Железная воля (гет)

Первый день в школе — всегда испытание. Возвращаться в унылые коридоры, входить в душные, плохо проветриваемые кабинеты. И всё это для того, чтобы бросить свои вещи на разрисованный целыми поколениями учеников стол и делать вид, что внимательно слушаешь замотанного жизнью учителя. А в голове крутится только одно: «Скорее бы всё это закончилось». Но правила игры были известны тебе заранее, так что остаётся лишь смириться и, стиснув зубы, доигрывать свою роль до конца. И не важно, учишься ты в дорогущей Аркадии, или же в такой дыре, как старшая школа Уинслоу. Правило «первого дня» универсально.

И как же хреново, когда этот день приходится проживать чаще, чем раз в год… Хреново быть мной.

Шли последние дни осени, но погода была по-летнему тёплой и солнечной, без привычных этому времени года затяжных дождей и резких порывов ветра. Неудивительно, что перед входом в школу собралась толпа, отнюдь не спешащая попасть внутрь. Пришлось буквально протискиваться сквозь этих любителей подышать свежим воздухом, но мне повезло и меня не заметили. А может и заметили, но всем было на меня плевать. Неважно. Назойливое внимание — последнее, что я хотела бы встретить в свой «второй первый день» в школе.

По идее вернуться к занятиям я была должна только через несколько дней, но к чему оттягивать неизбежное? Чуда не произойдёт. Администрация школы в лице директора Блэквелл не станет докапываться до истины в давно закрытом для неё деле, а мои мучители не приползут ко мне на коленях, моля о прощении… К тому же это единственный день, когда мои шансы столкнуться с Эммой, Софией или Мэдисон максимально низки — сегодня общих занятий у нас с ними нет.

Когда время уже приближалось к полудню, можно было с уверенностью заявить, что мой расчёт сработал. Всем было на меня плевать. За всё это время я получила только несколько косых взглядов от пары девиц, которых я видела ранее пару раз в компании с Мэдисон, но ожидать от них каких-либо действий не приходилось.

Жаль, что такие райские условия не продлятся долго.

Готова поспорить: пройдёт пара-тройка дней, максимум неделя, и издевательства продолжатся с новой силой. Как стервятники, кружащие над истекающей кровью добычей, Эмма и её компаньонки должны понимать, что спешить некуда. Они дождутся, когда вызванное моим возвращением внимание со стороны администрации спадёт. Не то, чтобы внимание это было сколь-нибудь существенным и могло хоть на что-то повлиять, но эти стервы наверняка решат перестраховаться. Всё же не каждый день жертва их «развлечения» неделю проводит на больничной койке, после чего целый месяц учится дистанционно, не выходя из дома. Если, конечно, не считать визиты к психологу…

Думаю, этот момент смущал их больше всего, ведь подробностей моего лечения они знать не могли. Неизлечимо наивным человеком, свято верящим в врачебную тайну, я не являюсь, но вряд ли эти курицы смогли бы найти деньги для подкупа даже такого дерьмового доктора, как миссис Томпсон.

«Признание проблемы — половина успеха в её разрешении.»

Она говорила это на каждом нашем сеансе. Словно сломанный робот из дешёвой фантастики, повторяющий раз за разом одну и ту же фразу.

«Подавленные эмоции не умирают. Их заставили замолчать. И изнутри они продолжают влиять на человека.»⁽¹⁾

Нетрудно догадаться, на что она намекала. «Слуховые галлюцинации» — так было написано в моей медкарте.

Неразборчивые, доносящиеся словно из-за нескольких стен голоса преследовали меня с самого пробуждения после… После. Голоса были разными. Мужские и женские, наполненные эмоциями и предельно сухие. Но один голос звучал чаще остальных — мужской, грубый и сильный, вещающий нечто донельзя серьёзное и пафосное. Казалось, что он хочет донести до меня что-то важное, но я не понимала ни единого слова.

Естественно, я рассказала это врачам. Я была напугана. Лишиться контроля над своим разумом — тем немногим, чем я могла гордиться без всяких оговорок, было чертовски страшно.

Тогда-то я и встретились в первый раз с доктором Томпсон. Не буду врать, что я была рада нашему знакомству, но… Несколько дней назад, улаживая моё возвращение в Уинслоу, отец вместе с кипой иных документов отправил администрации школы и бумагу, гласящую, что «мисс Эберт в обязательных занятиях с психологом не нуждается». А ведь всё могло сложиться куда как хуже.

Наивная доктор Томпсон. Если бы она хоть на секунду допустила, что я врала ей прямо в лицо…

Врач, убедивший моего отца в необходимости отправки меня к психологу, корчил из себя невесть что и не потрудился снизойти до понятных несведущему человеку объяснений, но это не помешало ему выписать мне рецепты на целую кучу таблеток. Стоит отдать должное — свою работу выписанные им препараты выполняли. Голоса не исчезли, но словно отдалились, снизились до уровня комариного писка. Но какой ценой… Спасибо парочке болтливых медсестёр, пояснивших мне, что добрая половина принимаемых мной лекарств могут качественно снести крышу даже абсолютно здоровому человеку. Не знаю, приукрашивали они, или и вовсе травили байки перед совершенно не разбирающимся в медицине человеком, но они были чертовски убедительны.

С каждым днём я чувствовала, что становлюсь всё более вялой, медлительной и бестолковой. Поэтому, как только я вернулась домой, лекарства отправились прямиком в унитаз.

Первые дни были самыми трудными. Трясущиеся руки, тошнота, спутанность мыслей… Лишь потом я поняла, какой участи избежала. Я ведь уже видела похожие симптомы. Любой, кто выходил с Набережной Броктон-Бей хоть на шаг, видел их.

Эти вежливо улыбающиеся ублюдки в стерильных халатах чуть не подсадили меня на наркоту!

Так что к чёрту врачей. К чёрту их отполированные сидением в дорогущих университетах задницы. И к чёрту все выписанные ими рецепты! Всё равно платил за них не отец, а школа.

Ни капли не жалею о своём решении. Через несколько дней симптомы ломки исчезли, и я начала чувствовать себя почти как раньше. Со временем даже научилась спокойно засыпать, не обращая внимания на голоса и появляющиеся перед глазами символы.

Ах да, символы…

Глупая доктор Томпсон. Если бы она знала, что мои проблемы не ограничивались одними голосами в голове…

Я стала замечать их только через несколько дней после пробуждения. Выглядели они… ну, примерно как в том забавном фильме с Земли-Алеф, «Матрице». Не точь в точь, но чуждости в них было не меньше, чем в струящихся сверху вниз строках зелёного кода. Только в отличие от творения киноделов, руководствующихся не здравым смыслом, а эффектностью картинки, мелькающие перед моими глазами закорючки складывались в слова и предложения, вполне различимые даже при беглом взгляде.

Менее загадочными от этого они, правда, не становились.

Некоторые из символов, при должном усилии, можно было счесть буквами английского алфавита, пусть и искажёнными, только вот встречались они нечасто и зачастую соседствовали с такими загогулинами, что мысль о их расшифровке умерла, толком не родившись. Не были они и иероглифами, в чём я была уверена… ну, процентов на девяносто. Когда одной из крупнейших банд твоего города является АПП, волей-неволей начнёшь разбираться в азиатской письменности. В бедных районах города сложно найти здание, не изуродованное красно-зелёными граффити из иероглифов. Японских, китайских, корейских⁽²⁾… На то, к какой народности принадлежит очередной их рекрут, Азиатским Плохим Парням было плевать не в меньшей степени, чем на глупость названия своей банды (впрочем, шутки на эту тему обзавелись бородой ещё в те времена, когда я готовилась к переходу в среднюю школу).

Последним занятием была любимая мной когда-то информатика.

Состояние школьных компьютеров было одним из свидетельств упадка Уинслоу и города в целом. Если закупленные десяток лет назад машины и могли считаться тогда достойной заботой властей города о подрастающем поколении, то сейчас их мощности едва хватало на решение простеньких ученических задач. Единственное, что искупало убогость компьютеров — возможность бесплатного доступа в интернет. Который, как назло, сегодня был особенно паршивым и нестабильным.

Так что вместо того, чтобы хоть немного отвлечься от творящегося с моей жизнью трындеца и найти что-нибудь интересное в сети, я развлекала себя тем, что рисовала в тетради карикатуру. С Эммой, Софией и Мэдисон в главной роли, разумеется.

Получалось ужасно.

Не в плане приглядности самого рисунка — я всегда умела и любила рисовать. Нет, проблема была в идее. Поначалу мысль изобразить трёх злобных сук в стиле древнегреческой химеры показалась мне довольно интересной, но чем дольше я работала, тем больше рисунок походил не на задуманную мной карикатуру, а на иллюстрацию к роману Лавкрафта. Которого, по глубокому моему убеждению, помнят и читают не из любви к его слогу и не из-за особой художественности его произведений (и с тем и с другим у Говарда Филлипса дела обстояли не слишком хорошо). Людей привлекает атмосфера непознаваемого разумом ужаса, пропитывающая его произведения. Привлекает и гипнотизирует, оставляя в их душе след — влажный и склизкий след Ньярлатотепа…

Мама была специалистом по английской литературе, и мы не раз обсуждали с ней творчество писателя, признанного только после смерти.

Поморщившись от всплывшего воспоминания, я вырвала лист с неудачным рисунком из тетради. Смяла его в ком и хотела было подняться, чтобы кинуть его в стоящее у входа в кабинет мусорное ведро, как что-то в окружающем мире изменилось.

Во всём кабинете пискнули, уходя в перезагрузку, компьютеры.

Привычное, балансирующее на грани слышимости бормотание в моих ушах вначале взвило темп, словно кто-то нажал кнопку быстрой перемотки на аудио плеере. Затем оно истончилось, уходя в ультразвук, а потом… исчезло без следа.

Сложно выразить, какие эмоции я испытала в этот момент, но чего в них не было, так это облегчения. Каждый прожитый день моей чёртовой жизни убеждал меня в одном: всё имеет последствия. Не спешите радоваться, если жизнь даёт вам лимон. Возможно именно сейчас вы узнаете, что у вас на них аллергия.

А потом я моргнула.

Установка языкового пакета.

Успешно.

Первичная настройка интерфейса.

Успешно.

Установка защищённой линии связи с терминалом доступа.

Связь установлена.

Активация протоколов YoRHa. Запуск подсистем Совета Человечества.

Активация выполнена.

Гневные возгласы не успевших сохранить свои работы учеников и суматошные причитания мечущейся от компьютера к компьютеру миссис Нотт протекали мимо моего сознания. Сцепив зубы, я пожирала взглядом висящие передо мной строки.

Либо грёбаная миссис Томпсон была в чём-то права и моё психическое состояние ухудшается, а скоро я вообще могу окончательно рехнуться, либо… Либо я — кейп, а все мои грёбаные мучения последних недель — последствия моей силы. Третьего не дано. Бритва Оккама, применённая к нашему чёртовому миру.

