Проверено на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
<Примечания:
Это нечто, написанное мною около трёх часов ночи и выложенное спустя почти неделю.
<hr />
Если бы еë спросили о том, что она считает самым странным в своей жизни, ответ был бы немного неожиданным.
«То, что я до сих пор живу на два тела».
Но это было действительно так, и Гарриет солгала бы, сказав, что еë это не устраивает.
Бермуда был воплощением всей той аристократичной элегантности, которая была в девушке, но благодаря «правильному» воспитанию не имела выхода.
О, ей действительно нравились все эти правила этикета, сложные сервировки стола, подбор нарядов и словесные кружева, которые ведьма, пусть тайком и с трудом, но научилась плести.
Скалл был выжимкой, сборной солянкой из всего того, что она хотела делать, но по той или иной причине не могла. Это позднее он станет каскадёром, известным на весь мир, и сделает пирсинг, а пока он (а) красит волосы временной краской в фиолетовый и сваливает гулять по ночному Лондону. Уже после окончательного побега он становится каскадёром, делает что хочет и говорит что хочет.
Но одному бородатому долькоеду (не будем показывать пальцем) ни та, ни эта Поттер была не нужна, именно поэтому с ней «дружили» Предатели Крови, отпугивая других потенциальных приятелей, а после прицепилась наглая и хамоватая заучка Грейнджер, уверенная в собственной гениальности и исключительности.
А до этого были Дурсли. Голод, почти всегда мучивший еë, жуткая жажда, ведь этим тварям даже воды из садового крана на неë было жаль, зимой был ужасный холод. И если чулан еще хоть как-то прогревался от остального дома, то вот одежда, на 5-6 размеров больше, заношенная, кое-как заштопанная, в основном самой Гарриет, совершенно не грела. Тëплых вещей у девочки, считай, и не было, только куртка, единственная вещь, которая не была ей велика, да она была не больше, а меньше на 3 размера, да затëртые до дыр сапожки, тоже безнадёжно маленькие. Все вещи, и те, про которые говорилось выше, в том числе, были старыми, когда-то принадлежащими Дадли и абсолютно точно мальчишескими, в том числе и бельё, естественно, ни о каких лифчиках речь и не шла, а ей они понадобились еще лет в 10. Бесконечная работа по дому и в саду: готовка, стирка, потом и глажка, уборка, походы в магазин за продуктами и бытовой химией, прополка, полив, добавление удобрений и так далее. За неповиновение или проступки, частенько мнимые, были избиения и порка кожаным ремнём.
Потом девочка пошла в Хогвартс, и стало чуть проще. Поход на Косую Аллею с самого начала был сплошным фарсом, Поттер о нëм даже говорить не хочет. Конечно, распределение на Гриффиндор было ошибкой, но кто же знал, она вот нет. Эти плотоядные взгляды рыжего номер 6, и вечно слышное со всех сторон, и от детей, и, что самое худшее, от всех преподавателей, кроме Флитвика, «Ты же Избранная/Героиня, ты обязана!». Чуть не сожравший ее цербер и так далее.
После третьего курса, летом, всё стало еще хуже, ведь в голову Дурсля-младшего ударили гормоны, и он стал домогаться до Гарриет, пытаясь зажать в каком-нибудь укромном месте, а его дружки с немалым энтузиазмом присоединились к ублюдку в этой мерзкой «забаве». Один раз они даже поймали юную ведьму и уже начали своë грязное дело, но вот лишить Поттер невинности этим гнидам не удалось, так как они услышали приближающиеся шаги полисмена и сбежали, и пусть порвать ее они не успели, совсем уж нетронутой девушку не оставили. Кажется, вечером того дня Гарриет полоскала рот с хлоркой.
Потом был 4 курс, Грейнджер со своей прилипчивостью и унизительными нотациями, Уизли-самая-младшая с нытьëм о том, что Поттер не хочет быть ее подругой, да и вообще ведет себя совсем не по-гриффиндорски, Рон, отчего-то решивший, что Риет — его девушка и что они непременно должны спариваться каждую свободную минуту, и совершенно не слушавший отказов ведьмы, а на брошенные на него сглазы и простенькие, но неприятные проклятья обижался и истерил, но поползновений в ее сторону не прекращал. И все это под аккомпанемент «добренького» директора Дамблдора, который медленно, но верно ломал Поттер под себя. Единственное, что порадовало в том году, так это отсутствие столь ненавистного ей квиддича, который с самого начала навязали юной ведьме силой, заявив, что раз ее отец был таким прекрасным ловцом, она непременно должна пойти по его стопам, в то время как сама Гарриет хотела читать книги и учить вальсы, но никто не собирался давать ей такую возможность.
Пятый курс она переживала как-то перманентно, почти не обращая внимания ни на Амбридж, ни на ее декреты об образовании. Уже после экзаменов, когда Квамбридж, как Поттер иногда называла ее про себя, насыпав в чашку 6-ую ложку сахара, отпила и тут же, захрипев, свалилась с кресла, Риет, подхватив пакетик с цианидом калия, вышла из покоев уже теперь бывшего профессора.
Она уехала из Хогвартса, но в Литтл-Уингинг не вернулась, спалив свои вещи в каком-то заброшенном здании на отшибе, довольно далеком от местной деревеньки.
Дальше она провела ритуал, разделяя себя на две равные части, на две самостоятельные половины.
Бермуда, Бермуда фон Вихтенштайн, пора привыкать к новому имени, считала она, так считает и сейчас, отправился в Альпы, в родовой замок Певереллов, поднимать тех, кто поможет ему в создании тюрьмы, которая будет безмерно хуже, нежели Азкабан, Вендикаре — «мстить», что ж, она сама выбрала это название и до сих пор уверена, впрочем небезосновательно, что оно подходит.
А Скалл стал трюкачом-каскадёром в бродячем цирке, позднее начав гастролировать самостоятельно, да, у него даже несколько кругосветных турне было.
