Тельсoн (джен)

Стихотворение — отражение спора между тёмной и светлой частью личности. Разговор идёт от лица грешника, который пытается придать смысл собственному существованию за счёт обесценивания противоположности. Но ответ так и не находит, потому что он скрыт вовне...

Эй, светлый праведник, морали невольник,

Под гнётом совести жить тебе не больно?

Очередной соблазн всплывает страхом?

Твой скучный мир обратится прахом!

Уж лучше умереть, чем жить по правилам.

Такая жизнь — сплошное разочарование.

Есть вещи поважнее гедонизма, говоришь?

Семья, мечты, развитие, здоровье?

А про свободу духа что-то ты молчишь

И мыслишь, как слепое поголовье.

Что, говоришь, свобода о другом?

Она про силу воли, а не про соблазны?

«Жизнь для себя» горит огнём

…и после гаснет так напрасно?

А «для других» — пылает ярким факелом

Во тьме и освещает путь?

Другим на свет плевать, забудь!

Они заблудятся как овцы без овчара

И не заметят твоего пожара.

По-твоему, я во тьме блуждаю?

Ой не смеши, тебя я умоляю!

Стой, ты куда? Не вижу, гаснет свет!

Шучу, без тени света нет.

Себе не запрещаю жить, и мне легко.

Тогда как ты живёшь тоскливо.

Считаешь, время нас рассудит справедливо?

Кто праведник, кто грешник — станет ясно?

Нет, нас рассудит смерть

Тогда спадёт туман соблазна.

Тогда мы будем брошены судьбой,

Один останусь я, а ты — с «семьёй».

В агонии я сгину, ты — с покоем,

Зная, что оставил за собою.

И буду думать я о смысле бытия,

А ты — творить свой смысл для себя,

Я сгину — ты продолжишься

В свершениях и в коде ДНК,

А после — прахом стану я безвестным,

Тогда как ты — воспоминанием.

Итог один — мы все исчезнем.

И чья дорога лучше? Неизвестно.

Мы все песчинки мироздания,

И для кого-то жизнь — лишь наказание,

А для кого-то — чистый лист

Для собственной судьбы,

Вопрос лишь, кто есть я,

А кто есть ты?

Чёрные губы, шитые белыми нитками. Про обманчиво тихого человека, кричащего изнутри. Но что заставляет его желать этого?

Строки — вздрагивания от поэтического гнева, скрытого в молчании. Золотой кубок, наполненный ядом, который так и просится выплеснуться наружу. Жгучей жидкости всё равно кого она прожжёт — оратора или слушателя.

Я поэт без имени, без слога,

В этом мире я незваный гость,

Все, что предложил мне Бог,

Лишь печаль разлуки горсть.

Чеканю рифмы словно крики

Зашитым ртом без языка,

Мои слова как тень безлики,

Безумный лепет дурака.

Строка — подбитый мост над бездной,

Туманный путь в один конец,

В ней стыд утерян бесполезный,

Лишился слуха мой творец.

Духота бабушкиной квартиры душит затхлостью. Огромное окно в просторный двор, усеянный деревьями, так близко и так далеко, как неподвижная картина. Рука так и не дотягивается до форточки — тебя снова кто-то отвлекает. Такая простая метафора о том, как собственная семья забирает власть над выбором.

Строки сами выбегают из под пера, как ты выбегаешь из парадной. С каждым вдохом ощущается нарастающее давление. Оно непреодолимо, как законсервированные умы тех, кто застыл в прошлом веке.

Как же пробиться сквозь эти ограничения и обрести свободу решать за себя?

Сжимают стены затхлого музея,

Не слышат моих слов глухие уши,

И, проглотив язык, стою, робея,

Хоть на минутку ты замри, послушай!

Понятно мне твоё очарование,

Но не дотянется рука до ветхих книг,

И не воспримет сердце причитаний,

Хоть шёпотом, хоть перейди на крик!

Истории ясна одна дорога —

Вперёд, секунда за секундой,

Так здорово вернуться ненадолго,

Но только разумом и только одному.