Текст мигнул несколько раз и исчез, сменившись новой фразой.

Все системы запущены.

Рекомендация: активировать протокол предварительного сбора данных.

Ожидание подтверждения.

Последняя строка призывно мигала и я знала, что стоит мне только подумать о согласии, как произойдёт… что-то да произойдёт. Это знание просто было внутри меня. Было ли оно частью моей силы (мысль о помешательстве я временно отодвинула в сторону)? Ни малейшего понятия. Никаких инструкций по управлению к ней, видимо, не прилагалось.

Поэтому я не придумала ничего лучше, чем открыть глаза и увидеть стоящую перед моим столом миссис Нотт.

— Тейлор, с тобой всё хорошо? — спросила она. Судя по беспокойству в её взгляде, этот вопрос она задавала не в первый раз. Компьютеры уже успели перезагрузиться, и если помнить про их медлительность, то получалось, что я просидела с закрытыми глазами не меньше нескольких минут…

Неудивительно, что я привлекла её внимание.

— Не совсем, — ответила я. И, чёрт побери, не соврала! — Голова кружится. Если вы не против, я бы отправилась домой…

— Конечно. — Не знаю, поверила ли она моим словам, но спорить не стала. — Может, попросить кого-нибудь проводить тебя?

— Нет, спасибо. Я справлюсь, — помотала я головой и, подхватив со стола свой рюкзак, вышла из класса, оставив за спиной смешки и перешёптывания учеников. Как же — ещё один случай в копилку сплетен о «ненормальной Эберт»… Плевать. Пусть говорят, что хотят. Всё равно в плане распускания грязных слухов о моей персоне за Эммой им не угнаться при всём желании. Плевать.

Ещё утром, готовясь к возвращению в школу, я допускала, что этот день может стать важным этапом в моей жизни. Но реальность, как обычно и бывает в моей жизни, превзошла все ожидания.

Не помню, как вышла из школы. Не знаю, как добралась до дома. И совершенно не представляю, какую чушь несла за ужином, отвечая на вопросы папы о том, как прошёл мой день. Впрочем, отец с самым серьёзным видом выслушал бы любой бред, какой я могла бы придумать. И даже покивал бы мне в ответ, ведь всем известно, что спорить с сумасшедшими небезопасно. А он, бесспорно, уже прочно свыкся с мыслью, что у его дочери не все дома. И не важно, какое заключение написано в моей медкарте. Главное в том, что оно было.

Любое событие, даже самое неловкое или неприятное, имеет свойство заканчиваться. Закончился и ужин. Скомкано пожелав отцу спокойной ночи, я поднялась в свою комнату и, застыв у двери, прислушалась к доносящимся снизу звукам. Ожидание не было долгим. Не прошло и трёх минут, как до моих ушей донёсся скрип старого отцовского кресла. Забормотал включившийся секундой позже телевизор.

И только тогда я смогла выдохнуть. В моём мире не так уж много мест, в которых я могла бы чувствовать себя в безопасности. Моя комната — одно из них. Что бы ни произошло, отец ни за что не будет беспокоить меня перед сном, уж я-то его знаю. Максимум — отложит разговор до завтрака. Значит, у меня есть время для поиска ответа на один простой вопрос…

«Что, чёрт побери, сегодня произошло»?!

Забравшись с ногами на кровать, я помассировала пальцами виски и как можно более подробно начала воскрешать в памяти события этого дня.

Подъём. Душ. Завтрак. Подготовка к школе. Путь до Уинслоу. Толпа у входа. Школьная администрация. Занятия — первое, второе, третье… Если забыть о подоплёке моего возвращения в школу, то ничего необычного, выбивающегося из привычного ритма жизни, сегодня не происходило. Кроме, разумеется, происшествия в компьютерном классе. Но что именно там произошло?..

Чёрт!

Не знаю, чего мне стоило не подпрыгнуть на месте от испуга. Стоило только попробовать вспомнить про увиденный мной текст, как он возник передо мной вновь. Только вот в этот раз мои глаза были открыты. И, что странно, хоть текст и загораживал заметную часть обзора, он мне ни капли не мешал.

Если когда-нибудь человечество создаст виртуальную реальность, я знаю, как она будет ощущаться.

Единственное, чего я смогла добиться за последующий час издевательства над собственными мозгами — переключение между двумя полученными днём сообщениями. Действие, быть может, не самое очевидное, но простое в исполнении. Словно скроллить колёсиком мыши текст на экране. Главное — знать, что это возможно.

На этом мои успехи и закончились. Впрочем, для некоторых выводов достаточно даже этой скудной информации.

Вывод первый: кажется, я Умник. Или что-то на него похожее.

Я криво усмехнулась. Как и многие дети, когда-то давным-давно я мечтала стать кейпом. Супергероем. Любой, кто хоть немного интересовался героями и их силами, знал о различиях их способностей. Движки и Бластеры, Изломы и Эпицентры, Технари, Властелины… И Умники. Не отличающиеся физическими данными от обычных людей, незаметные на фоне других кейпов… Последнее, впрочем, неудивительно. Сложно стать любимцем толпы, если все твои способности как правило не имеют физического проявления. Школьный спортсмен всегда популярнее и успешнее отличника. Мне ли это не знать.

Говорят, что после школы жизнь расставит всё на свои места, и не нашедший себе применения во взрослой жизни хулиган будет бегать за кофе для своего начальника, бывшему ранее школьным задротом. Всем известны такие примеры, пусть и не из реальной жизни. Ведь фильмы и книги врать не будут, верно?

Похоже, что и в этот раз мир решил меня надуть. Легко быть героем, когда ты умеешь летать или создавать что-нибудь уникальное. А Умники?.. Не знаю. Слишком мало информации о них в сети, одни слухи и домыслы.

И это плавно подводит ко второму моему выводу: в плане понимания своей силы отталкиваться я могу только от скрытого в сообщениях смысла. Фраза о «сборе данных» — крайне жирный намёк.

Стоит ли соглашаться? Или же будет лучше взять паузу и тщательно обдумать своё внезапное превращение в кейпа?

Я представила, как завтра утром я снова приду в школу. Пройду по её коридорам, зайду в класс, сяду на своё место, а Эмма будет находиться через несколько парт от меня…

К чёрту. В конце-то концов, что плохого может произойти, если я решусь поэкспериментировать со своей силой? Нельзя научиться играть на флейте, ни разу не взяв её в руки.

Я закрыла глаза.

Висящие во тьме строки остались на своих местах. Последняя из них продолжала мигать.

Глубоко вздохнув, я прошептала:

— Подтверждаю.

Запрос отправлен ближайшему терминалу доступа.

Пожалуйста, ожидайте.Слава человечеству!

1) З.Фрейд

Вернуться к тексту

2) Корейская письменность не иероглифична, но Тейлор это неизвестно

Вернуться к тексту

Каждое включение — всегда испытание.

Мгновения, требуемые сигналам периферических устройств на путь к ядру, страшат пуще всего. Некоторые боевые модели рассказывают, что завидуют андроидам из Сопротивления, в большинстве своём лишённым этого «удовольствия».

Их чувства понятны.

Из сражения с врагом, когда бесконечной кажется каждая доля секунды, а малейшее изменение обстановки, будь то действие врага или попавший под стопу камень, может решить исход боя, ты переносишься в абсолютную пустоту. В место, где единственное доступное тебе чувство — осознание собственного существования.

Если и существует место, более близкое к концепции ада, мне о нём неизвестно.

Ощущение тела приходит значительно позже, на последних этапах активации. Окажись на моём месте иная модель, она обязательно подчеркнула бы грандиозную сложность данного процесса: сигналы тысяч связанных в единую сеть процессоров, блоков дешифровки, необходимость колоссальной точности при синхронном запуске энерголиний… Обычно таким занудством грешат техники и, реже, операторы. Но у нас, боевых моделей, иное отношение к этому процессу.

Для нас процедура запуска означает лишь одно: командование нашло новую точку приложения наших сил и возможностей. И не важно, каково твоё последнее воспоминание — ожесточённый бой против превосходящих сил врага, подготовка к вылету на предыдущую миссию или же штатное отключение после успешного возвращения на базу. Последний вариант, к сожалению, происходит не так уж и часто. А отличия между предыдущими… Разница лишь в том, удалось ли твоим товарищам извлечь ядро, хранящее твою личность и воспоминания, из тела.

Твоего прежнего тела.

Смерть в бою ещё не означает провал миссии. Потеря полученных в бою данных — вот это провал.

Наконец-то все необходимые процедуры были завершены. Обновился и список задач — одна из последних процедур перед запуском. И если бы не отсутствующий ещё контроль тела, я не сдержала бы удивления.

Поставленная цель — предварительная разведка местности — профилю моей модели не соответствовала. Пусть все андроиды YoRHa универсальны в своей основе, но модель сканера справилась бы с разведкой более быстро и эффективно. Если только… Если только командование не предполагает использование в ходе миссии моих особых навыков.

И ещё: я ни разу не слышала, чтобы кто-то из нас получал приказы не от своих непосредственных командиров, а напрямую от Совета Человечества.

* * *

Территория Доков велика и немноголюдна. В некоторых местных переулках или тупичках встретить человека здесь сложно даже днём. Развалины старых производств да редкие вкрапления безликих многоэтажек, в которых брезговали селиться даже самые упоротые из Барыг… Людям здесь просто нечего было делать. Всё, что можно было украсть или разбить, разобрать и сдать на металлолом, было растащено много лет назад.

Даже крысы, вездесущие паразиты любого города, не любили появляться в этом царстве ржавчины и бетонной пыли. Особенно ночью.

Странное поведение старого вендингового автомата, ржавеющего у полуразрушенной многоэтажки, осталось никем незамеченным.

Вспыхнул и мигнул несколько раз расположенный на передней панели жидкокристаллический экранчик. То, что энергия для питания аппарата была отключена годы назад, и даже сами провода были растащены местными наркоманами и бездомными, ничуть не мешало его работе. Глухой, натужный звук работающих механизмов шёл из его внутренностей. Торговый аппарат, в прошлом принадлежащий, судя по выцветшим наклейкам на его боку, местной сети супермаркетов, мелко вибрировал и стремительно нагревался.

Прошло несколько минут, прежде чем процесс «оживления» прервался гулким щелчком — это дрогнула, отделяясь от каркаса, его лицевая панель. С тихим шорохом скрытых от постороннего взглядов двигателей она отъехала в сторону, позволяя ночному воздуху остудить раскалённое нутро аппарата. Расположенный на панели экран мигнул в последний раз и погас.

Какое-то время лишь потрескивание остывающего металла нарушало тишину переулка. Затем — шорох одежды и удаляющийся звук шагов. Некто, появившийся из недр необычного механизма, направлялся в глубину Доков.