А потом начался сбор Аркобалено, но это было ничего, хотя поведение остальных, и в особенности Реборна, весьма и весьма раздражало Гарриет Хель Поттер, но у него была отдушина — личность, да и тело, Бермуды, в его роли он разбирался с делами Вендикаре, а в свободное время творил все, что вздумается, пусть и исключительно в пределах замка, например призывал еще больше нежити и устраивал… бал, где танцевал с невероятным удовольствием. Но, наверное, главным плюсом была одежда, если Гарриет всю жизнь ходила в обносках, а Скалл носил неизменный мотоциклетный костюм, то вот Бермуда одевался в то, о чем юная ведьмочка могла только мечтать, с поправкой на пол, разумеется. Его повседневный образ состоял из белоснежной рубашки, черных приталенных брюк со стрелками острее, чем меч Гриффиндора, графитово-серого жилета, в кармане которого лежали часы на цепочке, от одного вида которых Дурсль-старший бы сдох от зависти, черные лакированные туфли на небольшом каблуке, на плечи был накинут черный плащ с подбоем и опушкой из меха, а чтобы он не падал, к концам была пристегнута цепочка, удерживающая плащ у него на плечах, а на голове — черный цилиндр с темно-фиолетовой лентой на тулье. Бинты скрывали лицо, шею и руки, не давая и шанса разглядеть черты. Черные линзы еще больше усложняли узнавание.
Одежда Скалла была гораздо проще — фиолетовый мотоциклетный костюм и шлем ему в тон, пирсинг и крашенные в фиолетовый волосы, вкупе с линзами того же цвета, не давали узнать в каскадере ведьму.
Кстати, что интересно, тело Поттер было женским, в то время как у де Морта и фон Вихтенштайна они совершенно точно были мужскими. Это было довольно… необычно.
О, Сильнейшие, сплошной сюр. Они даже не заметили, что гражданский и не гражданский вовсе.
Проклятье стало бы большой проблемой, если бы не второе тело, которому на это было наплевать, так что Облако, в отличие от «коллег», совсем не волновался и не пытался найти способ, как его снять.
Так что полвека пролетели незаметно. На битве представителей они (Бермуда, Скалл, Гарриет) от души посмеялись над нелепыми попытками спасти одного из Аркобалено посредством драки, им-то это было не нужно. После этого дурдома Скалл ожидаемо умер, чтобы, когда ему/ей вновь захочется свободы, воскреснуть вновь.
<hr />
Примечания:
Тело Гарриет после разделения больше не существует, есть только тела Бермуды и Скалла, связанные между собой как минимум ментально.
Примечания:
Не знаю, эта сумасшедшая идея пришла ко мне в голову, и я решила написать. Просьба не швыряться тапками и помидорами, я не сильна в таких историях.
Юкине сорок три, он на два года младше брата, а значит, и своего командира, который является ровесником старшего.
Снежному Барсу, вице-капитану «Ищеек», герою этой войны, последние, относительно мирные, лет десять хочется только одного — спать. Но отряд таскают на задания, тренировки, учения, парады, конференции и даже на какие-то балы.
Пожалуй, единственное, в чëм он понимает старшего брата — это его отношения ко всему этому светскому мракобесию. Поэтому он прячется от людей, скрывая усталые зевки, и старается уходить оттуда как можно раньше.
Он не спит ночами, прорабатывая планы атак вражеских точек и защиты своих, но из-за идиотизма подчинённых всë часто идёт наперекосяк, он давит маты, готовые сорваться с языка, и идёт вносить срочные корректировки.
Он не Юкити, он не силëн в ближнем бою и фехтует не лучше остальных в команде, зато превосходно разбирается в ядах, отлично метает сенбоны(1) и является одним из лучших снайперов в стране.
Он вырубается на очередной планëрке, прямо во время речи какого-то генерала, но ему плевать, поэтому после собрания Фукудзава-младший пьёт уже, наверно, десятую кружку кофе за сутки и идёт дальше работать.
В своей жизни Юкине ненавидел три вещи — брата, чай и котов. Хотя собак, как и любую другую живность, он тоже, мягко говоря, недолюбливал.
Хорошо, если честно, с братом всë было сложно. С одной стороны, за время, что он был на фронте, парень привык ненавидеть Юкити за то, что тот не пошёл с ними, Геньитиро во многом этому поспособствовал, а с другой, когда уже после войны ему в руки попало личное дело брата, Юкине ощутил, как волосы встали дыбом на загривке — убийства, совершённые Фукудзавой-старшим по приказу правительства, не были кровавыми, даже наоборот — минимум крови, мгновенная смерть, но они были абсолютно безликими(2), и от этого становилось жутко.
Ищейка пользуется каждой свободной минутой, чтобы поспать, закрывает себя от других туманом при помощи своей способности и спит, спит, спит.
(3) Коллеги над ним шутят, да только ему плевать, он на них не реагирует.
Самый настоящий трудоголик, истинный сын японской нации, работающий без выходных и почти без отдыха.
Люди его достали. Вампиры, террористы, детективы — все.
И сейчас, выходя на взлётную полосу аэропорта в Йокогаме, он чувствует лишь раздражение.
А потому без колебаний направляет пистолет в сторону дерущихся и стреляет.
Два выстрела. Оба падают замертво, мгновенная и безболезненная смерть, не так плохо, как могло бы быть.
Третий выстрел — идеально в висок.
Последняя мысль: «Наконец-то отдохну».
1) Метательные иглы
2) Убийства всмысле, не трупы
3) Я вспомнила Айзаву, пока это писала
Незу помнит всех тех, кто сейчас учит нынешнее поколение, детьми.
Немури, которая теперь героиня рейтинга R, во время учëбы в UA носила только свободную мешковатую одежду и невероятно стеснялась своей причуды. Он рад, что она смогла это перебороть, и надеется, что еë нынешний костюм не доставляет ей ни физический, ни моральный дискомфорт. Но если что, он попросит Погрузчика создать другой.
