вилл? Что это за шум?— голос матери раздаётся откуда-то из-за двери, а следом слышаться и её мягкие шаги.

Девушка мгновенно, рваными от прилива адреналина движениями поднимает кристалл, что мгновенно улавливает её состояние и исполняет желание, выпуская розовый свет, окутавший фигуру.

Когда дверь в комнату Вильгельмины отворяется, энергия из сердца уже рассеивается, оставляя на месте могущественной стражницы совсем юную, напуганную девочку—подростка, сидящую в полумраке на полу и сжимающую в бледных руках розовый кулон.

В дверном проёме останавливается красивая женщина средних лет и, скрестив руки на груди, с укором смотрит на дочку.

—Вилл, я к тебе обращаюсь,—произносит она.

—Ничего мам, просто с кровати упала,— быстро и спокойно находит отговорку девушка, после чего поднимается.

Вандом старшая и младшая некоторое время молча смотрят друг на друга.

Одна строго, вторая напряжённо, словно не уверена, что человек перед ней, это её мать.

—Ты не ушиблась?—наконец не выдерживает Сьюзан.

—Я... Нет, всё хорошо...— снова бросает Вилл, после чего натянуто улыбается и поднимает кулон.

—Зато я нашла серд... То есть, его!

Свет с коридора отблескивает от розового камня в металлической оправе из-за чего кажется, будто подвеска сама источает свет, как неведомый источник энергии.

—Ну... Хорошо...—голос Сьюзен наполняется нотками грусти: так всегда бывает, когда Вилл говорит что-то не подумав, тем самым обижая мать.

Женщина хотела закрыть дверь, однако не смогла, почувствовав как удивительно сильные руки обнимают её.

Красноволосая девочка крепко прижалась к матери и зажмурилась.

—В-Вилл?!— удивлённо воскликнула Сьюзен, не ожидавшая подобного действия со стороны юной девушки.

Несколько мгновений она так и стояла.

Но вот, издав короткий вздох, женщина повернулась и ответила на объятия дочери.

—Спасибо...— едва слышно прошептала младшая Вандом.

Они стояли так до тех пор, пока Вильгельмина не сделала шаг назад, разорвав контакт.

После чего улыбнулась:

—Спокойной ночи!

Растроганная Вандом старшая лишь кивнула и закрыла дверь.

—Ты слишком жестока,

Голос, раздавшийся за спиной, был сколь приятно знаком, столь же и ненавистен.

Вилл не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что за спиной стоит обладатель огромных, чёрных крыльев и золотой маски.

—Что ты имеешь ввиду?— подавив раздражение, вызванное голосом, который так долго дразнил и резал её без ножа, упоминая Мэтта.

—Ты не можешь даже обнять собственную мать до тех пор, пока не осветишь её Сердцем.

—Я не могу позволить Нериссе, или ещё какой-нибудь твари из иного мира начать свою игру до того, как мы с девочками о ней узнаем.

Крылатый ангел вздохнул:

—Ты перегибаешь палку,

—Кто это говорит?— вновь вернув своему голосу колкий холод, стражница обернулась, найдя в себе силы заглянуть в пустые, белые глаза.

—Ч.. Что?— вопрос, казалось, застал демона врасплох.

Тогда Вилл усмехнулась, поднимая руку с кулоном, будто Сердце Кондракара само по себе является неким могущественным оружием.

—Ты всё понял, Шегон...

—Вилл, он...— парень осёкся, словно поняв, что его раскрыли, однако после продолжил, —Его давно нет. Здесь только я — Метт, с силой регента Лилиан!

Широкое кольцо зелёной энергии медленно опустилось по фигуре ангела ненависти, обратив его в обычного парня в фиолетовой кофте, белых джинсах и растрёпанными волосами.

Но Вандом не сменила позиции, всё также держа кристалл на вытянутой руке.

—Вилл, посмотри мне в глаза...

Олсен сделал шаг, вступая в круг розоватого света.

—Скажи, что показывает тебе сердце?

Девушка вгляделась в лицо парня, рассматривая голубую радужку.

Да, это точно Мэтт.

В глазах Шегон есть зеленые оттенки, сейчас радужка чистого, синего оттенка.

Вильгельмина медленно опускает амулет, принимая свою неправоту.

—Однако, Нерисса...

—Нерисса заключена в кулоне, который по очереди носят Калеб, его отец и бывшая стражница воды. Она пребывает в своих иллюзиях и уж точно не выберется.

—Но если...

—Оракул предупредит тебя, —продолжал настаивать Метт.

—Ему плевать на нас! А Нерисса... Мы в прошлый раз её не победили! Всё сделали счастливый случай и бывшие стражницы. А если мы не смогли победить её в прошлый раз, где гарантия, что сможем потом?!— с каждой секундой голос Вилл становился всё громче и эмоциональней, переходя в крик.

—Она смогла сбежать в прошлый раз и Совет ничего не узнал! Так что мешает ей повторить случившееся?

Гитарист молчал.

Он не знал, как достучаться до разума Вандом.

Не знал как вернуть ей прежнее состояние.

—Я стражница квинтэссенции и хранительница сердца! Я должна контролировать всё, чтобы защитить всех!

—Вилл, Нерисса тоже хотела создать новый мир, в котором не будет зла,

—Но я не она!

Тонкие, ломаные искорки молний, со скрежетом, прорядили воздух над головой Вильгельмины.

Пламя ярости, пляшущее в карих радужках, ясно дало понять, что девушка не собирается больше ничего слышать.

В этот момент что-то ударилась об подоконник.

После чего же не высокая, лысая фигура ввалилась в комнату.

И в этот же момент стражница снова подняла сердце

—Бланк прийти с докладом!— послышался хрипловатый голос с явным акцентом, после чего Вилл чуть расслабилась.