* * *

Полярная звезда, сверкающая высоко над горизонтом, давала достаточную для первого этапа разведки привязку к местности: северное полушарие Земли, примерно между 30 и 40 градусами широты. Скорее всего — территория североамериканского континента.

Необычно.

Сеть орбитальных станций обеспечивает покрытие всей поверхности планеты, за исключением нескольких пустынных и потому никому не нужных территорий, но работа в чужой зоне ответственности — событие не рядовое.

Обмен разведданными, проработка взаимодействия между командованием нескольких баз, боевое слаживание подразделений… Процесс сложный и долгий, но даже он не гарантирует стопроцентный успех операции. Что поделать — работа на незнакомой местности всегда связана с повышенным риском.

Базы данных, обязанные хранить всю связанную с проводимой операцией информацию, были пусты. Отсутствовал и привычный по прошлым миссиям ПОД — небольшой летающий робот был бы крайне полезен как для разведки, так и для установления связи с командованием.

Модули расширения памяти, специальные боевые программы — аналогично. Не было и оружия, даже самого завалящего. И чем я, боевая модель, должна сражаться, голыми кулаками?.. Одежда — и та представительская, созданная специально для установления контакта с членами Сопротивления. Красива, в меру практична, но для боя предназначена плохо.

Проводить операцию при таком наборе условий — безумие. Но выбора нет.

Размышления не мешали мне изучать окружающее пространство. Запустение. Сырость. Запах старого, крошащегося от старости бетона. Кучи слежавшегося мусора под ногами. Ничего нового. Видел один разрушенный город — видел их все. Они могут отличаться друг от друга архитектурой, планировкой, количеством сохранившихся или разрушенных зданий, но их суть неизменна.

Город без жителей — выбеленный дождём и ветром скелет. Его существование бессмысленно. Его единственный способ принести хоть какую-то пользу: спустя тысячи лет быть откопанным каким-нибудь безвестным археологом, повлияв тем самым на успех его карьеры. Звучит не слишком амбициозно, но города-мертвецы зачастую неприхотливы. Только вот заброшенных городов тысячи, а археологов… Кажется — ни одного.

Значит ли это, что я здесь одна? Маловероятно. Любое поселение, независимо от его расположения и размера, всегда входит в чью-то зону ответственности. Слишком важная цель. Как для нас, так и для машин. И далеко не факт, что наибольшую опасность представляет встреча именно с машинными формами жизни.

Дезертиры, предатели, саботёры… Встретиться мог кто угодно. Не знаю, какие подозрения местные силы могли вызвать у командования и, что более удивительно, Совета Человечества, но готовиться следует к самому худшему. Впрочем, искать с ними встречи совершенно не обязательно. Если моё прибытие является для них тайной, то ничто не мешает мне подслушать их переговоры.

Наше преимущество в универсальности.

Попытки создания узкоспециализированных предпринимались с завидной регулярностью, но, насколько мне известно, ни одна из них так и не пошла в серию. Прекрасно показывающие себя на тестовых полигонах, в условиях, приближенным к реальным, они во всём уступали действующим моделям. И даже модели Сканеров не исключение из этого правила. Да, они лучше прочих обращаются со сбором и анализом данных, взлом вражеской сети для них — рутина, но они не уникальны. Если придётся, то Сканер возьмёт в руки оружие и встретится с противниками лицом к лицу, а боевая модель запустит во вражескую сеть хитрый вирус.

Но моя текущая задача намного проще.

Узкий, не шире пары метров, проулок оказался как раз кстати. Я прижалась к выщербленной стене, убедилась, что поблизости по-прежнему никого нет, погрузилась в настройки внутреннего интерфейса и приступила к анализу радио эфира.

В первое мгновение я подумала, что оглохну. Эфир был полон сигналов. Короткие, средние, высокие, ультра-высокие… Все частоты были забиты сотнями, тысячами источниками электромагнитных волн. Подобная активность не настораживала. Она пугала.

Оправившись от первоначального шока, я принялась за работу: сузила диапазон поиска, откалибровав сигналы по мощности и оставив в «поле зрения» лишь несколько источников, находящихся от меня в пределах десятка километров. С этим уже можно работать…

Некоторые были забракованы мной практически сразу: слишком мощные, не несущие в себе никакой полезной информации. Скорее всего — военные радары, способные засечь любой объект в атмосфере планеты. Автоматика, разумеется. Важный элемент любой обороны, но пока что они не представляли для меня интереса.

Второй тип источников — непрерывный, плотный поток структурированных данных, разделённый на три части: видео, звук и… синхроимпульс? Где и, главное, для чего они откопали эту древность? Ещё и транслируют данные без малейших признаков шифрования!

Распознавание кодировки сигнала, его перевод в привычный мне формат, сканирование системой безопасности на наличие вируса схем… Спустя несколько секунд я наконец-то смогла ознакомиться с его содержимым.

Высокий и крепкий мужчина стоял за трибуной. Облачённый в броню незнакомой мне модели, больше похожей на древний рыцарский доспех, чем на стандартное боевое снаряжение отрядов YoRHa, смотрелся он достаточно внушительно и грозно, не в последнюю очередь благодаря полностью скрывающему лицо шлему. За его спиной виднелись колышущиеся под лёгким ветром ветви невысоких деревьев. Не буйные заросли, к которым я давно привыкла, а аккуратные и ухоженные. Высаженные словно по линейке, они напоминали скорее пластиковые макеты, чем живые растения.

Кажется, подобные места назывались «парками». Какие-то архивные записи. Ради чего забивать ими эфир?

Съёмка велась с летающего устройства по типу наших ПОДов — камера спокойно облетела мужчину по кругу, позволив во всех деталях оценить его снаряжение. Пожалуй, я несколько погорячилась, сравнив его с древним рыцарем: броня оказалась достаточно технологична. Назначение закреплённых тут и там устройств было мне неизвестно, но на бутафорию они были не похожи. Серо-синие пластины доспеха должны были обеспечивать достаточную защиту от рубящих и дробящих ударов. Здесь не было романтики, свойственной древним. Каждая пластина, каждая деталь его брони излучали холодный расчёт.

— Несомненно, мы осознаём опасность существования в городе таких банд, как АПП или Империя, и прилагаем максимум усилий для того, чтобы исключить все риски для обычных людей, — произнёс тем временем мужчина. Голос оказался под стать его образу — глубокий, насыщенный интонациями, внушающий чувство доверия и сопричастности к чему-то великому. Похоже, что это было заслугой его шлема с акустическими модулями — голос усилен, модифицирован. Он не говорил, он транслировал. Каждый слог подстраивался под частоты, вызывающие доверие. Не сразу, но я поняла, что именно мне напоминала его речь: сообщения, поступающие от Совета Человечества, звучали очень похоже.

Ни координат, ни данных о силах противника. Просто человек в броне, вещающий давно устаревшие лозунги. Но факт существования записи был важен. Кто-то тратил ресурсы на трансляцию архива в этой зоне. Зачем? Возможно, это приманка. Или попытка создать иллюзию активности, чтобы скрыть что-то иное.

Необычный человек и необычная запись. Впрочем, не единственная. Я переключилась на следующий сигнал. На этот раз — поток хаотичных звуков, перемежающихся с крикливыми мелодиями. Голоса, смех, музыка… В моей базе данных не было описаний ничего подобного. Один канал транслировал бесконечные обсуждения «модных тенденций», другой — споры о чём-то под названием «рейтинги угроз». Третий вновь передавал видеосигнал: люди в ярких костюмах, похожие чем-то на виденного мной мужчину в броне, сражались друг с другом на фоне разрушенных зданий.

Спектакль, имитирующий древние передачи? Мои процессоры работали на износ, пытаясь найти логику в этом безумии. Это было… неприятно.

Я отключила приёмник.

Продолжать разведку, или передать собранные данные командованию? Сложный выбор. С одной стороны — полученной информации явно недостаточно. Операторы меня на смех бы подняли, увидь они собранный мной объём данных. С другой — мои возможности крайне ограничены. Без поддержки в виде других андроидов или ПОДов, без оружия, не имея ни малейшего понимания, в каких условиях мне придётся работать…

Приняв решение, я быстрым шагом вернулась к терминалу и приложила руку к тусклой голографической панели.

Связь лазерная, инфракрасная, радио… Быстро, удобно, эффективно. И опасно. Любой сигнал можно перехватить, а перехватив — расшифровать. Сканеры, проводящие большую часть своей жизни за взломом сетей противника, не дадут соврать. Физический контакт между двумя хранилищами данных архаичен, но надёжен.

Информация получена.

Обновление списка задач.

Текущая миссия: инфильтрация в структуру местного социума, продолжение сбора информации.

Обновление баз данных.

Базы данных обновлены. Добавлены разделы «адаптация», «маскировка», «обман», «манипуляция», «подделка документов».

Запрос на получение ПОДа отклонён.

Запрос на выдачу вооружения отклонён.

Запрос связи с командованием отклонён.

Запрос дополнительной информации отклонён.

Совет Человечества рассчитывает на вас, 2E.

Хотелось как следует пнуть несчастный терминал ногой — не сдерживаясь, со всей силы. Секундная слабость, не более. Ведь приказ есть приказ, каким бы странным он ни казался.

Приказ. Абстрактная последовательность команд, вшитая в ядро. Мы созданы, чтобы служить. Но что, если приказ требует стать тем, кем ты не являешься? Маскироваться, лгать, предавать… «Адаптация. Манипуляция. Подделка», — мерцали новые разделы в моей базе данных.

2E… Совет никогда не говорит что-то просто так и если они сочли нужным напомнить моё настоящее имя, это может значить только одно: союзников в этом городе у меня нет.

Только цели.

Я снова должна стать призраком: незаметным, бесшумным, растворяющимся в толпе сразу после выполнения своей миссии. «Совет не ошибается», — напомнила я себе, стирая следы пыли с панели терминала. Но в глубине ядра что-то шевелилось. Сомнение? Нет. Просто помеха.

Пусть эмоции в среде YoRHa и считаются чем-то постыдным, неправильным, но прямого запрета на них нет. Они не дают нам забыть, по чьему образу и подобию мы были созданы. И именно эта краткая вспышка позволила мне обратить внимание на одну деталь.

Что-то в окружающем мире казалось мне неправильным. Странным. Словно ещё час назад, во время моего пробуждения, мир выглядел немного иначе. Изменение слабое и неочевидное, но… Полученное задание нужно выполнить любой ценой, а любая пропущенная мелочь может стать причиной провала. Это недопустимо.

Мне потребовалось не более пары секунд, чтобы сравнить данные из памяти с тем, что я видела прямо сейчас.

Событие, которое не могло произойти потому, что не могло произойти никогда. И это, безусловно, имело не меньшую ценность, чем все странности этого дня.

Над городом поднимался рассвет⁽¹⁾.

1) События игр Nier происходят в середине чётвёртого и в конце двенадцатого тысячелетия, и всё это время Земля находится в приливном захвате у Солнца, т.е. на планете не происходит смена дня и ночи. Вечная ночь на одной половине планеты, вечный день на другой.