Кстати о нëм. Незу давно подозревает, что у того есть вторая причуда, что-то вроде замедленного физического взросления, ведь в свои сорок он выглядит на шестнадцать, и это не метафора и не преувеличение. Вот только обследование явно показывает — у Маиджимы только одна причуда. Во время учёбы парень, выглядевший на три-четыре года младше своих одноклассников, получал огромное количество насмешек, вот только одного у Хигари было не отнять — он был гениальным инженером и великолепным героем поддержки, после получив и основную геройскую лицензию. И хотя сейчас он так часто отчитывает Мэй Хатсуме за взрыв того, что в целом по определению не могло взорваться, вроде солёного огурца. Сам он был точно таким же, разве что шума от него было поменьше, вернее, вообще не было. Более того, до конца второго года все его одноклассники и большая часть учителей думали, что он немой. Ну, кроме Эктоплазма, который подружился с Хигари чуть ли не в первый день учёбы.
Элис никогда не думала, что то, что Ринтаро сумел сделать еë по-настоящему живой, сыграет с ней злую шутку. Однако сейчас она была отделена от своего создателя и явно находилась в другом мире.
Здесь всё было незнакомым и каким-то странным.
Она летела по огромной трубе? Норе? Дыре? Уже очень долго, то тут, то там мелькали знакомые предметы — вон кресло Ринтаро, вот её любимые восковые мелки, а вон там — коллекция канадзаши(1) сестрицы Озаки, и это было ещё не всё — отовсюду и одновременно ниоткуда слышался смех и тихие разговоры.
Элис чувствовала себя неуютно и хотела домой, но всё падала и падала, падала и падала.
Когда стало казаться, что она летит уже целую вечность, блондинка внезапно рухнула прямо в огромную кучу сухих листьев.
Отряхиваясь и бурча себе под нос, девочка пошла в единственный проход, арку, пройдя через которую, она очутилась в большом зале.
Зал был такой огромный, что потолок терялся в небе, в нëм висело огромное количество портьер, отодвигая которые, Элис видела за каждой из них не менее высокую дверь, но вот незадача — они все были заперты, а ключ, который она нашла на столике в центре зала, не подходил, пока за одной из «штор» не обнаружилась маленькая дверца, к которой ключик подошёл идеально, и там виднелся столь чудный сад, вот только в открывшийся проход пролезла бы только её голова, всё остальное бы застряло.
Разочарованно развернувшись, блондинка вдруг заметила странный пузырёк на всё том же столике, подойдя ближе, она увидела надпись на этикетке «Выпей меня».
Отряхнув свое синее платье (оно почему-то не было её обычным нарядом, а казалось странным, немного старомодным), она увидела перед собой единственный выход — арочный проем, ведущий в зал.
Зал был чудовищно велик. Его своды терялись в серой, беззвездной мгле, которую можно было принять за небо. Вдоль стен, уходящих в бесконечность, висели бесчисленные тяжелые портьеры цвета запекшейся крови, старого золота и увядших фиалок. Каждая, стоило её отодвинуть, скрывала дверь — высокую, монументальную, запертую. Ключ, лежащий на одиноком хрустальном столике в центре, был холодным и неподатливым в её руке. Он не подходил ни к одной.
Отчаяние начало подкрадываться, сладкое и липкое, как сироп. Но вот за самой маленькой, неприметной портьерой она обнаружила не дверь, а дверцу — крошечную, едва ли достигающую ей до колена. И ключ, к её изумлению, повернулся в замке с тихим, довольным щелчком.
За дверцей открывался сад невиданной красоты. Там цвели черные розы с алыми прожилками, кусты подстрижены в форме игральных карт, а в фонтанах струилась жидкость, переливающаяся всеми цветами ловушки. Но войти было нельзя. Пролезть могла бы лишь её голова. Остальное, увы, осталось бы в этом тоскливом зале.
«Всё не так! Всё не по правилам!» — захотелось ей крикнуть, но крик застрял в горле. Она была куклой, ставшей девочкой, но здесь, в этом месте, правила игры писал кто-то другой.
И тогда её взгляд упал на столик. Рядом с местом, где лежал ключ, теперь стоял изящный пузырек из темно-синего стекла. На нем была аккуратная этикетка с тремя словами, выведенными изящным, знакомым почерком:
«Выпей меня».
Элис осторожно взяла склянку. Внутри переливалась жидкость, напоминающая то ли густой туман, то ли жидкий лунный свет. Это была ловушка. Это мог быть яд. Но это также был единственный очевидный путь — а разве не в поисках пути она сюда попала? Где-то в этом безумном мире должен был быть и Белый Кролик с карманными часами, и Чеширский Кот с клыкастой ухмылкой, и, возможно… Сумасшедший Шляпник. Мысль о чаепитии, где гости могут в любой момент начать истреблять друг друга своими способностями, показалась ей внезапно ужасно, до слез знакомой.
Она приподняла пузырек, глядя на танец света в его глубине.
— Если это и яд, — прошептала она, — то пусть он будет красивым.
И сделав маленький глоток, Элис приготовилась к новому превращению — не просто изменению роста, но, возможно, изменению самой сути её «я» в этом кошмарно-прекрасном мире, где логика умерла, а правила пишутся сумасшедшими. И первый, кого она встретит здесь, наверняка будет таким же одиноким и сбитым с толку, как она сама. Возможно, это будет улыбающийся кот, растворяющийся в воздухе. А возможно — молодой человек в поношенном пальто и кровавых бинтах, безнадежно ищущий в этом абсурде хоть каплю смысла.
Жидкость на вкус напоминала лед и мятную пыль, оставшуюся от раздавленной звезды. Превращение было стремительным и неловким: мир вокруг Элис вырос — или это она съежилась? — и вот она уже стояла перед грибом размером с холм, задрав голову.
На его шляпке, в облаках ароматного дыма, возлежала Гусеница. Но она не была синей. Она — вернее, он — был воплощением белизны и спокойной, утомляющей уверенности. Белые кудри, белое шелковое кимоно, белый дым, струящийся из длинного мундштука кальяна. Его поза была вальяжной, почти бесстыдной в своей расслабленности, а взгляд — томным, проницательным и невероятно, до зубного скрежета, знакомым.