Пока стоишь и смотришь в прошлый век,

Другие топают ногой со временем,

Не осуждай ты их за быстрый бег,

Объятием будь на шее, а не бременем.

Не делай выводы о юных с высоты,

Ведь так легко свалиться с вышины,

А за собой потянешь близких ты,

И разобьёшь порывы и мечты.

Глоток. Глаза закрываются, бесконечные разговоры о том «как надо» теряют зерно. Тёплый чай скатывается в желудок, но не согревает. Отвечать не хочется. Тебя здесь не слышат. Тебя здесь не понимают.

Уютная кухонная беседа рассеивается туманом воспоминаний. Разговоры обо всём и ни о чём. Слова, поведение, паттерны, мимика, жесты — всё повторяется, как у персонажей в компьютерной игре. А так хочется чего-то своего, уникального, а не чужого.

Ведь развитие в улучшении, а не в повторении.

Фанфары, пафос, лоск и мишура,

Улыбчивые лица напоказ,

И свадебные кольца лишь на раз,

В чём смысл? За фасадом — пустота.

Красивый дом, подстриженный газон,

Блестит машина и летят бумажки.

А лоб в морщинах выглядит неважно, —

В глазницах тусклых светит телефон.

На кухне тёмной тихо стынет чай,

Вы на словах «семья», а на делах — чужие,

От криков уши сделались глухими,

Но времени нет думать, лишь бежать.

Бежать, бежать, бежать и строить,

Но вечного нет в жизни ничего,

Что сплачивало вас — уже мертво,

А будущее — возраст не позволит.

Долг убивает страсть, желание и волю,

Насильно мил не будешь никогда,

Какой бы прочной не была земля, —

Порывы ветра пробегут по полю.

Иллюстрация — простое видение моста, объятого закатными лучами. Простой, но красивый пейзаж, перед которым хочется остановиться и помедитировать.

Порой в жизни наступают моменты прозрения. Когда солнечный свет касается водной глади, когда шум машин и суетной гул толпы сливается в калейдоскоп звуков. Внутри внезапно застывает тишина, и она очищает разум от лишнего, навязанного извне. Как путешествие по любимому городу — возвращение к истинному дому.

Люблю смотреть на воды Петербурга,

В них медленно плывёт ночное небо,

Как светлячки горят огни от фонарей.

Печальная поэзия, моя подруга,

Смущённо притаилась где-то,

Здесь, средь людных площадей.

То дождь слезами омывает окна,

То солнце пробивается сквозь тучи,

И места нет покою, только мыслям.

Вода печалью застилает стёкла,

Тоску природы освещает солнца луч,

И летний бриз перебирает листья.

А я перебираю рифмы в голове,

Страницы памяти листаю не спеша,

Средь каменных вершин теряясь.

Рисую словом на невидимой стене,

К истории неловкий сделав шаг,

То приближаюсь к ней, то отдаляюсь.

Художник рисует себя на холсте. Его движения чётко выверены и в точности соответствуют состоянию. Внезапно образ оживает и превращается в портал. Творец проваливается внутрь и тонет. Тонет...

Созерцание прекрасного в тишине — лишь указатель на пути. Он откликается в душе, но вот приблизиться к нему — кропотливая работа, алхимия, которую нужно проделать над самим собой. Краски, музыка, слова, игра — служат либо забвением, либо исцелением.

Зависит от выбора.

Рисую слова на невидимых стенах, —

Латаю скрытые раны.

Чернила стекают по гобеленам, —

Засохнут вечные шрамы.

Рисую словами иную картину,

Под строчками вижу лицо,

Распутать скорее спешу паутину, —

Из мыслей и чувств колесо.

Слова, как бескрайнее море, утонут

И заберут за собой.

То, что мертво, — погрузится в омут

И подарит покой.

Слова — это символы наших эмоций,

Не вечны, но живы в сюжетах,

А вечен лишь тот, кто рисует полотна, —

Искатель этих ответов.

Слова загрязняют и очищают, —

Они лишь в руках инструмент.

Они пропадают, но превращают

В алхимию каждый момент.