А докладчик же продолжил:

—Сарина не делала ничего подозрительного. И девушка Мэтта тоже

Солист не сумел сдержать брови, что пораженно полезли на лоб.

—Ты следишь за Мэнди?

На что чародейка лишь холодно откликнулась:

—Я же сказала, что должна за всем следить,

—Вилл, это уже перебор. Есть же личные границы,— но этот аргумент не привлëк сильного внимания со стороны хранительницы сердца.

—Метт, это цена за то, чтобы не позволить истории с Седриком и Фобосом повториться.

—Но причём здесь Мэнди?

—При том, что она тв...

Вилл осеклась.

Но Олсен сам закончил её фразу.

—Моя бывшая? С ней всё давно кончено, почему ты просто не можешь успокоиться?!

Теперь терпение начало заканчиваться и у парня.

Действия девушки, которую он любил, переходили уже всякие разумные черты.

Неужели она всерьёз подозревает Мэтта в измене.

Где хоть какие-либо основания для этого?

Олсен любит Вилл, только её и более никого.

Ему никто не нужен кроме неё и Вандом это знает, так что же заставило её купиться на эту безумную идею?

—Ты веришь мне, Вилл?— задал один короткий вопрос парень.

—Я...

Вильгельмина не сразу нашлась с ответом.

Она потупилась, опустила голову, взглянув на сердце, что теперь постоянно носила на запястье.

—Вилл?— вновь аккуратно позвал девушку регент Земли.

Собеседница вздрогнула и, словно бы очнувшись, быстро подняла взгляд:

—Да!

Глаза её были полны слёз и страха.

Пред такой Вилл даже Шегон бы не устоял.

И Мэтт сделал шаг вперёд, крепко обнимая хрупкую девочку, на чьи плечи так рано обвалился груз ответственности и войны.

Вандом вздрогнула от прикосновений, попыталась отпрянуть, словно боялась, что в мгновение ока её любимый обратиться в холодного, ненавистного ей, ангела, несущего лишь боль.

Однако, чувствуя жар тела и нежность, что хранилась в руках гитариста, она всё же расслабилась.

Сколько они так стояли, Вилл затрудняется ответить.

Она бы хотела, чтобы миг продлился как можно дольше, может целую вечность, однако нужно взять себя в руки.

—Ну хватит,— пробормотала она и первой отстранилась.

Мэтт тоже вряд ли хотел отпускать девушку, однако не стал настаивать.

—Тебе нужно поспать,—тихо произнëс он, проведя кончиками пальцев по тёмным следам под глазами.

Вилл только кивнула.

—Идём, вонючка,—бросил гитарист Бланку.

Тот хотел было что-то возразить, однако кивнул и быстро выскользнул на ветвь дерева, растущего у окна.

Олсен же последовал следом, но на несколько мгновений остановился и обернулся на подругу.

Быть может девушке показалось, однако она будто бы заметила зелёный отблеск в голубых глазах.

А Мэтт же сделал шаг через раму, распахнутого настежь, окна.

На мгновение его фигура пропала с глаз, но в следующий миг, пролетев прямо мимо стекла, в воздух взмыла огромная, крылатая фигура.

Снова Вилл стоит посреди пустой комнаты совершенно одна и тогда тонкие лапки страха снова закрадываются в разум девушки.

Она чувствует взгляд на себе.

И он точно не принадлежит Шегону, или же Оракулу.

Этот взгляд исходит отовсюду, из каждой тени.

Вандом, кажется даже, видит глаза, что прячутся в каждой, даже самой маленькой тени.

Страх требует перейти к бегству, ведь бить нечего.

И стражница закусывает губы, грызёт кожу, обдирая её до крови.

Рука же вцепляется в сердце, так что его теперь никто бы не смог вырвать.

Вокруг ведь никого нет!

Совсем никого!

Карие глаза скользят по мебели, стараясь не задерживаться на тёмных пятнах теней.

Ей нужно попить воды и успокоиться.

Всё хорошо...

Вандом медленно поворачивается к двери в свою комнату, но её мышцы напряжены и воительница в любое мгновение готова дать бой, несмотря не ужас, что сковал тело.

Вот она открывает дверь и останавливаться.

Коридор полностью тонет во мраке и то, что может скрываться в этой тьме, не предполагает, чтобы девушка шла вперёд.

Вилл жмуриться, пытаясь пересилить себя, но не может.

Страх уже пробрался под кожу и всосался в сосуды, разносясь по телу.

Даже сделать простой шаг по направлению к этой темноте не представляется возможным.

Вилл боится.

Она знает, что в этих тенях кроются монстры из других миров.

И они наблюдают за ней, ждут момента, когда девушка проявит слабость.

И Вильгельмина резко захлопывает дверь, делая шаг назад и едва не падая, запнувшись об собственные ноги.

Но удерживается и быстро движется в сторону кровати.

Падает на неё, поджимая ноги.

Сердце Кондракара источает пульсирующий, розовый свет, словно подстроившись под пульс хранительницы.

Это кулон — единственное, чему Вилл может доверять.

Кристалл её понимает, он помогает хозяйке видеть правду, не поддаваясь обману.

Именно поэтому она носит его на руке, что позволяет осветить собеседника.

Вандом не расстаётся с камнем никогда, всегда носит собой.

А если же снимает, то вместе с чувством непривычной пустоты в руке, приходит паника.

Вилл едва ли не задыхается, как настоящий астматик, когда не обнаруживает рядом сердца Кондракара.

Ведь оно отгоняет тьму.

Когда оно рядом, никто не посмеет напасть...

Девушка с головой прячется под одеяло, прижимая к груди камень и надеясь не видеть теней, заполонивших комнату...