— Кхм… — прокашлялась Элис, пытаясь придать своему голосу твердости. — Не подскажете, как мне отсюда выбраться?
Белый человек медленно выдохнул кольцо дыма. Оно повисло в воздухе, приняв форму идеального иероглифа «покой».
— Выбраться? — его голос был низким, бархатистым, и в каждом слове чувствовалась привычка к неоспоримому авторитету. — Интересная отправная точка. Гораздо логичнее начать с вопроса «кто ты?». Или, еще лучше, — «зачем ты?».
Элис вспыхнула. Этот тон! Эта манера разбирать всё по косточкам, прикрываясь псевдофилософией! Это было точь-в-точь как у него. У того, кто вечно твердил о «порядке», «логике» и «пользе», пока мир грохотал от взрывов.
— Я Элис. И мне не нужны ваши наставления, — отрезала она, подбоченившись. — Мне нужен путь. Или карта. Или просто направление. А вы сидите тут и… и тлеете, как старый фитиль!
Уголок рта Белой Гусеницы дрогнул — не то чтобы в улыбке, скорее в признаке слабого, отдаленного интереса.
— «Тлею». Хм. Неплохая метафора для процесса созерцания. Ты напоминаешь мне одну не в меру импульсивную девочку с динамитом. И такого же вспыльчивого юношу с пушкой. Они тоже вечно куда-то торопились. Им тоже не нравились мои вопросы. А где они теперь? — Он снова затянулся, и дым на мгновение сгустился в призрачные очертания двух фигур, яростно сражающихся друг с другом, прежде чем рассеяться. — Они застряли в своем бесконечном танце, потому что не задали себе главного вопроса.
— Какого? — не удержалась Элис, хотя тут же пожалела, что поддалась на провокацию.
Гусеница склонился к ней, и его бесстрастные глаза внимательно её изучали.
— Вопрос не «как вернуться». Вопрос — «зачем тебе возвращаться?». Ты кукла, которой подарили жизнь, чтобы пугать своего создателя. Ты выполнила свою функцию? Или, возможно, твое падение сюда — и есть конечная цель твоего существования? Может быть, тот, кого ты зовешь Мори, именно этого и ждал?
Слова падали на нее, как тяжелые капли холодного воска, сковывая и обжигая. В них была та же леденящая, бездушная логика, что приводила в ярость ее и Рандзо. Логика, которая ставила под сомнение саму суть чувств.
— Вы… вы такой же невыносимый, как и он! — выпалила Элис, чувствуя, как в глазах предательски теплеет. — Вы всё сводите к функциям и целям! А что на счёт того, что я просто хочу назад? Что я скучаю? Что мне… страшно одной?
Наступила тишина, нарушаемая лишь бульканьем кальяна. Белая Гусеница откинулся назад, его выражение стало чуть более отрешенным, почти милосердным.
— Страх — плохой советчик. Желание — ненадежный компас. Ты хочешь карту. Хорошо. — Он ленивым движением указал на шляпку гриба. — По бокам. Сверху — чтобы вырасти. Снизу — чтобы уменьшиться. Поймешь методом проб и ошибок. Но помни: прежде чем выбрать направление, реши, какого размера ты хочешь быть для этого мира. И какого размера мир ты готова принять в себе.
Элис, стиснув зубы, потянулась к краю шляпки. Грибная плоть под пальцами казалась одновременно упругой и ядовитой.
— А вы что будете делать? — бросила она ему через плечо.
Белая Гусеница уже закрыл глаза, растворяясь в собственном дыму, становясь больше похожим на призрачную статую, чем на живое существо.
— Что и всегда. Созерцать. Ждать. Иногда — давать советы тем, кто сгоряча считает, что им нужны именно советы, а не правильные вопросы. Возможно, я еще увижу того молодого человека в пальто… Его поиски смысла в бессмыслице забавны.
Не прощаясь, Элис отломила два кусочка гриба — наугад. Один с верхней, один с нижней стороны. Зажав их в кулачках, она шагнула прочь от этого оазиса раздражающего спокойствия. Впереди ее ждал чайный сад, где за безумным пиршеством наверняка председательствовал Шляпник. И что-то подсказывало Элис, что его безумие будет куда более шумным, опасным и… возможно, чуть более понятным, чем холодная, белая логика этой гусеницы.
1) Японские шпильки для волос
Примечания:
Тень у меня женского рода, принимает облик молодой девушки с тёмными волосами и фиолетовыми глазами в чёрном платье.
Больше всего в этом мире Тень любила спать. Глубокая спокойная дрёма — всё, что ей было нужно. Но всегда находились идиоты, либо просыпавшиеся сами, либо поднимающие её извне. Космическая сущность ругалась, психовала, но творения этого тупого божка не желали её слушать.
Она была старше Тьмы, Бога даже древнее Смерти, а потому бессмертна. Силы Правительницы Пустоты превышали силы всех вышеперечисленных существ вместе взятых, другое дело, что она не собиралась что-либо делать, разве что спать.
Почувствовав, что очередная попытка забыться сном провалилась, Тень, бурча и потягиваясь (ей было незачем это делать, но отчего-то хотелось), внезапно даже для себя решила, что на ближайшие пару сотен лет выспалась. Ну а что? Из-за этих грёбаных Винчестеров и их пернатого дружка она всё равно поспать толком не смогла и не сможет, так почему бы не понаблюдать?
Приняв одно из своих самых любимых обличий, Тень спустилась на Землю. Кто там что говорил про то, что она не может прийти без приглашения? Бред, всё она могла, просто не хотела.
Её внимание привлекло странное место, вроде бы оно называлось «кофейня». Люди сидели внутри за столиками, что-то ели и пили, разговаривали, так что ничего удивительного, что она заинтересовалась. Пришлось повозиться, чтобы сделать заказ, но у неё получилось.