На картине изображён скорпион. Чистый символ вечной борьбы с самим собой, после которой либо выходишь ужаленным, либо родившимся заново.

Разрушительные установки влияют на личность до тех пор, пока не найдены и не названы. Дать им имя — значит обнаружить в себе яд. Но чтобы исцелиться остается выплеснуть его наружу, очистить собственное восприятие от парализующей меланхолии.

Дать себе право на любые чувства.

Жечь глаголом людские сердца

Завещал великий русский поэт,

Нет, мне речь для другого дана,

Мой язык — это чувств пируэт.

Моё слово пронзает как жало,

Оставляя в душе горький след,

Сыплю соль я нещадно на рану,

Вот судьбе мой жестокий ответ.

Моя речь — это дождь на стекле,

Мокрым ветром осенним прорвётся,

Он сгущается в вышине

И потоком с небес раздаётся.

Моя речь — антидот меланхолии,

Выплеск яда тоскливой души,

Это музыка дум одиноких,

Это крик в беспросветной глуши.

Иллюстрация символизирует парадоксальную вечность, складывающуюся из ограниченных жизней. Но каждая часть уникальна и заключает в себе смысл. Развитие себя и других. Постоянная эволюция.

Разум может сколько угодно пытаться успокоить бушующие чувства тоски потери себя. Но ему не удается сдержать этот поток. Ведь энергия не образуется из пустоты, не уходит в никуда. Просто перестаёт быть видимой.

Уж лучше вытащить её из тени и сделать своей силой, даже если эта сила — страх смерти.

Бумага создана для мук,

Ни слов о радости и счастье,

Отход лирических недуг,

И между срок сквозит ненастье.

Любовь придумали поэты —

Она реликт больного мозга,

Однообразные сюжеты

Проели будничную прозу.

Здоровый разум молчалив,

Ведь в настоящем нет страстей.

Они, как временный прилив,

Вода, текущая с камней.

Здоровый разум нем и глух,

Где нет желаний — нет свершений,

Болезни закаляют дух,

Где есть безумье — там и гений.

И вечны только перемены,

Смысл бытия — это борьба,

Мутации ломают гены,

Жизнь — в эволюцию игра.

Воля песчинок иллюзорна,

Дорог полно в один конец,

Природа людям не покорна,

Смерть — эволюции венец.

Уроборос, пожирающий самого себя. Древний символ цикличности жизни, перерождения и изменения. Это точка перехода, где завершение означает начало нового пути.

Парадоксально, как размышления о жизни, — ныряние и путешествие в океане собственной памяти, — заставляет резко вернуться обратно обновлённым и жадно вдыхать. После долгих блужданий во тьме осознаёшь, как ценен свет текущего мгновения.

Ведь этот миг — единственное, что нам дано.

Жизнь и смерть — одно мгновение,

Два зеркала, стоящие напротив,

Уроборос, что жаждет с упоением

Наесться собственной же плоти.

Мы — ступенька бесконечности,

Мы — вариант из множества путей,

Наш век — секунда вечности,

Калейдоскоп рождений и смертей.

Но если ты перевернёшь часы,

Песок посыплется обратно.

Одно мгновение судьбы,

Значительно невероятно.

Попробуй поделить на ноль,

Получишь вечность из мгновений.

В ней обретается покой,

Без многословных откровений..

Уникальность лотоса в том, что он растёт ослепительно прекрасным посреди грязного болота. Поэтому он стал символом духовной чистоты. Но какой ценой она достижима?

Выбор собственного, уникального пути развития неизбежно приводит к конфликту. Потому что мир един. Несоответствие твоей новой роли ожиданиям других вызывает у тех сопротивление. Одна лишь непоколебимая воля к изменению — единственное спасение от их гнева.

И она же — секрет чистоты духа.

Как лотос цветёт из грязи,

Я выстою в этой борьбе.

И что бы вожак не указывал мне, —

Цветок-одиночка в болоте не вязнет.

Благие дела приводят к несчастью,

Благие слова — к заблуждению.