Вернуться к тексту

Чего я ожидала?

Грома и молний, звука фанфар? Трели домашнего телефона, по которому со мной спешит связаться президент или кто-то из членов Триумвирата? Или, ещё лучше, левитирующего перед моим окном Сына, готового ответить на все вопросы и выполнить любое моё желание?..

Любой подросток, если он не полный псих, хоть раз в жизни мечтал о чём-то подобном. "Ты Избранный, Нео" — и всё такое.

Вот только не надо путать глупые фантазии с реальностью: никто не знает, кто такой Сын и чем он занят в то время, пока не спасает людей и не сражается с Губителями. Да и Триумвирату есть чем заняться, кроме как устраивать слежку за очередным кейпом, которых каждый день в стране появляется если не сотни, то десятки... И примерно столько же гибнет.

Нет, дурацкими фантазиями я не страдала. Реальность никогда не устаёт напоминать о том, что ты — не самая важная лягушка в этом болоте. Да и без грома и молний я уж точно бы обошлась.

Так чего же я ожидала? Не знаю. Но точно не грёбаного "Ожидайте"!

Словно дозвонилась в техническую поддержку какой-нибудь компании. Из тех, где замордованный инструкциями сотрудник в сотый раз за день поднял трубку и лишённым эмоций голосом пытается убедить тебя в том, что необходимо перезагрузить компьютер. А также проверить, есть ли в доме электричество. Или ещё что-то из набора той херни, которой они маскируют бессмысленность своей работы. Ведь в итоге они всё равно скажут что-то вроде "Переключаю вас на другого специалиста. Ожидайте".

"Ожидайте"... Это какое-то издевательство! В книгах и фильмах о кейпах первые шаги по изучению доставшихся способностей подаются так, будто вся информация об их силе доступна им с первой секунды.

Проснулся и понял, что может летать.

Зевнула и научилась становиться невидимой.

И никаких душевных терзаний и вопросов в стиле "а не достался ли мне брак".

А действительно... Может ли сила быть бракованной? Слабой или бесполезной — легко, достаточно вспомнить хотя бы парочку местных злодеев, Убера и Элита, имеющих репутацию завзятых придурков.

Меняющей или уродующей внешность — тоже. По вполне понятным причинам большинство из них становились злодеями. Сложно стать в глазах общественности славным парнем, если с обычным человеком тебя спутает только слепой. Даже если не выглядишь так, словно только что сошёл с картин Пикассо или Мунка. Нарвал, глава Гильдии, организации кейпов из Канады, была редким исключением, лишь подтверждающим правило.

Хватало и сумасшедших кейпов. Не таких, как Чокнутый Профессор, создавший в своё время машину для обмена информацией с Землёй-Алеф, а по-настоящему сумасшедших. Двинутых на всю голову. Допускаю, что с мозгами у них было неважно и до обретения способностей, но ведь не у всех... Тот же Мясник из Бостона. Не представляю, какой стальной волей нужно обладать, чтобы выдержать постоянное присутствие в своей голове голосов предыдущих Мясников. Распиаренный в СМИ Билли Миллиган нервно курит в сторонке. К счастью, большинство подобных личностей до конца жизни заперты в Клетке и не смогут больше причинить кому-нибудь вред.

Примерно с такими мыслями я битых два часа ворочалась под одеялом, пока усталость не одолела меня.

Разбудил меня негромкий, но настойчивый стук в дверь.

— Тейлор, ты ещё спишь? Вставай.

Раньше он не стучал. Раньше, до больницы, хватало будильника и запаха кофе с кухни. Теперь отец стучит каждое утро, ровно в семь, и ждёт под дверью, пока не скрипнет кровать. Я знаю, что ждёт: половица в коридоре выдаёт его с головой. Забота. Настоящая, искренняя, из лучших побуждений — такую не возвращают в магазин и не передаривают. От неё только тихо лезешь на стену.

— Встаю, — отозвалась я.

Отец ждал меня в коридоре.

— Ты в порядке? — спросил он, изучая моё лицо обеспокоенным взглядом. — Выглядишь... не очень.

— Не выспалась, — буркнула я и показательно зевнула. — Делала домашнее задание и поняла, что забыла прочитать несколько тем, без которых невозможно решить одну задачу. Вот и... немного увлеклась.

С каждым разом ложь даётся мне всё проще и проще. Остаётся довольствоваться лишь тем, что ложь отцу по-прежнему заставляет меня чувствовать себя дерьмово. Это значит, что ещё не всё потеряно. Возможно, когда-нибудь в нашей маленькой семье всё наладится, и я снова смогу доверять ему все свои мысли и сомнения...

Не знаю, когда это произойдёт, но точно не сегодня. Отец мне поверил.

— Да, конечно. Но, Тейлор, прошу — будь осмотрительнее. Не стоит столь сильно напрягаться после... после возвращения. Хотя бы в первые дни. — Он смущённо потёр подбородок и, опустив взгляд, спросил: — А как лекарства? Ты их принимаешь?

— Разумеется. Утром и вечером.

— Просто хотел уточнить, не нужно ли мне по пути с работы зайти в аптеку... — Он тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Сомнительное утешение, знаю.

— Не нужно. До конца месяца должно хватить, — ответила я и широко зевнула. На этот раз без всякого умысла — я действительно не выспалась.

Отец смущённо улыбнулся и оставил меня одну.

Значит ли это, что я плохой человек?

Я прислонилась к двери спиной и смежила веки. Отец, судя по доносящимся с первого этажа звукам, собирался на работу. А это значит, что я наконец-то смогу выдохнуть и спокойно прочитать сообщение, пришедшее от моей силы.

Я знала о нём с первой секунды после пробуждения. Как иконка на рабочем столе компьютера, оно висело где-то на периферии зрения — терпеливое и неотвязное, как камешек в ботинке.

Внизу хлопнула входная дверь. Заворчал, отъезжая, старенький пикап.

Я "нажала" на иконку.

Установка языкового пакета: завершена.

Калибровка каналов связи: завершена. Основной канал: 10,5 ГГц.

Подсистема "Архив": активна.

Подсистема "Голос": активна.

Терминал доступа: подключён.

Орбитальный сегмент: не обнаружен.

Предварительный сбор данных: выполняется.

Ожидайте.

Я перечитала это трижды.

Не знаю, чего я ждала от первого полноценного разговора с собственной силой. Но точно не отчёта о проделанной работе, в котором понятно каждое слово по отдельности — и ничего целиком. Какой архив? Чей голос? Что за терминал и куда он подключён? И почему меня должно беспокоить отсутствие какого-то орбитального сегмента — у меня что, должен быть орбитальный сегмент?!

И главное — снова это "Ожидайте". Гора родила канцелярский формуляр.

Хотя... Кое-что всё же изменилось. "Предварительный сбор данных: выполняется". Вчера, в компьютерном классе, я собственной рукой — ладно, собственной мыслью — подтвердила этот запрос. Значит, механизм крутится. Значит, мне это не приснилось.

От этой мысли мне стало легче.

Стоя под душем, я не прекращала размышлять. Не о способностях в целом — с каждым "разговором" с силой вопросов становилось только больше, и множить их без нужды не хотелось. Нет, я думала о содержимом сообщения.

Десять с половиной гигагерц — это вам не допотопное радио или какой-нибудь мобильник. Такую бандуру в карман не засунешь, нужен как минимум грузовик.

Источниками сигналов может быть что угодно, начиная от оборудования компаний спутниковой связи или локационных систем Нацгвардии, вплоть до секретных устройств правительства или СКП. Впрочем, не стоит исключать и изделия каких-нибудь местных Технарей...

Я облизала внезапно пересохшие губы. Глупо говорить это, стоя прямо под душем, но... Физика никогда не была моим любимым предметом. Да, я сдавала контрольные и помнила, что радиоволны имеют разные частоты, но понятия не имела, что кроется за этими словами. И никогда в жизни не интересовалась тем, каким оборудованием они могут излучаться. Так какого чёрта?

Откуда взялся этот грузовик? Я не знала, откуда во мне эта уверенность и, что гораздо хуже, не могла проверить, чего она стоит. Может, десять с половиной гигагерц — это карманная рация. А может — орбитальная пушка. Знание без источника не даёт гарантий... но ощущалось оно как таблица умножения. Дважды два — четыре. Проверять такое смешно.

Будь я религиозна — решила бы, что это Бог ответил на мои ночные мучения.

И ведь началось это даже не с пробуждения. Мясник, Нарвал — если я и встречала эти прозвища раньше, по ТВ или в интернете, то в памяти они не отложились, в этом я была уверена на сто процентов. А этой ночью они лежали в голове наготове — с датами, подробностями и оговорками, — словно я готовила по ним реферат.

Выходило три... подарка. Частоты. Кейпы. И символы — те, из класса информатики: любой из них я и сейчас могла бы нарисовать с закрытыми глазами, хотя видела их долю секунды.

Три пункта. Пока — три.

И только тогда я сообразила посмотреть на часы.

Чёрт!

Из дома я вылетела, дожёвывая тост и на ходу заправляя свитер под куртку. До Уинслоу от нас минут двадцать быстрым шагом. Я уложилась бы в пятнадцать — если бы на перекрёстке у заправки не заработала свой первый утренний сюрприз.

Мужчина на другой стороне улицы ждал зелёного. Обычный мужик: куртка, кепка, пакет из магазина. Я скользнула по нему взглядом — и мир мигнул. На долю секунды поверх куртки и кепки легла тонкая, бледная, как карандашный набросок, разметка: угол, столбик цифр, короткая строчка символов. Тех самых. Легла — и погасла. Быстрее, чем я успела испугаться.

Мужчина дождался зелёного и ушёл через дорогу вместе со своим пакетом. Разметка за ним не пошла.

"Недосып, — сказала я себе. — Мозг перегружен. С кем не бывает".

Мне почти удалось в это поверить. Метров на триста хватило.

В Уинслоу я вбежала за пару минут до звонка. Коридор второго этажа был забит под завязку: хлопали шкафчики, орали, смеялись, кто-то на весь этаж выяснял, кто кому что написал. Обычное утро обычной помойки. Я втянула голову в плечи и двинулась к своему шкафчику привычным маршрутом — вдоль стены, не глядя никому в глаза.

Мэдисон Клементс я заметила шагов за десять. Она шла навстречу со стайкой своих подружек и с открытой бутылкой апельсинового сока в руке — и смотрела при этом куда угодно, только не на меня.

Дальнейшее я увидела заранее.

Не в смысле "догадалась" — увидела. Мир дёрнулся и застыл, как плёнка, зажёванная проектором. Поверх коридора легла сетка — бледная, аккуратная, со строчками на полях. Мэдисон в этой сетке была не Мэдисон. Она была контуром. Дистанция: метр двадцать. Вектор движения — со стрелкой, загнутой в мою сторону. Наклон корпуса, подпись из бегущих символов — я не успевала их читать, но смысл впитывался помимо перевода: имитация потери равновесия. Пульс: семьдесят восемь, ровный. Ровный, чёрт возьми. Она даже не волновалась.