И, кажется, появилась ещё одна вещь, которая ей нравится, не как сон, но близко — шоколад. Он был такой вкусный, что Тень, наверно, съела весь, который у них был.
Но сидение в кафе ей быстро наскучило, так что Космическая сущность отправилась за братьями.
Она нашла их без труда — их ауры, запачканные кровью, прахом и святостью, маячили в мире, как костры в ночи. Они стояли у входа в какой-то покосившийся сарай в Небраске, споря с призраком, который никак не мог взять в толк, что он мёртв. Кас жевал бублик, наблюдая со стороны с видом уставшего воспитателя.
Тень присела на забор неподалёку, свесив ноги в чёрных балетках, и материализовала в руках ещё один кусочек шоколада. Она отломила дольку и положила её на язык, прикрыв фиолетовые глаза от удовольствия. Это было почти так же хорошо, как небытие сна. Почти.
— Ты не пойдёшь, значит, ты не пойдёшь! — рявкнул Дин, размахивая раскалённым докрасна железным прутом перед носом призрака. — И точка! Иди в свой свет или куда там тебя пошлют!
— Мой дом! — завыло создание. — Моя земля!
— Твоя земля теперь под парковкой супермаркета, приятель. Двигай дальше.
Тень с интересом наблюдала, как Сэм что-то чертит на земле солью. Аккуратно, методично. Эти двое были так… сфокусированы на своем маленьком микрокосме. Они пытались навести порядок в одной песчинке, не замечая всей бесконечной пустыни вокруг. Это было одновременно глупо и забавно. Как муравьи, тушащие лесной пожар, таская капельки воды в своих челюстях.
Кас вдруг резко обернулся и уставился прямо на неё. Его взгляд, обычно усталый и раздражённый, стал острым, настороженным. Он почувствовал её. Не увидел — её облик был совершенной иллюзией, которую никто в этом мире не мог разглядеть, если она того не желала. Но он почувствовал пустоту, дыру в ткани реальности, где она сидела.
Она медленно помахала ему рукой, доев шоколад.
Ангел нахмурился, что-то пробормотал братьям и направился к забору. Он остановился в паре шагов, его крылья — невидимые, сломанные тени — напряглись.
— Ты, — произнёс он без всяких предисловий. — Что ты здесь делаешь?
— Наблюдаю, — простодушно ответила Тень, и её голос прозвучал как лёгкий ветерок, которого не было. — Вы меня разбудили. Опять. Мне стало скучно.
Кастиэль съёжился. — Мы тебя не звали. Ты не должна была быть способна прийти.
— О, этот старый закон, — она махнула рукой, и воздух дрогнул. — Я писала черновик. Могу и подредактировать для частного случая. Ты же ангел, ты должен понимать — правила для нижестоящих.
В его глазах мелькнуло что-то вроде страха, холодного и знакомого. — Чего ты хочешь?
— Пока? Ничего. Может, ещё шоколада. Ваш мир… любопытен. В нём есть вкусы. А во сне их нет. Только тишина.
За её спиной раздался взрыв — Дин всё-таки сунул прут в останки призрака. Ореол жёлтого пламени осветил её профиль. Она даже не моргнула.
— Я не позволю тебе навредить им, — прошипел Кастиэль, и в его руке вспыхнуло синее сияние ангельского клинка.
Тень наконец-то повернула к нему голову. Фиолетовые глаза, бездонные и пустые, встретились с его взглядом. Она улыбнулась. Это была не человеческая улыбка. В ней не было ни warmth, ни угрозы. Только вечность.
— Навредить? — она рассмеялась, и звук был похож на звон разбитого хрусталя. — Кастиэль, падшее дитё. Ты защищаешь песчинки от океана. Они мне неинтересны. Как и ты. Мне интересно… их упорство. Их шум. Они такие громкие для таких маленьких. Как они еще не разорвались?
Она соскользнула с забора, и её платье даже не колыхнулось. — Не волнуйся. Я просто зритель. На этом сеансе. Пока мне не надоест. Или пока не захочется спать.
И сделав шаг, она растворилась. Не исчезла, а именно растворилась, слова её никогда и не было. Осталось лишь лёгкое послевкусие пустоты и горьковатый аромат какао.
Кастиэль долго стоял, сжимая рукоять клинка, пока Дин не окликнул его, хлопая по плечу сажей.
— Эй, Кас! Ты в порядке? Стоишь тут, как вкопанный. Призрак-то упокоился.
Ангел медленно обернулся, глядя на братьев, на их усталые, но довольные лица. На их хрупкую, яркую, шумную жизнь.
— Да, — сказал он тихо, глядя в то место, где сидела Пустота. — Пока — да.
12.11
Сегодня весь день просидел дома. Погода была плохая, да и Нацуме-сан спихнул Огая на весь день на меня, а сам куда-то умотал. Дал Мори книгу, сел за домашку — Огай успел сгрызть упаковку печенек, пока я возился с алгеброй. Чёртов семилетка. Мне же от наставника достанется за эту упаковку.
Накормил его обедом. Хоть хлебом он сегодня не швырялся, и на том спасибо. Я ушёл дальше учиться. Мори стал конючить, что хочет сделать табуретку на пульте управления из радиоуправляемой машинки. Я ему запретил. И машинку отобрал. От греха подальше. А сам стал думать о радиоуправляемой табуретке. Тьфу.
Спустя час таких мыслей. Мы разобрали машинку, и я прикрепил её механизмы к табуретке. Сейчас проверим работоспособность.
Оно работает!!!! Огай прыгает по комнате, как кузнечик. Я, видимо, тоже скоро начну.
Нам точно влетит. Но мне давно не было так весело.
Вечером
Нам влетело. Я сказал Нацуме-сану, что я сожалею и мне стыдно, но я солгал. Мне не стыдно и не жаль — мне до сих пор весело.