Но воля моя — лишь в моей власти

И выбор — в предназначении.

Так трудно взглянуть за грань,

Так трудно смирить своё эго,

Так трудно унять глупую брань,

Глядя с земли на небо.

Но только на ней себе кажешься значимым,

Тогда как ничтожно мал.

Стоишь среди Космоса озадаченный,

Думаешь, всё познал?

Лишь мудрый всегда молчит, —

Он знает один ответ:

Когда фарисей кричит

Ничтожен его совет.

Вновь символическая борьба змея со скорпионом. Теперь конфликт внешний, ведь трансформация личности влияет на отражение, как след камня на водную поверхность.

В мифологии змей — образ искушения, но и мудрости. Но если её чистота искажена проекциями эго, тогда она превращается в токсичный туман на пути.

Своём и чужом.

Мой брат — змея, застывшая в траве,

Людьми играет как хамелеон,

Один, оставшись в тишине,

Лишь едким гневом брызжет он...

Мой брат — змея, холодная и злая,

Меняет шкуры словно маски,

Зубами острыми впиваясь,

Он ждёт покорности и ласки.

Мой брат — змея. Я думала иначе,

Но под травой следов не видно,

Отравлена ножом — не плачу,

Парализована обидой.

Мой брат — змея, вонзившая клыки,

В нагую душу вгрызся больно,

В недвижных веках нет тоски,

Он умирает так спокойно...

Об панцирь бьются чьи-то зубы,

И льётся яд в сухую землю,

Готов предать? Тогда не думай, —

Твоим словам никто не внемлет.

Мой брат — змея. Без сил и без клыков

Размазано об землю его тело,

Растоптано в ногах его врагов

Броском нажитых неумелым.

А я дышу, — мой панцирь ещё цел,

Струится кровь, огонь не гаснет,

Меня сломить твой выпад не сумел,

Лишь мерзкий лик твой стал мне ясен.

Бабочка символизирует хрупкость красоты и трансформацию, требующую времени и терпения. От гусеницы до прекрасного крылатого создания.

Стихотворение о внутренних изменениях, которые сталкиваются с завышенными ожиданиями. Попытка приблизить результат и ускорить время приводит к обратному.

Порой, чтобы не рушить прекрасное, лучше отдаться естеству.

Я бабочка в твоей ладони, —

Манящая, но хрупкая душа.

Как любознательный ребёнок,

Ты давишь крылья неспеша.

Тебя так тянет к красоте,

И хочется её приблизить.

Ты не из тех, кто ждёт момент,

А слабина тебя унизит.

Твоё терпение не вечно,

Ты не прощаешь пустоты,

Игра словами — лишь беспечность,

Ведь в них нет искры, глубины.

Ты жесточайший мой учитель,

Ты проводник в пучине мук,

Ты мой безмолвный повелитель, —

Прости мой потайной испуг.

Прости мою «неидеальность»

И дай мне веры в свои силы.

Я превращу мечты в реальность, —

Поверь, мне хватит дисциплины.

Мои усилия незримы:

Я бьюсь в невидимой борьбе.

Мои стремления, порывы —

Как бабочка — в твоей руке.

На изображении акула, грозящаяся вырваться из глубин за кораблём с алыми парусами. Словно злые стремления посягающие на мечту. Но судно движется вперёд, а морское чудовище так и остаётся на дне.

Акула считается почти неуязвимым хищником, но и у неё есть слабости. Миксины проникают внутрь через жабры и пожирают изнутри, не давая дышать.

Так и люди медленно деградируют, если выбирают не развиваться.

Акула — грозное создание,

Кошмар морей и кораблей,

Но вызывает сострадание,

Её отличие от людей.

Акула съесть хотела нас,

И бросилась к морскому судну, —

Бежать мы принялись тот час,

Но сном уснули беспробудным.

Захлопнулась акулья пасть,

Мы замерли в морских глубинах,

И страшно так на дно упасть,

Но рядом плавают миксины...

Ошибки топят корабли,

Смерть экипажа — чьё то горе.