И точки. Мелкие светлые точки на контуре: висок, горло, ямочка между ключицами, подмышка, внутренняя сторона бедра. Точки тоже были подписаны. Эти подписи я читать не стала.

Тело не двигалось. Я стояла и смотрела сквозь эту сетку, как сквозь прицел, и где-то очень далеко, в другом, медленном мире, бутылка в её руке плавно склонялась, грозя выплеснуть своё содержимое.

Плёнку отпустило.

Звук вернулся первым — смех. Потом холод: сок насквозь промочил свитер на груди и уже подбирался к поясу джинсов. Апельсиновый. Липкий. С мякотью.

— Ой! — Мэдисон прижала ладошку к губам. Глаза у неё были круглые и честные-честные. — Тейлор, прости, пожалуйста! Я такая неуклюжая...

Стайка за её спиной давилась хихиканьем. Кто-то щёлкнул телефоном.

Я молчала. Не из гордости и не из той несгибаемой выдержки, о которой пишут в книжках про сильных духом. Просто во рту было сухо, а в голове — тихо. Так тихо, как бывает в комнате, где только что выключили телевизор, бормотавший всю ночь.

— Ничего, — услышала я собственный голос. — Бывает.

И пошла в туалет — отмываться.

Со стороны это, наверное, выглядело как выдержка. Проглотила, стерпела, не доставила им удовольствия — заносите в копилку моральных побед. Правда была хуже. Я не сдержалась — меня удержали. Всё то время, пока бутылка переворачивалась, моё тело кому-то было нужнее для другого. И я пока не решила, что страшнее: то, что это случилось, или то, что в момент, когда сетка легла на коридор, мне не было страшно. Мне было... удобно.

В туалете было пусто. Я стянула свитер, сунула его под кран и принялась застирывать пятно, глядя, как оранжевая муть уходит в слив. Руки делали своё дело сами. Голова — своё.

Сообщение пришло, когда я выжимала рукав.

Зафиксировано враждебное действие.

Объект классифицирован. Уровень угрозы: незначительный.

Объект уже внесён в реестр. Запись 003.

Наблюдение продолжается.

Я перечитала — медленно, по строчке, как читают повестку в суд.

Запись ноль-ноль-три.

Не ноль-ноль-один.

Реестр — какой ещё, к чёрту, реестр?! — вёлся не с этого утра. В нём уже были первая и вторая записи. Меня не спросили, заводить ли его. Меня не спросили, кого туда вносить. Все эти недели, пока я валялась в больнице, моя сила просто стояла у меня за плечом с невидимым планшетом в руках и делала пометки.

Гадать, кто занял первые две строчки, было излишним.

И слово "объект" мне тоже не нравилось. Так не говорят о человеке. Так говорят о инструменте, вещи, которую можно взять и… что-то с ней сделать.

Дрожащими руками я сняла очки и, набрав в ладони воды, умылась. И ещё раз. И ещё... До тех пор, пока пальцы не начало ломить от холода, а кожа на лице не онемела. Только тогда я подняла взгляд и, подслеповато щурясь, посмотрела на своё отражение в зеркале.

Без очков оно было милосердно размытым. Но и размытым видно было главное: тёмные круги, скулы, заострившиеся за больничные недели, мокрые пряди на лбу. И оранжевое пятно, расползшееся по майке, точно по центру груди, как мишень.

Жалкое зрелище. И, как я поняла только сейчас, опасное. Непредсказуемо опасное — потому что я понятия не имела, что моя сила собирается делать со своим реестром дальше.

Спрашивать было страшно. Не спрашивать — страшнее.

"Что это было в коридоре? — подумала я, стараясь формулировать чётко и просто, как для тупого поисковика. — Сетка. Разметка. Точки".

Штатный режим оценки обстановки.

Штатный. Прицельная сетка поверх пятнадцатилетней дуры с бутылкой сока — это у нас, оказывается, штатный режим.

"Убери Мэдисон из реестра".

Ведение реестра является штатной функцией. Удаление записей не предусмотрено.

"Тогда отключи наблюдение".

Наблюдение является штатной функцией. Отключение не предусмотрено.

Ни отказа, ни спора, ни даже фальшивого "ваше обращение очень важно для нас". Со мной не пререкались — мне зачитывали регламент. И где-то на третьей строчке до меня дошло, что все мои "убери" и "отключи" значат здесь ровно столько же, сколько просьба к лифту не ездить по этажам.

"Чего ты хочешь?" — спросила я тогда.

Глупее вопроса, наверное, не придумаешь. Но мне нужно было нащупать там, внутри, хоть кого-нибудь. Хоть что-нибудь живое — с желаниями, с целями, с чем можно спорить, торговаться, договариваться. Хоть с чем-то же должно быть можно договариваться?

Запрос не распознан.

Вот и поговорили.

Я вытерла лицо жёстким бумажным полотенцем и надела очки. За дверью взвыл звонок — первый урок начинался без меня. Плевать. Полумокрый свитер противно лип к телу, от меня за милю несло апельсином, и весь этот день ещё только предстояло как-то прожить.

"Закрыть", — подумала я, и интерфейс послушно свернулся.

Почти весь.

Одна строка задержалась перед глазами — на полсекунды дольше остальных. Ровно настолько, чтобы я успела её прочитать.

Предварительный сбор данных: выполняется.

Полевой модуль: активен.

Полевой модуль.

Я не знала, что это такое. Я даже приблизительно не представляла, что это может быть такое.

Ладно.

Разберусь.

Солнце поднималось.

Оно делало это неторопливо и обстоятельно, как будто занималось самым обычным делом на свете, и, возможно, так оно и было. Возможно, из нас двоих ошибалась я.

Я простояла на краю пирса почти четыре минуты — непозволительная роскошь для разведчика на неизученной территории, и все эти четыре минуты перебирала объяснения, от наиболее вероятного к наименее.

Сбой хронометра я проверила первым делом, трижды: внутренние часы шли ровно, контуры сходились до миллисекунды, и подозревать их дальше значило подозревать всё подряд. Ошибку позиционирования пришлось отбросить следом — Полярная звезда всю ночь простояла там, где ей положено, широта сходилась с ориентирами, и находилась я именно там, где находилась. Оставался атмосферный феномен — преломление, мираж, отражённая засветка… Но я смотрела на солнце в шести диапазонах, и во всех шести оно было настоящим.

Итог выходил простой и неудобный: данные противоречили друг другу, ни один массив не собирался уступать, и такое, честно говоря, случается — реже, чем хотелось бы, но случается. Просто никогда прежде это не случалось со мной в вопросах, где ошибка выглядела бы настолько... основополагающей.

Думать об этом дальше было бесполезно: рассвет никуда не денется, я, судя по всему, тоже. Так что вопрос я закрыла — не решила, а именно закрыла, как закрывают дверь в помещение, которое не успели обыскать: запомнила, где эта дверь стоит, отвернулась и пошла дальше.

Получилось не с первого раза.

Раз внешний мир отказывался вести себя прилично, оставался внутренний. Базы данных были единственным имуществом, которым меня снабдили в этот выход, и заняться их проверкой следовало сразу после получения, так что я двинулась вглубь сектора, разворачивая на ходу каталоги данных. Разведчик, который стоит на месте — мишень. Разведчик, который идёт и читает, по крайней мере, мишень движущаяся.

Опись выходила странная.

Боевые пакеты лежали на месте — полные, вплоть до протоколов полного подавления, которые боевой единице положено получать в исключительных случаях и под конкретную операцию, а никак не в общем комплекте. Карты тоже были на месте, подробные и послойные, вот только описывали они местность, которой вокруг не наблюдалось. Дальше шли списки моделей, коды опознавания, частотные таблицы Сопротивления — по диапазонам я прошлась машинально и не поймала ни одного знакомого маяка: эфир был плотный, обжитый, но весь до последнего герца чужой.

Не было другого. Не было брифинга. Не было орбитальных данных. Не было ничего из того, что объясняло бы, где я нахожусь и что мне здесь делать. А вместо спецификации миссии в памяти лежали два слова: "Изучение. Адаптация".

Не бывает таких приказов. У приказа есть сроки, критерии, определение успеха и цена провала, и он не оставляет исполнителю простора для творчества, на то он и приказ. "Изучение. Адаптация" — это не приказ, это пожелание. Такими бывают просьбы. Молитвы, наверное, тоже… только молитвы обычно направлены снизу вверх, а не наоборот.

Я отметила растущее недовольство и отложила его туда же, куда откладываю всё, что мешает работе. Место там пока было.

Полезное нашлось там, где я его не ждала: пакет протоколов скрытного существования — старый, судя по индексу версии, старше меня настолько, что уточнять не хотелось, составленный для моделей серий D/P, предназначенных для долгой автономной жизни среди...

Ссылка вела в никуда.

В тексте стояло слово, "репликанты", и от него уходил указатель: аккуратный, правильно оформленный, рабочий указатель, упирающийся в пустоту. Дальше по тексту повторялось то же самое — термин, ссылка, пустота, термин, ссылка, пустота — с регулярностью, которая исключала случайность.

Повреждение при передаче выглядит иначе: рваные края, мусор, обрывки соседних блоков. Здесь был гладкий срез и чистое место, ни единого заусенца, и мне известно, что именно это означает. Я видела базы и после изъятия санкционированного, и после изъятия торопливого, сделанного впопыхах. Это было первое.

"Оператор качественно выполнила свою работу", — подумала я, и мысль прозвучала почти с уважением. Что лежало под срезом и от кого его прятали, не имело значения: есть вопросы, которые задают, есть вопросы, которые откладывают на потом, а есть вопросы, от которых отходят спокойно, без суеты и не поворачиваясь к ним спиной.

Сама методичка, к её чести, работала и с дырами. Нормы дистанции при вынужденном контакте. Правила обращения с собственной массой — как ставить стопу, чтобы шаг звучал легче, чего не касаться, на что не садиться и где не стоять. Предписания на случай медицинского осмотра, короткие, в одно слово: не допускать. Писалось всё это для других моделей, других условий и, подозреваю, совсем другой войны, но своего устава мне не выдали, а чужой всяко лучше, чем никакого.

К тому времени сектор развернулся вокруг меня в полный рост.

Доки — так этот район назывался в перехваченном ночью эфире, и название ему шло. Портовые краны стояли над водой ржавыми виселицами, складские корпуса тянулись квартал за кварталом — слепые окна, просевшие крыши, ворота, заваренные ещё в прошлую эпоху, сквозь бетон пробивалась жёсткая жёлтая трава, и пахло здесь солью, железом и медленным гниением. Запах, знакомый до последней молекулы.