Вероника, блондинка в цветастой кофте и джинсах, недовольно вздохнула, глядя на дом, который купили родители. Он был старый, но разваливаться даже не думал, деревянный, с тусклой серой краской, местами облупившейся с фасада. Но хуже всего было то, что до ближайшего городка было тридцать минут быстрым шагом. Ей точно не дадут туда бегать. Хотя ещё больше, чем дом, её бесила причина переезда — мама ожидала второго ребёнка. Они и так уделяли ей мало внимания, а теперь ещё и конкурент в лице будущего младенца.
Пока Стайлз-младшая предавалась этим безрадостным мыслям, её родители вместе с грузчиками разбирали вещи. Такой большой дом удалось купить почти за бесценок. Стоимость была низкой из-за дурной славы — у семей, живших в этом доме, пропадали дети. Ни тел, ни следов, указывавших на то, как и почему они пропали, обнаружено не было. Но их Вероника ведь разумная и сознательная девочка, верно? Ей же целых 13 лет. Хотя, кажется, последнему исчезнувшему было 16...
Зайдя в здание, блондинка вновь вздохнула. Внутри дом не особо отличался от того, как выглядел снаружи. Такой же серый, скучный и обшарпанный.
— Вероника, милая, твоя комната на втором этаже, справа от лестницы. Когда мы ещё только смотрели дом, сразу решили, что ты будешь жить там. Иди туда и начни, пожалуйста, разбирать вещи.
Эта фраза ещё больше расстроила девочку: «Они мало того, что выбрали такой дом, так даже выбора комнаты меня лишили!»
Нарочито топая как можно сильнее по ступеням, Вероника поднялась на второй этаж. Открыв дверь комнаты, в которой ей предстояло жить, она едва сдержала разочарованный возглас.
Комната была ещё более потрёпанной, чем остальной дом, было видно, что здесь давно никто не жил. А ещё в прошлом она явно принадлежала дошкольнику. Ещё и мальчику. Это становилось понятно по её облику. Обои с футбольными мячами, комод, обклеенный наклейками из комиксов и тому подобное.
Надеяться на то, что ей дадут что-то поменять сейчас, было глупо. Она бы вновь услышала:
— Милая, сейчас все деньги уходят на подготовку к рождению твоего младшего братика или сестрички. Да и зачем это тебе? Ты ведь уже взрослая.
Открыв чемодан и кое-как покидав вещи в пресловутый комод, Стайлз-младшая сочла свою миссию на этом выполненной. И с чистой совестью ушла вниз. Приставать к родителям.
Но и там её ждало разочарование — родители были слишком заняты выбором штор в комнату будущего ребёнка. И на её жалобы не обратили никакого внимания. Только отец, в какой-то момент всë-таки отвлекшийся от этого занятия, посоветовал ей идти на улицу и не мешать взрослым.
— Мы ведь не просто так купили дом с таким огромным участком. Иди и исследуй его. Возьми блокнот и ручку — посчитай всё: обычные деревья, плодовые деревья, кусты, клумбы. Дойди до этих непонятных холмов и поищи там что-нибудь. И камни, которые больше кошки, но меньше тебя сосчитать не забудь.
Девочка, уже в который раз за день, вздохнула. И, послушно подхватив протянутые отцом потрёпанный блокнот и ручку, направилась в сторону входной двери.
— И ветровку накинуть не забудь! — Донёсся до неё возглас матери с кухни.
Недовольно цокнув языком, Вероника надела куртку. Некрасивого красного цвета, Стайлз-младшая не любила её именно из-за этой вырвиглазной яркости.
С трудом, с непривычки, открыв дверь, блондинка вышла в сад. Естественно, ничего считать она не собиралась, зато разрешение на исследование территории было получено, а это главное. Быстро пробежавшись по саду и сразу приметив несколько удачных мест как для пряток, так и для посиделок, она улыбнулась. Только вот с кем их устраивать? Немногочисленные друзья остались в том городе.
Но главной целью её пробежки, конечно же, были толи холмы, толи горы. Высокие и зелёные. От ворот до них было пять минут бегом. Пока бежала — приметила пруд недалеко от дома, летом можно будет искупаться.
Добежав до первого холма, она резко перешла на шаг. Здесь всё хотелось осмотреть в мельчайших деталях.
Это были всë-таки горы, просто невысокие. Они были покрыты деревьями и кустами очень густо, серого почти не было видно.
Потом, вспомнив о задании отца, которое тот наверняка захочет поверить, хоть оно и абсолютно бесполезное, достала блокнот. Хопа, и первый камень подходящего размера найден, а потом ещё и ещё. Так она и продвигалась вперёд — считая камни. Но после 36 подходящие булыжники как-то слишком резко кончились. Оставались либо слишком маленькие, либо слишком большие. Со вздохом Вероника решила идти в обратную сторону и попробовать поглядеть на ту гору с другой стороны.
Вприпрыжку спустившись на место начала отсчёта, Стайлз-младшая пошла в другую сторону — в обход горы. Ей потребовалось где-то пять минут прогулки, чтобы наконец заметить нечто по-настоящему интересное. В горе был проход! Почти что бегом блондинка приблизилась к тёмному проему и начала его осматривать.
В тот момент, когда она уже собиралась войти, за её спиной раздался спокойный голос: "Не советую."
— Это ещё почему?! — тут же возмутилась Вероника.
— Походы туда ещё ни для кого ничем хорошим не заканчивались. — ответил всё тот же.
Стайлз-младшая, наконец, обернулась — перед ней стоял молодой парень, всего на пару лет её старше. Он явно был азиатом, хотя бы на половину, о чëм говорил его разрез довольно обычных серых глаз. На нём была белая тонкая кофта с горлом и узором из тонких, разных по оттенку серых линий, а также чёрные брюки и чёрный же утеплённый пиджак. В дополнение шли кроссовки того же цвета и кепи со значком, на котором была нарисована звезда. Головной убор он держал в руках, и Вероника заприметила у него в волосах две одинаковые металлические заколки в виде звёздочек, которыми удерживалась чёлка с правой стороны лица. Но самым необычным в нём были волосы — средней длины, чуть взъерошенные, они были пепельные, не седые, а именно как серебро или пепел по цвету. Закончив отряхивать кепи, он надел его на голову.