Акулы гибнут изнутри,

И задыхаются средь моря.

Но не заляжем мы на дно,

Не задохнёмся от страстей,

Учиться рыбам не дано,

И оттого их век мрачней.

Акула — грозное создание,

Кошмар морей и кораблей,

Не изменить ей мироздание,

Ведь измениться — дар людей.

Мужчина выбирает очередную маску, которую наденет, прежде чем выйти в социум. Он стоит к нам спиной и скрывает отсутствие лица.

О том, во что превращаются люди, потерянные в тумане инерции. Их жизнь проносится мимо, как поезд без пассажиров. Словно строка в очередном повторяющемся сюжете. А каждый упущенный момент, прожитый не в своей роли, исчезает, и сжимает жизнь до одного мига.

Ты — неумелый суррогат живой души,

Пустая бутылка с кричащей обёрткой.

Вся жизнь твоя — работа за гроши,

Но ты пытаешься жонглировать ловко

Словами. И совсем не хочешь понимать

Чувств, эмоций, желаний. И даже себя

Ты ненавидишь. Не хочешь сострадать

Другим. Но ты не видишь: вокруг — зеркала

Твоей искажённой сути. Когда внутри —

Ты одинок. Пусть и рядом другие люди:

Не в стеклянный экран, а в себя посмотри,

Не пулей висок — обуздай внутренних судей.

В чём сила твоя, если ты убегаешь

От себя самого? Где глубина,

Если ты пустыми других называешь?

А сам ты кто? Мгновение сна...

Иллюстрация отсылает нас к предыдущим сюжетам. Здесь образ акулы гонится за кораблём-мечтой не наяву, а всего лишь в экране. Но кто наблюдает за сюжетом?

Желание — не есть действие. План — не есть результат. Мечта — не есть реальность. Материализованная воля отделяет эскапизм от действительности, а обман от правды.

Ты видишь экран монитора,

Я вижу открытую дверь,

Сокрытое за затвором

Стоит того — уж поверь,

Я вижу в светящихся стёклах

Портал в неизвестные земли,

Рука, что за плечи дёрнет,

Пока ты спокойно дремлешь.

А клавиши — это перо,

Волшебная палочка мага,

Она наколдует легко,

О чём не расскажет бумага.

И вдруг ты сам не заметишь,

Как исчезнешь в пространстве,

И в спину ударит ветер,

Отправив в дальнее странствие.

Курсор — это твой проводник, —

Он ключ от закрытой двери,

Ну что ты опять поник,

Неужто ты мне не веришь?

Ты видишь экран монитора,

Напротив — слепого ребёнка,

Он злится на тебя снова

И шутит так больно, колко.

Я в зеркале вижу скелет

И острые-острые скулы,

Не знаю, сколько мне лет,

Спина опустилась сутуло.

И тело совсем ослабело —

Едва поднимаются руки,

Когда я в последний раз ела?

Едва различаю звуки.

Отправиться вдаль так легко,

Достаточно сесть на кровать,

И улететь далеко,

Забыв и поесть, и поспать.

Вернуться в глухую реальность

И погасить экран,

Действительность так банальна,

Действительность — это обман?

Образ девушки растворяется в болотистом озере, а над ней расцветают кувшинки. Её красота жертвенна, чиста и невинна. Но она больше не борется за собственную жизнь.

Между строк тихо шепчет голос уныния, говорящий, что фундамент рода неисправим.

Он прав.

Прошлое неизменно, но холодное принятие этой константы — первый шаг к исцелению.

Разбитые сердца не заживают,

Они осколками врастают в плоть,

Как яд воспоминания отправляют,

От них лекарства в вену не вколоть,

Не выпить, не припудрить нос

И не наполнить грудь целебным дымом,

Осколки превращаются в невроз,

Незримый враг непобедимый.

Невольно тянется рука к ножу,

Невольно тянется душа к душе,

Изнанкой выверну, всё расскажу,

Но неизменна тяжесть в тишине.

От шрамов времени нет терапии,

Ведь что посеешь смолоду, то и пожнёшь,

Из модных вариантов летаргии

Уж лучше выбрать правду, а не ложь.