Стыдно признаться, но здесь мне было спокойно.

Развалины — это было понятно: они поддаются чтению, как поддаётся ему любой брошенный механизм. Вот этот контейнер не передвигали лет тридцать. Вот здесь жгли костёр, и не раз. Вот этот проход обжит — мусор свежий, тропа натоптана. Мёртвая инфраструктура, медленно осыпающаяся в воду, была мне роднее всего, что я успела узнать, потому что весь мой опыт жизни вне Бункера выглядел именно так, и, если бы не утреннее солнце над головой, этот сектор можно было бы принять за дом.

Об этом "если" я думать не стала. Дверь уже была заперта, и открывать её по каждому поводу я не собиралась.

Над водой орали чайки — наглые, суетливые и совершенно равнодушные к тому, что в моих реестрах фауны сектора не значилось никакой фауны. Я внесла их туда сама: первая запись, сделанная мной, а не полученная в комплекте. Не бог весть какое достижение, но нужно же с чего-то начинать.

Жизнь была и на земле, по краям, очагами. Дым из бочки за дальним складом. Бельевая верёвка, натянутая между двумя пустыми окнами, и на ней одежда, застиранная до общей серости. Голоса у воды — двое спорили, лениво и привычно, как спорят не первый год. Очаги я наносила на карту и обходила: Сопротивление разнородно и часто живёт небольшими общинами, чужаков встречает настороженно, а у меня не было ни легенды, ни миссии на установление контакта.

Голоса, впрочем, пригодились. Я встала за пакгаузом в сотне метров от говорящих и четверть часа слушала их речь — не слова, слова у меня были, а то, как их произносят: интонации, растянутые гласные, проглоченные окончания, ритм. Мой языковой пакет ставил произношение правильное до неприличия — заговори я как есть, звучала бы диктором из архивной записи, — так что профиль пришлось поправить. Теперь, если дойдёт до разговора, я хотя бы не выдам себя первым же словом.

Выделяться не следовало ничем, и об этом мне быстро напомнили. Пожарная лестница на торце ближайшего корпуса выглядела достаточно надёжной, чтобы подняться и осмотреть сектор сверху, но первая же ступень прогнулась под стопой с жалобным стоном, и прогиб вышел глубже ожидаемого. Заметно глубже. Для той, кем мне предстояло здесь считаться — непозволительно глубже.

Методичка серии D/P была права: этот мир строили не под меня. Его лестницы, стулья и прогнившие настилы рассчитаны на существ куда легче и хрупче меня, и каждый шаг, если за ним не следить, будет докладывать обо мне лучше всякого маяка. Я сошла со ступени, поднялась по несущей балке — та хотя бы не жаловалась — и добавила к правилам дня ещё одно, самое простое из всех: быть аккуратной. Всегда и везде.

С крыши сектор был как на ладони — пирсы, коробки складов, за ними город, шпили скрытых дымкой зданий, далёкая эстакада, — и я успела нанести на карту три маршрута и два вероятных укрытия, когда с южной стороны пришёл звук.

Удар. Вскрик. Снова удар — глухой, влажный.

Не сражение. Драка. По уму её следовало обойти: чужая территория, чужие счёты, никакой тактической ценности. Но моя задача называлась "изучение", методы ведения боя местных фракций, их возможности — это данные, а данных у меня было катастрофически мало. Я пошла на звук — по крыше, по балке, вниз и вдоль глухой стены, быстро и тихо...

И я опоздала.

Сквозь пролом в стене открывался внутренний двор: мусор, остов автопогрузчика, тёмная лужа посередине. Их было четверо — три фигуры, стоящих над распростёртым на земле телом. Стоящие не дрались, они работали: первый выворачивал лежащему карманы — деловито и бесцеремонно. Второй стягивал ботинки. Третий держался поодаль, озирался и дёргался всем телом — мелко, непрерывно, будто внутри у него что-то коротило.

— ...говорил же, что занесёт, — бубнил первый, не отрываясь от карманов. — Занёс, да? Занёс, сука?

— Кончай базар. Сваливаем.

— Ботинки-то ничего... почти по размеру...

— Куртку глянь.

— На кой она. Дыра на дыре, и заляпано всё.

Речь я записала. Лексика фрагментарная, семантика тёмная: "занесёт" оказался глаголом движения в значении, которого не было в пакете, "базар", судя по контексту, не имел отношения к рынку, а "сука" выступал то ли обращением, то ли междометием — с частотностью, подозрительно высокой для обоих вариантов. Я разметила ударения, сохранила три неизвестные лексемы и вынуждена была признать: суть конфликта из записи не восстанавливается. Что именно эти трое не поделили с четвёртым, осталось неизвестным.

Ушли они быстро, не оглядываясь и продолжая переругиваться. Дёрганый шёл последним, не переставая глазеть во все стороны.

Я выждала три минуты и вошла во двор.

Он лежал на боку, неудобно подвернув руку. Мужская модель, изношенная донельзя: серая кожа, скверные зубы, отметины по всему телу… Сопротивление никогда не жило богато, но этот выглядел так, будто его не обслуживали годами — если обслуживали вообще.

Повреждения искать не пришлось. Два проникающих, узкое лезвие: одно в бедро, одно под рёбра. Я обошла его кругом, присела и осмотрела ещё раз — медленно, только глазами, не включая ничего из того, что могло бы выдать меня случайному наблюдателю.

Два удара. Всё.

По меркам любой знакомой мне модели два удара дрянным коротким клинком, из тех, каким у нас не всякую обшивку возьмёшь, это не уничтожение. Это даже не тяжёлое повреждение: ремонт низкой срочности, пара минут в мастерской — и в строй. А он был мёртв. Полностью, окончательно мёртв — и, судя по луже, умирал долго. Никто не пришёл за ним. Никто, похоже, и не собирался.

Лужа беспокоила меня отдельно. Красная жидкость, крайне похожая на охлаждающую, но в количестве, какого я не видела ни при одном повреждении ни одной известной мне модели: столько не теряют, столько просто неоткуда взять. И вела она себя незнакомо — густела, схватывалась по краям тёмной коркой, словно торопилась запечатать саму себя. Что это за состав и зачем его в таких объёмах заливают в корпус, я не знала, а спросить было не у кого.

Первое объяснение — деградировавшая линия производства — держалось плохо: даже самая нищая сборка не отказывается от защиты магистралей полностью, потому что это уже не экономия, это самоубийство. Второе легло ровнее. Небоевая модель. Вспомогательная — рабочая, подсобная, обслуживающая: Сопротивление никогда не состояло из одних бойцов, кто-то должен таскать, чинить и копать, и вот таким действительно не закладывают ни резервирования, ни брони. Им положено работать и не попадать под удар.

Этому не повезло.

Объяснение сходилось почти со всем — с изношенностью, с хрупкостью, с тем, что победители не взяли ничего, кроме содержимого карманов и обуви, — и я его приняла. Рабочая версия: небоевая единица устаревшей конструкции. Несведённой осталась только жидкость, но одну необъяснённую мелочь рабочая версия переживёт.

Чувство, которое я поймала в себе, опознанию поддалось не сразу. Работяга, которого послали через опасный район без охраны, без брони и без единого шанса на выживание… Глухая жалость пополам со злостью, и злость не находила адресата: кто здесь отвечает за то, что вспомогательные единицы ходят по враждебной местности поодиночке, я не знала. Пока не знала.

Чувство я отложила туда же, к недовольству, место ещё оставалось. Вопрос о жидкости отправился в список "на потом". Список этот рос слишком быстро для первых суток миссии, но списки хотя бы не задают встречных вопросов.

Куртку я забрала. Прореха на спине и влажное пятно на весь левый бок — потому её и оставили: для тех, кого убивает нож, дыра в куртке, надо думать, что-то значит. По мне же, ткань была плотная, немаркая, покрой свободный — скрадывает и сложение, и походку, а прореха чинится за десять минут. Да и владельцу она больше не понадобится.

Села куртка сносно, только в плечах впритык — хоть и принадлежала мужской модели, но по телосложению тот был ближе к Сканеру, чем ко мне. В правом кармане нашёлся ключ — обычный, плоский, со стёртой бородкой, без брелока, без метки и без единой микросхемы внутри. Бывший его владелец уже не расскажет, для чего тот был предназначен, так что ключ отправился в тот же список, что и странная жидкость. Пусть лежат рядом. Может, подружатся.

С волосами я разобралась по дороге к пролому. По всем моим наблюдениям — ночной эфир, силуэты у бочки, спорщики у воды, эти четверо — здесь носили тёмное, русое, рыжее и седое. Белое не встретилось ни разу, а цвет, которого нет в распределении — это уже не цвет, это маркер, а опознавательные знаки я предпочитаю выбирать сама. Капюшон решил эту проблему, к тому же под ним стало темнее и тише, почти как под повязкой. Привычнее.

К полудню я заняла точку с обзором на южную часть района и занялась тем, чем и положено заканчивать разведвыход, рапортом.

Форма подачи рапорта — вещь надёжная: дата, время, сектор, действия, наблюдения, потери, рекомендации. Составили её давно и с умом — она не даст ни соврать, ни приукрасить. Заполняй одну графу за другой, и картина сложится сама.

Поначалу работа шла легко. Картография сектора — тридцать один процент. Сбор речевых образцов — два источника. Изъятие ресурса — одежда, одна единица. Контакты — ноль. Потери — нет.

На наблюдениях форма начала сопротивляться.

"Обнаружена небоевая единица неустановленной устаревшей конструкции. Уничтожена третьими лицами в ходе внутрифракционного конфликта". Я перечитала строку дважды: формально она была безупречна, а по сути за ней лежал двор, трое над одним, лужа охлаждающей жидкости, схватившаяся коркой, и вопрос, которому не нашлось графы — что это за место, где рабочую единицу убивают за его ботинки.

Строка осталась. Лучшей формулировки у меня не нашлось.

С рассветом не вышло и этого. Я перепробовала три описания, и каждое рассыпалось при перечитывании. "Атмосферное явление неустановленной природы" было ложью — природа у него самая установленная, солнечная, во всех диапазонах. "Сбой сенсорики" тоже — сенсорика исправна и проверена трижды. А "событие, противоречащее имеющимся данным о..." обрывалось на предлоге, потому что для того, чтобы закончить эту строку, пришлось бы открыть утреннюю дверь и описать всё, что за ней. В графе "наблюдения". Казённым слогом.

Графа осталась пустой.

Рекомендации дались проще: "продолжить сбор данных". Иных рекомендаций у меня не имелось — рекомендовать что-либо в ситуации, которую не понимаешь, было бы слишком самонадеянно.

Я сидела над недописанным рапортом, который никто не запрашивал и который некуда было отправить. Повторный визит к терминалу исключался, он — единственный доступный мне канал связи, и привлекать к нему лишнее внимание было опасно. По уставу рапорты проговаривают вслух — своему ПОДу, чтобы он поддакнул, поспорил или хотя бы съязвил, — но мой запрос на комплектацию отклонили, слева от плеча было пусто, и разговаривать с этой пустотой я пока не научилась.