— Говорят, что тех детей, которые пропали, в последний раз видели входящими в эту пещеру. Вообще, она неглубокая и тупиковая, но кто знает, нет ли там каких-то кошмарных потайных пещер. Так что, если не хочешь неприятностей — держись от неё подальше.
Закончив говорить, парень вздохнул, не будучи уверенным, что его слова возымели должный эффект, и, подойдя поближе, спросил:
— Ты меня услышала?
— Да, ты прав. Как-то она действительно жутко выглядит. Пойду-ка я лучше домой.
И, подхватив выпавший тогда от неожиданности блокнот, поспешила в сторону дома. И лишь вновь вернувшись к точке начала отсчёта, сообразила, что не попрощалась.
Обернувшись, она помахала, но там уже никого не было. Незнакомый парень будто растворился.
Вероника побежала домой ещё быстрее — чужие слова нагнали сильной жути. И лишь закрыв за собой входную дверь, потихоньку начала успокаиваться.
И только на пороге, бросив последний взгляд на кулон, который она по-прежнему сжимала в руке, Вероника заметила краем глаза тень в дальнем конце коридора. Высокую фигуру в тёмной одежде и с бледными, как пепел, волосами.
Юо стоял неподвижно, глядя на неё. И в его серых глазах она прочитала не злорадство и не гнев. Она прочитала в них что-то похожее на усталую грусть. Как будто он видел, как кто-то наступает на одни и те же грабли в сотый раз, и уже давно перестал удивляться.
Потом он развернулся и растворился в тенях, а дверь в комнату с пиццей захлопнулась за Вероникой сама собой, с тихим щелчком.
Дверь щёлкнула с таким мягким, аккуратным звуком, будто её сделали специально, чтобы никого не потревожить. Звук из реального мира, где двери скрипят и хлопают. Здесь же всё было идеально.
«Ну что ты замерла на пороге, словно гостья какая? Иди же, садись, всё остынет», — ласково позвала мама. Её улыбка была ослепительной, а глаза лучились такой безраздельной любовью, что у Вероники ёкнуло внутри. Такого внимания от матери она не получала, кажется, никогда.
Вероника огляделась. Комната была… потрясающей. Это была её старая комната в городской квартире, но какая-то улучшенная, доведённая до совершенства. Обои с её любимыми цветами, полки ломились от книг и безделушек, о которых она мечтала, а на кровати лежало то самое плюшевое одеяло, которое мама почему-то не хотела покупать, считая его «безвкусным». Здесь же оно было.
Она машинально разжала ладонь. В ней всё ещё лежал тот самый кулон. Он был тёплым и пульсировал едва заметным ритмом, словно живое сердце. На мгновение её насторожила эта странность, но тут мама снова окликнула её, и тревога утонула в волне сладкого умиротворения.
«Прости, мам», — улыбнулась Вероника и подошла к столу.
Пицца была идеальной. Ананасы свежие и сочные, тесто тонкое и хрустящее. А тёплая кола… она была именно такой, какой она любила — почти без газа, сладкая и успокаивающая. Она пила её тайком дома, а здесь ей поставили целый графин.
«Как же здорово, что этот кошмар с переездом закончился», — с облегчением вздохнула Вероника, отламывая кусочек пиццы. — «И этот ужасный дом, и эти горы…»
Мама мягко перебила её: «О чём ты, милая? Какой переезд? Мы же всегда здесь жили. Тебе, наверное, просто дурной сон приснился».
Вероника замерла с куском пиццы на полпути ко рту. Приснился? Но это было так реально… запах старого дерева, грубые руки грузчиков, холодок страха в пещере… и тот парень, Юо. Его пронзительный взгляд она помнила совершенно отчётливо.
«Но… папа… он же дал мне задание считать камни…» — попыталась возразить она, но голос прозвучал неуверенно.
«Папа на работе, как всегда, — махнула рукой мама. — И никаких камней он тебе не давал. Ты же знаешь, он не любит, когда ты пачкаешься. Тебе, правда, надо отдохнуть. Сегодня же вечером у нас запланирован марафон твоих любимых ромкомов! Ты же не хочешь его пропустить?»
Романтические комедии… Да, она обожала их. И мысль о том, чтобы провести вечер с мамой за просмотром — не так, как в старом доме, где все вечно куда-то спешили, а по-настоящему, — была слишком соблазнительной.
«Да, конечно, хочу!» — воскликнула Вероника, отбрасывая сомнения. Конечно, это был просто сон! Всё объяснилось. Она счастливо улыбнулась и потянулась за ещё одним кусочком пиццы.
Тем временем, за стеной, в идеальной гостиной этого идеального дома, трое кукол наблюдали за сценой через большое зеркало, которое почему-то показывало кухню.
«Ну что, приняла?» — буркнул Френсис (Время), развалившись на диване. Он был одет в свою новую щегольскую рубашку с шестерёнками.
«Ещё бы не принять, — фыркнула Нана (Жизнь), поправляя свитер, спадающий с плеча. — Сладенькая жизнь, любимая мамочка… классика. Другая мама знает своё дело».
«Она такая… яркая», — тихо сказала Люси (Судьба), указывая на красную ветровку Вероники, висевшую на вешалке. Её зелёное платье казалось ещё более мрачным на фоне этого пятна цвета. — «Интересно, надолго ли её хватит?»
«Судя по всему, она самовлюблённая эгоистка, — с лёгкой усмешкой заметила Нана. — Такие дольше всех цепляются за иллюзию. Им кажется, что весь мир и должен крутиться вокруг них. Здесь эта иллюзия становится реальностью. Она будет держаться за неё до последнего».
«Скучно, — зевнул Френсис. — Никакого сопротивления. А я люблю, когда они пытаются вырваться. Это так… забавно».
«Тише, — вдруг сказала Люси, приложив палец к губам. — Смотрите».