Уставший клоун остаётся один после спектакля. Его окружает пустой зал, а под ногами — набор масок. На голове овечья шерсть, символизирующая принадлежность к «стаду».

Покорность приводит к попаданию под гнёт чужих манипуляций. Так неосознанность множится, порождая хаос и разрушение. Проекции искажают восприятие и виноватым кажется несправедливый мир.

Тогда как в реальности вина лежит на лжеце, трусливо убегающем от правды о себе. Тот, кто врёт, хоть и неосознанно, — в и итоге сталкивается с последствиями собственных игр.

Мир воздаёт по поступкам.

«Никогда не прощу», —

За порог не пущу, —

Не грущу, не думай.

Никогда не пойму

Твоей виртуальной драмы.

«Злодей убил друга!»

Ах, кто же этот ублюдок?

Не сестра, а тиран?

Вот правда:

Её убил ты.

За руку водил по кругу,

Как пешку меж пальцев вертел...

Орал, поучал, терпел...

«Слушай меня>», —

Вот что хотел.

Замолкни, дешёвый клоун.

Твои уроки фальшивы,

Кто слушает клоунаду,

До косточки —

Лживы.

Здесь не по кому скорбеть:

Тебя поглотила сцена.

Ещё один пошлый спектакль,

Где места нет воле и правде,

И смотрит — овечье «стадо»,

Ты там не пастух, не надо,

Ты просто пасёшься

И блеешь тираду.

Всё как к одному мне ясно:

Под лживой улыбкой-маской:

Лишь зависть, жалость и гнев.

Не прощу, никогда

Лет десять —

Напрасны...

В оккультизме Плутон связан с подземными мирами, скрытыми в подсознании процессами и властью. Взгляд, который заглядывает в самую суть и вытаскивает на поверхность то, что другие предпочитают прятать.

Примирение с собственной тенью даёт видение манипуляций — иммунитет перед лжецами. Всепроникающий взгляд пугает. Не выдержавшие — сбегают, а их напускной туман рассеивается под ясным взором.

Но те, кто остаются, становятся сильнее, приручив тьму.

Твои глаза здесь. Я это вижу.

Стихнула спесь? Я это вижу.

И тебе стыдно? Я это вижу.

Тебе обидно? Я это вижу.

Ты презираешь? Я это вижу.

Ты уважаешь? Я это вижу.

Ты ненавидишь? Я это вижу.

Хочешь не видеть? Я это вижу.

Ты вытесняешь? Я это вижу.

Ты убегаешь. Я это вижу.

Ты мне не веришь? Я это вижу.

Ты не ответишь. Я это вижу.

Ты потерял? Я это вижу.

Ты проиграл? Я это вижу.

Вроде исчез? Я это вижу.

Но снова здесь. Я это вижу.

Я вижу всё и мне так легко.

Я далеко, но теперь глубоко, —

ПЛАМЕНЕМ ЗЕРКАЛО ВЫЖГУ,

Лживые рядом не выживут.

Потерянный в тумане львёнок находится в поиске матери. Интересно, что в львином прайде действует матриархат. Хоть лев больше и сильнее львиц, именно последние — принимают решения.

В стихотворении лев — знак уязвлённой мужской гордости. Эта рана превратилась в туман, ставший источником искажающих проекций.

Он мечтал городами крутить,

Он мечтал убивать за взгляды,

А в быту — лишь до завтра прожить,

Сосчитать, кто остался рядом.

Милый львёнок потерян в тумане,

Его слёзы — сжигающий яд,

Милый мальчик потерян в обмане,

Не вернуть его детство назад.

Его слёзы — острейший язык,

Его слёзы — орудие гнева,

Подниматься принизив других,

Он привык, но достигнул предела.

Злая тётка унизит мужчину,

Посреди глумливых детей,

А потом люди ищут причины,

Безымянных жестокий смертей.

Злая тётка останется рядом,

Как незримый жестокий тюремщик,

Её образ застынет во взгляде

Ненавистно желанных женщин...