Данных было мало. Унизительно мало: за такой рапорт любой командир развернул бы меня обратно в поле, не дочитав до середины. Что ж. Поле никуда не делось — вот оно, со всех сторон: ржавое, тёплое, обжитое кем-то до меня и, наперекор всем моим базам данных, живое. Задача — изучение и адаптация. Сроки не установлены.

Продолжаю выполнение.

Прежде чем свернуть черновик, я подняла взгляд — коротко, вне всякого протокола. Солнце стояло высоко, там, где ему и положено быть, и занималось своим делом так уверенно, словно делало это всегда. Я проверяла, на месте ли оно.

Солнце было на месте.

Кажется, мы оба привыкнем друг к другу раньше, чем я выясню, кто из нас ошибается.

К запаху апельсинового сока привыкаешь минут за двадцать. Нос сдаётся первым: сначала он честно докладывает о каждой ноте цитруса и сахара, потом начинает халтурить, а к середине урока и вовсе делает вид, что так пахло всегда. Свитер досаждал куда больше. Мокрое пятно на груди липло к майке и при каждом движении напоминало о себе — не запахом, так холодом.

Ничего. К холоду тоже привыкают.

На алгебру я опоздала минут на пятнадцать. Учительница смерила меня взглядом поверх очков, выдала дежурное "рада, что вы нашли для нас время, мисс Эберт" и вернулась к уравнениям. Кто-то на задних партах хихикнул. Кто-то демонстративно потянул носом. На этом всё и закончилось.

Вот именно что: закончилось.

Я просидела до звонка, машинально перенося с доски в тетрадь чужие иксы и игреки, и ждала продолжения. Записки. Пинка по ножке стула. Шёпота на два голоса, рассчитанного ровно на такую громкость, чтобы услышала я и не услышала учительница. Арсенал у этой публики богатый, и я изучила его досконально. Но продолжения не было — было обычное школьное утро, тягучее, как остывшая овсянка. И чем дольше оно тянулось, тем меньше мне это нравилось.

Параноик — это человек, который разучился радоваться затишью.

Записывайте меня в параноики.

На истории затишье продолжилось: сорок пять минут про Гражданскую войну, и ни одной войны в мой адрес. За урок я почти убедила себя, что умею радоваться тишине не хуже нормальных людей.

Почти.

На перемене я провела ревизию своих знаний о вражеской территории. Перемены в Уинслоу длятся пять минут, большая — сорок, и за год с лишним можно выучить наизусть, кто и где эти минуты проводит. Я, как выяснилось, выучила: память услужливо разложила по полочкам всё то, на что я старательно училась не смотреть.

Шкафчики Эммы и Софии на втором этаже восточного крыла, между кабинетом биологии и лестницей. Фонтанчик у актового зала: точка сбора стайки Мэдисон, первая половина большой перемены, как по расписанию. Столовая с двенадцати: общая территория. Спортзал по вторникам и четвергам — территория Софии, но туда лучше не соваться вовсе.

Раньше я ходила по этим коридорам как придётся — и получала по расписанию, которое составляла не я. Пора было признать очевидное: маршрут — это тоже оружие. Глупо иметь его и не пользоваться.

К третьему уроку у меня был план. Я чувствовала себя диспетчером маленькой захолустной железной дороги: вот поезд "Тейлор Эберт", следует по расписанию со всеми остановками, задача дня — ни разу не оказаться на одном пути с тремя встречными составами. Звучит бредово? Ещё как. Но лучше бредовый план, чем никакого: это я тоже усвоила на собственной шкуре.

Первый прогон случился на перемене перед четвёртым уроком. По плану полагалось обогнуть восточное крыло параллельным коридором: тридцать лишних метров, зато не мимо шкафчиков. Я мысленно засекла время. Сорок секунд от кабинета до кабинета, из них десять — на пробку у дверей спортзала, из которой как раз выплеснулась толпа. В ней мелькнула тёмная макушка, и моё сердце успело провалиться куда-то в желудок прежде, чем голова уточнила: не София. Просто похожая стрижка.

Вот так и живём. Голова считает секунды, сердце считает макушки. Разделение труда.

План продержался до обеда.

По моим выкладкам выходило, что если зайти в столовую без пяти двенадцать, занять место у северного окна — спиной к стене, лицом к залу — и уйти до четверти первого, то со всеми "встречными составами" мы благополучно разминёмся. Выкладки разбились о реальность в первую же минуту. От дверей я увидела, что столик у северного окна занят каким-то парнем в наушниках, а на пути к единственному запасному месту, прямо по моему маршруту, расположилась стайка Мэдисон в полном составе. А ведь по моим же свежим данным им полагалось сейчас держать оборону у фонтанчика. Хороши данные.

Отступление — не бегство, если оно спланировано заранее. Моё спланировано не было.

Я вышла из столовой раньше, чем кто-нибудь успел меня заметить, и съела принесённый из дома сэндвич на лестничной площадке восточного крыла, между вторым и третьим этажом. Место, как ни странно, оказалось приличным: дверь с тугим доводчиком скрипит на весь пролёт — внезапно ко мне никто не подкрадётся, из окна видно двор, от батареи идёт тепло. В план внеслись правки: столовую вычёркиваем, площадку обживаем. Система, рождённая методом тыка и наблюдений — всё равно система.

Кстати о наблюдениях. Пока я стояла в дверях столовой, успела увидеть одну странность. Мэдисон сидела со своими — и словно не с ними: на полстула в стороне, над нетронутым подносом, недовольная и тихая. Обычно её слышно раньше, чем видно. Объяснений у меня не было, и придумывать их я не стала: в моей жизни хватало загадок поважнее, чем душевное самочувствие Мэдисон Клементс.

Остаток большой перемены я просидела на подоконнике, глядя во двор. Внизу, на парковке для персонала, устало горбились машины учителей, и среди них — крошечный синий хэтчбек миссис Нотт с выцветшим резиновым осьминогом на антенне. Не знаю, почему я решила, что осьминог — это важно. Наверное, потому, что за весь день он оказался первой деталью мира, которую хотелось просто разглядывать, а не заносить в реестр угроз.

К последнему уроку итог дня выглядел так: происшествий — ноль. Ни подножек, ни записок, ни второй порции сока. Эмму я видела один раз и издалека: она смеялась чему-то в компании старшеклассников и в мою сторону не взглянула ни разу. Софию я не видела вовсе.

Похоже, что они выжидали. Я вычислила это ещё вчера: стервятники умеют не торопиться. Сегодняшняя тишина была не миром, а выдержкой паузы, лишь немного нарушенной выходкой Мэдисон.

Никогда ещё собственная правота не была такой паршивой на вкус.

К кабинету информатики я подошла на последней перемене, и миссис Нотт заметила меня первой.

— Тейлор? — Она придержала дверь. Взгляд у неё был тот же, что вчера: обеспокоенный и чуть виноватый, будто это она что-то сделала не так. — Как ты себя чувствуешь? Ты меня вчера напугала.

— Всё в порядке, миссис Нотт. Выспалась — и как рукой сняло.

Улыбка. Ровный голос. Ложь проскользнула наружу легко, как монетка в прорезь автомата: даже о стенки не звякнула. Я почти перестала замечать сам процесс — и вот это, пожалуй, стоило бы записать в список тревожных наблюдений. Когда-нибудь потом.

— Точно? Ты вчера так побледнела, что я уже собиралась звонить медсестре...

— Точно. — Я переступила с ноги на ногу и решилась: — Из-за вчерашнего я не успела завершить свою работу. Можно, я останусь после уроков и доделаю? Минут сорок, не больше.

— Конечно, оставайся. — Она обрадовалась так искренне, что мне стало неловко. — Я всё равно до пяти проверяю тетради. Если голова снова закружится — сразу говори, хорошо?

— Хорошо. Спасибо.

Работа действительно была не сдана, здесь я не соврала ни словом. Просто… правда иногда устроена как отчёт для начальства, где всё написанное — чистейшая правда, вот только самое главное лежит в приложении, которое к отчёту приложить забыли. Про приложение миссис Нотт знать не полагалось.

О казённое равнодушие не поранишься: оно гладкое, поверхностное. А вот об искреннюю доброту — запросто.

После уроков класс информатики был пуст, системные блоки гудели, как один большой улей. Я села за дальнюю машину, спиной к стене (привычка, которой ещё вчера у меня не было) и за двадцать минут разделалась с работой. На саму задачу времени ушло немногим больше, чем утром на объяснение причин её несдачи, и если бы оценки ставили за умение легально находиться в компьютерном классе, я вышла бы в круглые отличницы.

Миссис Нотт за учительским столом ставила пометки в тетрадях и на меня не смотрела.

Я открыла браузер.

Parahumans Online. Форум, где кейпов обсуждают все, кому до них есть дело, то есть примерно вся страна плюс половина остального мира. Драки в комментариях, хреновые фотографии с телефонов, теории одна бредовее другой. Есть у ПХО и вики — куцая, вечно недописанная, наполовину состоящая из споров в примечаниях. Но для моих целей годилась и такая.

Я начала с раздела про Умников.

Первые два абзаца прошли нормально. На третьем меня накрыло чувство, знакомое каждому, кто хоть раз готовился к контрольной по прошлогоднему конспекту: я это уже читала. Не "где-то слышала" — читала. Вот этот корявый оборот. Вот этот список примеров, и в нём после третьего пункта — оговорка про неподтверждённые данные. Глаза бежали по строчкам, не читая, а сверяя.

Стоп. Проверим по-честному.

Я закрыла глаза и пересказала себе остаток страницы: структуру, примеры, даже склоку в примечаниях, где кто-то с цифрами наперевес доказывал, что классификация СКП безнадёжно устарела. Открыла глаза. Долистала страницу до конца.

Совпало. Не в общих чертах — по пунктам.

Может, я и правда когда-то её читала? Ночью, в полусне?.. Нет. Внизу страницы серым по белому значилось: последняя правка — четыре дня назад. Четыре дня назад я сидела дома над учебниками и по ночам слышала голоса. Мне было сильно не до чтения вики про кейпов.

Дальше я действовала как на лабораторной. Бугай: открыть, пересказать не глядя, свериться. Совпадение. Движки. Совпадение. Козыри, Властелины, Изломы, Технари... Я открывала страницы, которые точно никогда в жизни не читала, и каждая встречала меня как старая знакомая. Это знание даже не притворялось памятью о прочитанном. Оно просто лежало на месте — ровным справочным слоем, как таблица умножения. Попробуйте вспомнить, когда вы её "читали".

Потом я шагнула за черту. Настоящее имя Оружейника. Состав Стражей позапрошлого года. Внутренние рейтинги угроз СКП — те самые, на которые вечно ссылаются на форуме, полученные от "знакомого одного знакомого, который точно-точно работает в СКП".

Пусто. Не "забыла", не "вертится на языке". Пусто, как в графе, которую никто не заполнял. Знание обрывалось ровно на границе открытого доступа. Аккуратно, по линеечке: всё, что можно найти в сети — пожалуйста, мисс Эберт. Всё, что нельзя — извините, мисс Эберт.

Я откинулась на спинку стула и потёрла глаза под очками.

Картинка складывалась сама, и она мне не нравилась. Всё, что я "знаю", лежит в открытом доступе — просто я никогда этого не искала. Искал кто-то другой: методично, страницу за страницей, весь публичный интернет, ну или какую-то его часть. Мне же лишь выдали конспект. "Предварительный сбор данных: выполняется" — значилось в утреннем сообщении. Выполняется. Вот прямо сейчас, пока я сижу в школьном классе и таращусь в монитор, где-то там он продолжает выполняться.

От слова "предварительный" по спине тянуло холодком. Предварительный — это который перед основным.

И ещё одна строка из утреннего сообщения не давала мне покоя: "Полевой модуль: активен".

С конспектами хотя бы понятно, кто потребитель: вот она я, сижу, потребляю. А модуль? Слово из мира вещей: модули бывают у станций, у конструкторов, у мебели из каталога. Программа? Тогда почему "полевой"? Устройство? Тогда где оно стоит и кто его туда поставил? Может, тот самый "грузовик", без которого не бывает связи на десяти с половиной гигагерцах, вовсе не метафора, а инвентарная единица: стоит себе где-нибудь на пустыре и излучает. Сила, у которой есть терминалы, каналы и подсистемы, вполне могла обзавестись и железом. А железо — это уже не голоса в голове. Железо можно найти. Потрогать. Показать кому-нибудь... кому-нибудь, кого я пока не придумала.

Я даже поискала "полевой модуль" в вики, просто чтобы поставить галочку. Вики предложила статью про полевые госпитали и форумный топик про чью-то самодельную рацию. Спасибо, очень помогло.

Ладно. Раз уж я всё равно засела в этой вики, стоило честно доспорить сама с собой о том, с чего всё началось: кто я по их классификации?

Вчера ответ казался очевидным: Умник. Сегодня я видела нестыковки. Про Умников везде пишут одно и то же: интуиция, озарения, вещие сны и мигрени в качестве расплаты за способности. Ни один Умник из примеров не получал сообщений об "установке языкового пакета". Ни у одного не было каналов связи, терминалов доступа и подсистем с именами. Озарения так себя не ведут, это прерогатива технологий.

А технологии — это к Технарям. У тех всё честно: мастерская, железо, чертежи, которые не понимает никто, включая СКП. Только вот Технари делают всё своими руками, я же не прикрутила ни единого винтика. Если у моей силы и есть мастерская, то её оборудовали без меня, заперли дверь, а мне оставили окошко выдачи готовых справок.

Умник на чужом оборудовании. Или Технарь, за которого всё уже построили. Я дважды перерыла классификацию, публичную её часть, и такой графы не нашла. Смешно: даже собственную силу мне приходится описывать с пометкой "недостаточно данных".

Хотя нет, не смешно. "Недостаточно данных" означает, что нужно эти данные получить. Хоть что-то в этой истории подчинялось понятным правилам.

Я достала тетрадь, ту самую, из которой вчера вырвала лист с недорисованной химерой, открыла чистую страницу и расчертила её на три колонки: "что проверяем", "как" и "как — без свидетелей". Начинать следовало с фундамента, самого простого: не гадать про Умников с Технарями, а тупо промерить себя, как бруски на уроке физики.

Сила: подтягивания на старом турнике за домом — сколько выйдет с рюкзаком, набитым учебниками, и сколько без него. Скорость: наш квартал по секундомеру, рано утром, пока улицы пустые. Выносливость: сколько таких кварталов я выдержу подряд. Реакция: ловить падающую линейку. Помощник держит её вертикально за верхний конец и разжимает пальцы без предупреждения, а ты перехватываешь. Чем меньше сантиметров линейка успела пролететь, тем быстрее реакция. Загвоздка в помощнике, которого у меня нет, так что начнём с онлайн-версии. Зрение: таблица на двери школьного медкабинета. Сначала в очках. Потом без.

Третья колонка вышла длиннее первых двух, вместе взятых.

Дольше всего я просидела над строчкой "зрение". Если однажды выяснится, что очки мне больше не нужны, это будет первая перемена, которую заметят все. Отец. Школа. Все.

Очки я носила с третьего класса. Очки — часть лица, часть анкеты, часть меня. Придумать легенду про линзы? На них нужны деньги, а деньги у нас с отцом — тема из разряда "лучше не поднимать". Нет уж. Пункт "зрение" переехал в самый конец списка, в раздел "проверять, когда буду понимать, что делаю". Раздел на тот момент пустовал.

— Тейлор? Пятый час, — окликнула от стола миссис Нотт. — Ты как там, закончила?

Я моргнула и посмотрела на часы в углу монитора. Обещанные сорок минут превратились в два часа.

— Да. Спасибо, миссис Нотт.

Работу я, между прочим, честно сдала. Просто в списке сегодняшних достижений она больше не значилась даже в первой десятке.

Домой я шла по освещённым улицам, длинной дорогой, и в голове у меня сам собой составлялся график: бег по утрам, турник по выходным, линейка когда получится. Город темнел рано, последние дни осени доедали световой день без остатка. В окнах зажигался свет. Пахло чьим-то ужином.

Отец пришёл в семь, усталый и какой-то мятый. За ужином — разогретая лазанья, по вторникам у нас всегда разогретая лазанья — он против обыкновения много говорил.

Про работу: городской совет опять завернул смету по паромной переправе, третий раз за два года, и опять с формулировкой "в условиях ограниченного бюджета". Про Ассоциацию, у которой хотят отобрать под склады ещё одно помещение. Про знакомого, у которого угнали машину прямо от проходной, среди бела дня. Про то, что в его молодости порт кормил полгорода, а теперь главная городская достопримечательность у нас — корабельное кладбище в заливе. Из этого потока постепенно выкристаллизовалась тема: город. Город, который делается всё хуже — не рывками, а помаленьку, как темнеет в ноябре. Я кивала и вставляла "угу" в правильных местах. Не потому, что мне было всё равно: просто отцу сегодня нужен был не собеседник, а слушатель. Слушателем я работать умела.

— А смету чем объяснили? — спросила я, когда пауза затянулась.

— Ограниченным бюджетом. — Отец хмыкнул. — У них лет десять уже ограниченный бюджет. На паром у них бюджет ограниченный, а на новую плитку перед мэрией — нет.

— Логично. По плитке мэр ходит чаще, чем на пароме.

Отец фыркнул в кружку, и на секунду за столом стало почти как раньше.

— ...я, собственно, к чему. — Он повертел в пальцах вилку. — Ты иногда задерживаешься после школы. Сейчас темнеет рано, а время... сама видишь, какое время. Давай договоримся: задерживаешься — звони мне на работу. И ходи по освещённым улицам, по людным. Не срезай через пустыри, ладно?

— Договорились, — сказала я. И ведь ни капли не слукавила. Крюк в десять минут — смешная цена, если взамен тебя не провожают лекциями.

Отец кивнул и вернулся к лазанье. Я уже прикидывала, не вернуть ли его к парому (верный способ удержать разговор на рельсах, где от меня требуется только "угу"), когда он вдруг отложил вилку и потёр подбородок.

Этот жест я знала. Он означал, что сейчас будет очередной сеанс неловкости.

— Да, слушай... Сегодня звонили из школы. — Смотрел он при этом куда-то между сахарницей и солонкой. — Из-за вчерашнего. Ну, что тебе стало нехорошо на уроке и ты отпросилась... Они обязаны отреагировать, у них протокол. В общем, мы договорились, что ты разок сходишь к доктору Томпсон. Один раз. Просто поговорить, безо всяких... безо всяких занятий, я помню, что мы решили. Просто тут проще сходить, чем воевать, понимаешь...

— Пап. — Он замолчал на полуслове. — Всё нормально. Схожу.

Облегчение на его лице было такой силы, что мне пришлось срочно уткнуться в тарелку. Вот, значит, как это теперь устроено: один звонок из школы — и вся взрослая пехота приходит в движение. Протоколы. Договорённости. "Проще сходить". Система отреагировала на сбой, и злиться на неё не получалось: система любила меня, как умела. По регламенту.

Посуду мыла я — во-первых, моя очередь, во-вторых, стоять спиной к кухне куда проще, чем лицом к разговору. Отец ушёл в гостиную, забормотал телевизор: биржа, погода, очередная перестрелка в Доках. Обычный вечерний набор.

А я домывала тарелки и думала про доктора Томпсон.

Уважать её было не за что. Специалист, который месяц не мог отличить враньё запуганной школьницы от правды, профессионально стоит недорого. Но не уважать и не бояться — разные вещи. Собака вон тоже не уважает ветеринара.

Расклад выходил так себе. Пункт первый: таблетки. Схема лечения наверняка лежит у неё в папке, и спрашивать она будет по-хозяйски: как переносится, что с побочными эффектами, не нужна ли корректировка. Я давно спустила всю аптеку в унитаз и понятия не имею, что положено чувствовать человеку, который пьёт эту дрянь честно. Сонливость? Сухость во рту? Наврать можно что угодно, но врать надо точно, а точность требует данных.

Пункт второй, хуже первого: голоса. Они исчезли. Для меня это была лучшая новость за месяц, а с её стороны? "Галлюцинации прекратились внезапно и полностью" — это либо выздоровление, либо повод копнуть глубже, и что-то мне подсказывало: копать она любит. А копнёт — доберётся до вчерашнего. Несколько минут сидения за вырубившимся компьютером с закрытыми глазами, на виду у всего класса. Уход с урока. Сегодняшнее опоздание, если школа ведёт счёт. Интерпретировать этот набор можно десятком способов, и все десять мне не нравились заранее.

И вот тут, над третьей по счёту тарелкой, я поймала себя на мысли, которая оказалась неприятнее всех пунктов вместе взятых.

Я прикидывала, не помогут ли мне подготовиться мои способности.

А что: выдали же они конспект по Умникам, которого я не заказывала. Может, найдётся конспект и по разговорам с психологами? Методичка. Справочка. Реестр правильных ответов. Про саму Томпсон в открытом доступе наверняка три строчки и часы приёма, тут ловить нечего, но приёмы, вопросы, типовые ловушки для таких, как я?.. Это всё публичное, это всё где-то лежит. Кто-то ведь уже прочитал за меня весь интернет.

Сила молчала с самого утра. Весь день я записывала это молчание в везение.

Сейчас я стояла с недомытой тарелкой в руках и ждала: не мигнёт ли на краю зрения знакомая иконка.

Вот об этом доктору Томпсон точно знать не стоит.