На кухне Вероника нечаянно задела локтем графин с колой. Он покачнулся, и несколько капель пролилось на идеально чистый пол. На лице матери на мгновение промелькнула тень чего-то чужого, почти что насекомого, какая-то быстрая, неестественная судорога. Но тут же ее черты смягчились.
«Ничего страшного, дорогая. Я уберу».
И она не просто вытерла лужу тряпкой. Она провела рукой над полом, и капли сами собой собрались в воздухе и вернулись в графин, как будто пленка отмоталась назад.
Вероника застыла с открытым ртом.
«Мама?.. Как ты это сделала?»
Мама снова улыбнулась той же ласковой, но теперь уже чуть застывшей улыбкой.
«Показалось, солнышко. Ты сегодня какая-то рассеянная. Иди-ка лучше в свою комнату, отдохни перед фильмами. Я тебя позову».
И ее тон был таким твердым, что спорить не приходилось. Вероника, сжимая в кармане кулон, медленно поднялась наверх. Ее комната была такой же прекрасной. Но теперь ее красота казалась подозрительной, слишком безупречной.
Она подошла к окну. Вместо знакомого городского пейзажа за стеклом был… сад. Тот самый сад из «сна», но преображенный. Цветы были неестественно яркими, трава — идеально зеленой, а на небе застыл вечный золотой час. И он был пуст. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Полная, звенящая тишина.
Сердце Вероники упало. Она судорожно сжала кулон. Камень под пальцами был уже не просто теплым, он был горячим. И тут она заметила кое-что на своей ладони. Там, где она держала кулон, отпечатался легкий красноватый след, похожий на ожог в форме глаза.
В этот момент в комнату без стука вошла мама. Но это была уже не совсем мама. Ее движения стали слишком плавными, кукольными, а улыбка застыла на месте, не достигая глаз.
«Вероника, милая, — голос звучал как запись. — К нам гости пришли. Хочешь познакомиться? Это Нана, Люси и Френсис. Они такие милые! Вы точно поладите».
И за ее спиной в дверном проеме выросли три фигуры. Девушка в красном свитере с вызывающей улыбкой, миловидная девочка в зеленом платье и нагловатый парень.
«Привет, новенькая! — жизнерадостно прокричала Нана. — Добро пожаловать в рай! Здесь всё будет по-твоему. Ну, или почти всё».
Вероника отшатнулась к окну, но оно оказалось наглухо запертым. Она была в ловушке. В прекрасной, уютной, пахнущей пиццей ловушке.
И тут она вспомнила грустные глаза того парня из пещеры. И поняла, что он не пытался ее напугать. Он пытался ее предупредить.
Но было уже поздно.
Смерть на взлётной полосе аэропорта Йокогамы от банальной потери крови? Имеется. Осознание своего нахождения в собственном же теле, но лет на 20 моложе? Тоже в наличии.
Оставалось только принять тот факт, что по его вине детективы проиграли, а значит, победа за Достоевским — то есть эсперы будут уничтожены.
Но если серьёзно, то первое, что его напрягло — нити, связывающие его с его п̶о̶д̶ч̶и̶н̶ë̶н̶...подопечными, не ощущались совсем. Даже той ужасной боли, пришедшей со смертью некоторых из них, и которая толком вдохнуть не давала, и её не было. Именно это пугало больше всего.
Сам он, не считая небольшой касательной раны на боку, был цел, по крайней мере здоровее, чем тогда на взлётной полосе.
Встать оказалось несколько сложнее, чем рассчитывалось. Но вышло.
Пришлось напрячь память, чтобы вспомнить, где относительно него та конспиративная квартира, в которой он жил сейчас.
Уже там порадовался развитому в прошлой жизни умению заталкивать чувства и эмоции куда подальше, чтобы не умереть в моменте.
В два часа ночи всё, на что его хватило — быстро встать под душ, чтобы оттереть хотя бы кровь, и кое-как обработать и забинтовать рану.
Почти что рухнув на узкий диван, попытался уснуть.
Не вышло. Перед глазами проносились фрагменты произошедших стычек, вновь и вновь возвращалось фантомное ощущение разрыва связи сначала с Куникидой, потом с Танидзаки, с Кенджи и дальше снова мелькали куски последнего разговора с Геничиро. Лишь около восьми утра ему удалось ненадолго упасть в забытье.
Проснулся полностью разбитый в районе полудня. Кое-как встав с кровати, пошёл на крохотную кухню, чтобы, раз уж выспаться не получилось, хоть чая попить.
В итоге уснул за столом, прямо над кружкой нетронутого чая. Блеск.
Снова проснулся, на этот раз в полдесятого вечера. Теперь хотя бы отдохнувший.
Одним глотком допил остывший чай. Стоило обдумать дальнейшие действия.
Скрывать то, что он был на войне, в этой жизни не казалось рациональным. Оставаться в Японии тоже. Но чувство вины за сломанные судьбы, а то и за смерть тех, кто ему доверился, не давало ему права уехать просто так.
Поднявшись из-за стола, прошёл в комнату. Надо было подготовить всё к получению новых документов, благо связи позволяли.
Вывалил на пол всю немногочисленную одежду, разобрал её на две группы. Вся традиционная, включая обувь, к его большому сожалению, отправилась в утиль — она была непрактичной и делала его фигуру ещё более узнаваемой и заметной. Во вторую ушла вся остальная одежда, в свою очередь европейского стиля. Первую отнёс в душевую и прямо на кафельном полу сжёг. Из второй отобрал чёрную водолазку, плотные брюки того же цвета и чёрные же армейские сапоги на шнуровке и с толстой подошвой. Учитывая, что сейчас был конец сентября, стоило озаботиться курткой или пальто — ходить сейчас придётся много.
Вернулся в душевую и, вооружившись ножницами, продолжил дальше менять внешний вид. Волосы, даже длиннее, чем были у него в том будущем, были немилосердно острижены до состояния «одуванчик обыкновенный». Мысленно добавил в список необходимых вещей электрическую бритву, чтобы сделать волосы ещё короче, так как с такой стрижкой он всё ещё был легко узнаваем.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу