С неба падало золото (гет)

Они встретились, когда с неба упало золото и укрыло уставшую от летнего зноя землю. Золото, которое не нужно было красть.

Реми вообще терпеть не мог лето из-за слишком яркого солнца. Старался долго не смотреть даже на огонь, если не было необходимости кого-нибудь впечатлить. Ведь язычки пламени так заманчиво играли, попадая в гранатовое озеро его глаз.

«Гранат… дорогой минерал, сладкий фрукт и оружие, открывающее конечности. Иронично», — думал Реми, лёжа под синим небом, спорящим с мрачными тучами.

Прохладно, но не слишком. В такую погоду хотелось ухватиться за ускользающее тепло, которое прощально ласкало лучами, поддернутыми седой дымкой. И всё же по-настоящему коснуться уже не могло.

Кого-то это ему напоминало…

Реми вздохнул, принял сидячее положение и разломил крупный гранат, лежащий рядом. Ещё в самую первую встречу он угощал таким Роуг.

Тогда тоже падало золото. В своем ритме, вне времени, маня за свою завесу усталые разумы. И тогда он, собственно, впервые разговорил Роуг. Неосторожно, с присущим обаянием с примесью дерзости.

Девочку с седым туманом в волосах все сторонились — так выглядело, но не являлось правдой. Это она ускользала от всех, похожая на последние минуты лета.

Она избегала касаний и никогда не снимала перчаток. Реми не спрашивал, почему. Хотел сам разгадать.

— Скучаешь, chérie⁽¹⁾?

Она взглянула на него снизу вверх, как на идиота, и продолжила читать книгу, сидя у дерева.

Реми бегло окинул строчки и почему-то ощутил, что это не он, а она проникла в его личное пространство. Болючий укол, знакомо отдающий в пальцы.

Роуг читала любимую книгу его матери. Любимую, потому что больше он ни одной так не помнил. И не вспоминал бы, не окажись в школе Чарльза Ксавье. Не приди сюда, под вуаль падающих листьев, за загадочной Роуг.

— Хочешь, перескажу?

— Не нужно, спасибо.

— Нравится?

— Очень, — она ответила с улыбкой и посмотрела мягче, пусть по-прежнему недоверчиво.

— Мне тоже.

Реми сел рядом, разломил гранат, протянул ей половинку, не спрашивая.

Он не мог назвать это симпатией, даже дружбой. Всего лишь заметил, как она вспыхнула, когда процитировал любимый момент из книги. Слово в слово, даже не интересуясь, слушала ли она. Оказалось, да.

Когда-то и он слушал, но уже не верил в то, что удача может повернуться не задницей, если играть с жизнью по её правилам.

Он не знал книги наивней. У него не было жизни, где бы он позволил себе снаивничать, но страстно любил это в других. Полуночная тень с джокером в рукаве.

Роуг виделась ему такой же.

— Тебе никогда не говорили, что ты похож на Дьявола? — вдруг спросила она. — Ты даже когда просто стоишь и смотришь, кажется, за горло держишь. И при этом, — пронзительно посмотрела в глаза, — очаровываешь, слово тебя воспитывали в семье какого-нибудь виконта.

Реми тихо рассмеялся. Что было правдой — того не отнять.

— Дьявол? Возможно. Я всюду несу смерть.

— А я вырываю и поглощаю душу, — добавила Роуг, и взгляд её преобразился в отнюдь не детский.

Он невольно наблюдал, как Роуг гуляет босиком. Она говорила, что земли приятно касаться, и нет последствий. Волосы танцевали на ветру: каштановые и белые прядки, которые ему нравились, но он никогда не спрашивал, откуда взялись последние. Неизменное темно-зеленое пальтишко, малиновый шарфик. Такая неприметная, опасная и вместе с тем очень трогательная и искренняя.

— Мне лучше быть одной, — сказала она, прервав его очередной рассказ. И он понял, что подошёл слишком близко.

— Почему?

— Потому что ты меня никогда не коснешься, и я не смогу. Есть ли смысл?

— А что будет, если я коснусь? — спросил он, протягивая руку к её лицу.

Отвернулась. Белая прядка спрятала румянец на щеке.

— Это больно.

— Тебе?

— Тебе, — покачала головой Роуг.

— Я знаю, что такое боль.

— Не заставляй меня, — в зелёных глазах блеснул огонёк, — не надо.

Он знал, какой реакции она ждала и до сих пор винил себя за то, что не дал понимания. И что на него нашло?

— Хорошо. Значит, Логан заслуживал этого больше.

Роуг отшатнулась, как от огня. На лице проступило разочарование жестокой маской.

В школе много о чем шептались младшие. Юные девочки — мастерицы придумывать истории, в которые сами же верили.

Они тут же нарисовали ту картинку, о которой хотелось мечтать и которой стоило позавидовать: первая любовь, основанная на жестах и робких взглядах, первая боль, первая жертва, два армейских жетона, как обещание вернуться. Красивая, удобная, душещипательная сказка.

Только Реми увидел реальность. В которой смертельно голодная девочка в тёмно-зелёным пальтишке встретила зимней порой сильного, уверенного, надёжного мужчину, способного защитить не словами и не за деньги. Мужчину, которого с радостью звала бы отцом и звала в мыслях.

Её симпатия к Логану давно переросла в уважение. И, тем не менее, Реми приревновал, пусть не сразу заметил.

В глазах Роуг мешались слезы и гнев. Он заставил её доверять, и теперь видел, как это рушилось.

Не прерывая зрительного контакта, Роуг стянула одну перчатку, затем вторую.

Правую щеку обожгло от хлесткого удара, а потом Роуг прижала его к дереву и плотно обхватила ладонями голову.

Она была зла. Такой он впервые её видел.

Реми пытался что-то сказать, но вместо этого лишь гладил по тонким запястьям. Болью пронзило мозг, стало нестерпимо холодно. Он чувствовал, как лопаются сосуды, как кровь обжигает лёд, но застывает в нём. А потом земля ушла из-под ног. Он так и не выпустил тонкие запястья Роуг. Он понимал… теперь понимал её способность. Гранат… Его гранат горел в её глазах…

Реми очнулся на больничной койке, в полумраке из светло-серого и синего света, под монотонный писк датчиков. Погруженный в болезненную усталость.

Кожа ещё помнила прикосновение Роуг, которое он заслужил и на которое сам нарвался. И ещё одно — на губах, посланное через тепло ладони в перчатке. Если он, конечно, не бредил. Если не помешался, рисуя за вуалью листопада хрупкую фигурку с белой дымкой в волосах. Если не нафантазировал, спутав её поцелуй с гранатовым соком, в котором соединились терпко-кислые и едва уловимые сладкие нотки.

И что самое необычное: ему нравилось. Ходить по лезвию, ставить на собственную выдержку, недолго чувствовать себя обыкновенным человеком. Единственное, чего он боялся, так это того, что Роуг, взяв его силу, не сможет с ней совладать.

С неба падало золото. Наступал вечер. Ему бы взлететь, в три кульбита оказаться где-нибудь высоко, где нет мыслей. С прытью сервала умчаться подальше из этого слишком тихого места. Но он не мог бросить думать о Роуг. Он знал, как ей сейчас больно, а ещё, что она тоже сбежала, не долечившись.

Роуг одиноко сидела под деревом и рассматривала веер из разноцветных листьев. Под кожей маленьких ладошек поигрывал огонь. Листья плавно взмывали вверх и тут же вспыхивали, напитавшись энергией.

— Реми, — слабо улыбнувшись, сказала она, увидев его в очередной вспышке.

Раньше из её уст можно было услышать только «Гамбит».

— Я боялась, что тебя убила. Первый мальчик, которого я коснулась, впал в кому на несколько недель. Чарльз говорит, что моя способность — это дар. Но он приносит одни несчастья, разве это правильно?

— Гамбит нашел как гармонировать со своей способностью. Но внутри остался Реми Этьен Лебо.

Роуг опустила взгляд и вздохнула. Он чувствовал, что ей нравится это имя.

— Мне иногда кажется, той, кто я внутри, никогда не было. Я её выдумала.

— Или она тебя, — хитро прищурился Реми.

— Мари. Меня зовут Анна-Мари.

Веер из разноцветных листьев начинал жечь ей пальцы — побочный эффект от исчезающих неродных способностей. Реми бы шагнуть, сжать эти маленькие ладони в своих, лишь бы исцелить её. Коснуться снова… если бы он мог не сделать хуже…

Он вынул из граната несколько зернышек. Они светились, почти горели в руке. Взмыли к небу, закружились, ненадолго задержавшись возле лица Роуг и приняв положение сережек в ушах и бус на шее.

Роуг рассмеялась, проследив за ними. Ему так нравилось, когда она смеялась. И ту улыбку, что держалась на её губах сейчас, хотелось удержать подольше.

А потом косточки вспыхнули, словно бенгальские огни. Вместе с веером осенних листьев, зависшим над землей. Упали на землю, изобразив золотое сердечко в гранатовой рамке.

Роуг погрела возле него руки.

— Спасибо, Реми, — благодарность прозвучала в голове эхом.

Он совсем забыл подумать о себе рядом с этой девочкой с белой дымкой в волосах.

— Прости, что… — выдохнул, не сообразив от нахлынувшей слабости, как Роуг оказалась рядом.

Аккуратно коснулась губ пальцами в перчатке и поцеловала с другой стороны.

— Не оставляй меня, — попросила она о том, о чём и не нужно было его просить.

Он мягко укрыл ее в объятиях, ловя тепло и даря одновременно.

— Я всегда буду рядом, chérie…⁽¹⁾

А с высоких деревьев продолжало сыпаться золото, и ветер гонял его по земле. Золото, которое не нужно было красть.

Осень с кисло-сладкими нотками граната…

Примечания:

Обложка: https://vk.com/photo-78093452_457241337

Музыкальное сопровождение: Дмитрий Колдун — Облака-бродяги

1) дорогая (фр.)

Вернуться к тексту

2) дорогая (фр.)

Вернуться к тексту

Примечания:

Таймлайн: «Люди Икс: Апокалипсис». Зарисовка-продолжение.

Эрик не мог остаться и был благодарен Чарльзу за то, что не стал удерживать в школе силой. И всё же… одна его часть совершенно не желала покидать эти стены надолго и тем более навсегда.

Да, их взгляды, их жизни с Чарльзом весьма расхожи. Но он не зря задал ему вопрос о страхах, будящих среди ночи.

Он знает, однажды придется сражаться. Однажды не хватит даже его силы и красноречия, чтобы гонения на мутантов прекратились. Язык оружия — самый простой язык, которым люди всегда владели в совершенстве. Убийцы до мозга костей на другой неспособны. И когда они явятся в школу, Чарльзу придется им ответить на их языке, чтобы не потерять тех, кого любит.

— Чувствую жалость к тому бедолаге, который решит сунуться с оружием в мою школу. Это будет ошибка, — твёрдо сказал Чарльз, глядя ему в глаза.

И Эрик беззвучно поклялся прийти на помощь, позовет он его или нет.

Под ногами шуршала листва. Восстановленная после взрыва школа стала ещё прекраснее, и Эрик даже немного завидовал: его хоромы куда скромнее.

Здесь когда-то он обрёл себя, здесь он нашёл такого друга, как Чарльз.

Может быть, он всё-таки наблюдал за ним? Тихо, несмело, словно придя в ночи без спроса. Ненавязчиво, внимательным взглядом смотря в самое сердце. Положил свою невесомую ладонь на плечо и ждёт, что Эрик позовёт по имени.

— Чарльз?

В ответ лишь ветер подхватил горсть опавших листьев.

Наваждение. Он просто перенапрягся — убеждал себя Эрик, но ощущение слежки не покидало.

Джин? Но зачем ей? А дети? У него есть фанаты, как у Рейвен?

Эрик усмехнулся, оглядевшись. Нет, всё-таки никого.

— Ты забыл кое-что! — окликнул знакомый голос, оборвав музыку леса.

Когда-то он любил её сильнее, чем прежде. Сейчас она пела ему о боли, которую он отчаянно стремился отпустить, но не мог перестать слушать.

Лес говорил с ним голосом жены. Лес смеялся голосом дочери и терялся в небе, путаясь в кронах деревьев. Их нет. Их давно уже нет.

— Ты Пьетро, верно? — обернулся Эрик и опознал в протянутой ладони паренька свои наручные часы. Он не снимал их, но предпочел промолчать об этом. — Можешь оставить себе, если хочешь.

— Нет, спасибо, — улыбнулся Пьетро. — Немного провожу?

— Нравится моя компания?

— А что, прикольно. Ты — постоянный герой новостей, а значит, я гуляю со знаменитостью.

— Ты веришь всему, что говорят по телевизору? — спросил Эрик, бросив короткий взгляд.

— Нет. Они любят преувеличивать.

— А что если приуменьшать? — он загадочно улыбнулся, ожидаемо приведя Пьетро в восторг.

— Тебя обвиняли в убийстве президента, куда же ещё?

— Так себе достижение, — хмыкнул Эрик и заметно помрачнел. — Я посвятил жизнь защите мутантов. Я учу их быть готовыми к угрозе со стороны людей, если они перейдут черту.

— Ты хочешь сказать, что за всю жизнь не встретил ни одного достойного человека? — Пьетро спросил слишком аккуратно или так показалось.

— Встречал, — после недолгого молчания ответил Эрик и остановился. — Большинство из них гибло, потому что они принимали мутантов такими, какие они есть. Я хочу уберечь их. Научить защищаться. Дать семью лучше той, что от них отказалась.

— У меня есть семья. Наверное, мне повезло, — пожал плечами Пьетро. — У меня есть сестра. Есть мама. У неё нет никаких способностей, но она нас никому не давала в обиду. Правда, со мной ей сложнее. Говорит, что я упрямый, как отец, — он посмотрел Эрику в глаза и выдохнул: — Как ты.

Он стоял напротив с абсолютно серьезным лицом. Эрик успел представить, насколько подлой могла бы быть усмешка, говорящая в пользу шутки. Но Пьетро молчал. Даже усыпанный самоцветами лес, казалось, замер.

— Если не веришь, — наконец, Пьетро заправил за ухо иссиня-серебряную прядь волос, — то я могу показать, где живу. Если не нужен, то просто уйду. Никаких обязательств. — Он убрал руки в карманы блестящей серебром куртки.

Эрику хотелось что-то сказать, но подходящие слова упорно ускользали в самый последний момент, оставаясь лишь следами на дрогнувших губах.

— Значит, мне всё-таки лучше уйти, — усмехнулся Пьетро в попытке разрядить обстановку и лишь теперь отвёл карий взгляд.

— Стой, — едва успел сказать Эрик. — Ты сказал, твой отец умеет управлять металлом?

— Да.

— И это всё, что ты знаешь о нём?

— Нет. Ещё я знаю, что его зовут Эрик Леншерр. Его семья погибла в Освенциме в войну. Тогда его звали Макс Эйзенхардт.

Последнее Эрик практически не расслышал. Его словно тянуло куда-то к земному ядру — так потяжелели ноги.

Никому. Никому он не рассказывал этого.

Это видел Чарльз, но он не стал бы… Зачем кому-то чужому это…

— Максимофф. Моя фамилия Максимофф,

Эрик сделал шаг. Голова закружилась. А лес шелестел листвой, как крыльями бабочки.

Он покачал головой, ещё не веря, и упустил минуту, когда крепко сжал Пьетро в объятиях.

* * *

Эрик замер на противоположной стороне дороги, но, кажется, Пьетро почувствовал его настрой раньше и тоже сбавил шаг. Развернулся. В груди Эрика что-то щёлкнуло от взгляда… Его, Эрика, взгляда. Пьетро улыбнулся одними губами, оттого улыбка выглядела жестокой.

— Ты не помнишь мою маму, да?

Мимо пролетел автомобиль. Единственный за всё время их пути, или это Эрик только сейчас заметил из-за напряжения и неумолкаемых рассказов о семье Максимофф.

— Прости, — тихо ответил Эрик.

— Ты был пьян?

— Что?

— Ну, знаешь, так бывает, — сказал Пьетро, будто услышанное его ни капли не тронуло.

— Нет. Но у меня был тяжёлый год, о котором я действительно мало помню. И не горю желанием обсуждать.

— Хорошо, — спокойно согласился Пьетро. — Тогда небольшая справка. Маму зовут Агата. Работает в страховой фирме, не замужем, — он подмигнул.

— Что она рассказывала тебе обо мне?

— Немного. Тебя называют Магнето, ты один из сильнейших мутантов. Вы встречались несколько раз в кафе, куда она приходила обедать. Однажды забыла кошелек, и ты решил угостить её.

— Как она узнала о моей способности?

— Увидела, что твои шахматы двигаются сами, — прищурился Пьетро. — У тебя всегда была с собой шахматная доска.

— И она не испугалась? То есть…

— Нет. Ей стало интересно. Ещё она сказала, что ты красивый. Я считаю, не обманула.

Эрик усмехнулся, опустив взгляд.

— Я вырос в убеждении, что мы с сестрой абсолютно нормальные, — продолжил он, — просто с большими способностями. Ещё я клептоман, если что не обращай внимания.

Пьетро вбежал по ступенькам и позвонил в дверь, за которой тут же раздалось: «Неужели опять, только бы не опять».

— Переживает, — шепнул Пьетро. — Я доставляю неудобства полиции. Они никак не могут меня поймать с поличным или без.

Эрик не успел сообразить, в какой миг Пьетро исчез, оставив его наедине с женщиной, открывшей дверь.

Она его тоже словно не узнала, зато Эрик слишком хорошо знал, как выглядит на лице полное принятие ситуации.

Агата пригласила в дом, предложила кофе с корицей и красным перцем. Спросила о Пьетро. Эрик вкратце рассказал о Чарльзе и его школе для одаренных детей.

Он слушал её голос, всматривался в черты, но видел совсем другое лицо.

Эрик встретил Агату действительно случайно. Он был на грани, делал на шахматной доске одни и те же ходы. Изо всех сил пытался вычеркнуть из памяти самый длинный день в жизни. День, когда в груди разорвалась атомная бомба, когда он порвал голосовые связки, зайдясь не в крике, в вопле. День, когда он потерял жену и маленькую дочь.

Его Нина… она просто хотела помочь папе, которого схватили трусы в полицейской и форме и с деревянными стрелами.

Они хотели жить. Неужели настолько преступным было это простое желание? Неужели за него можно было оборвать одной стрелой две жизни разом. Неужели нужно было прийти убивать за одно то, что Эрик, простите, Хенрик, спас своей способностью жизнь человеку? Он и донес на него? Уже не важно.

Люди держали его на прицеле даже тогда, когда он обнимал Нину и Магду, так не отпустившую дочь из рук. Заострённая деревяшка прошила обеих.

Эрик молил, пытался удержать тепло самых родных ему людей в этом мире, а те, что служили своим законам, стояли и смотрели. Он умирал, он проклинал… весь мир, себя, Чарльза и за то, что ему поверил. Надежда… да вот она — надежда. В металлическом кулоне маленькой Нины.

И Эрик погиб. Тот Эрик, который пытался верить в добро.

В самый страшный и длинный свой день проклятого года Эрик Леншерр убил детским кулоном всех, кто держал его на прицеле. И даже ни разу не заглянул им в лица.

Агата… Он искал в ней жену. Практически видел в ней Магду. Не пытался повторить то, что было, но ему был необходим хоть кто-нибудь.

Он сходил с ума, орал по ночам, даже умолял Магду простить его за «сломанную жизнь» и горько оплакивал миг, когда она ему поверила.

Агата просто была рядом. Она была для него Магдой и абсолютно не обижалась на это. Пыталась разукрасить его мир домашним уютом. Слушала участливо, как Магда, и обнимала, как маленькая Нина.

Понимала его, как он понимал сейчас, почему она ничего ему не сказала о беременности. Обезопасила, обезопасилась, отпустила.

И теперь варила кофе, будто между ними ничего никогда не было.

— Я знала, что Пьетро когда-нибудь тебя найдет, но что приведет сюда…

— Ты не рада мне? — спросил Эрик, сжав в ладонях горячую чашку.

— Почему-же, — она развернула блестящий фантик. Чернослив в шоколаде — её любимые конфеты. — Всегда интересно взглянуть в лицо своему прошлому. Особенно, если оно было счастливым. Не будь так, я не родила бы от тебя.

— Пьетро считает, я воспользовался тобой. И, кажется, я должен согласиться. По крайней мере, так это выглядело, — хмуро сказал Эрик. — Прости…

— Это было твоё последнее слово перед тем, как ты ушёл от меня, — улыбнулась Агата, вздохнув. — Я была готова к этому. И нет, ты не использовал. Ты был честен, мы любили друг друга, а то, что не срослось… главное, у меня есть мои дети. Я горжусь ими.

— Я не хотел проживать всё снова.

— Знаю. Ты говорил, за тобой ходит Смерть.

— Со мной, — поправил Эрик и сделал глоток. Крепкий напиток моментально согрел изнутри. — Мне очень хотелось остаться, но, как оказалось, проще убить в себе чувство, чем сделать это. Прости меня.

— Мне не за что прощать тебя, Эрик.

Годы только красили эту женщину с большими глазами и острыми чертами.

— Я благодарен тебе за детей, за… надежду, — последнее слово так несвойственно прозвучало.

— Я тоже благодарна тебе за то время, когда мы были нужны друг другу. Сейчас ты нужен Пьетро. Будь с ним честен. О большем не прошу.

Агата смотрела на него мудрым открытым взглядом. То, что Эрик вспоминал о ней, делало их похожими. Она хорошо видела людей и потому была до сих пор одна. Она чувствовала его и не видела смысла держать. И если бы она послала ему в спину деревянную стрелу, он бы заранее простил, потому как знал, что заслужил её.

Чарльз мог бы сказать, о чём кричала внутри эта женщина. Только Эрик, казалось, понимал это и без него.

— Попрощаться пришел? — спросил Пьетро, не обернувшись на звук открывающейся двери.

— Я хотел бы сказать нет. Но я хочу, чтобы ты знал, что я уже люблю тебя. Если всё правда… а это правда.

Пьетро бросил на него короткий взгляд и погладил по волосам спящую сестру.

— Как её зовут?

— Ванда.

Эрик зажмурился, снова прогоняя старое воспоминание, разрезавшее сердце на части, расколовшее душу, и оставившее в груди у Чарльза здоровенный рубец за то, что отважился его коснуться.

— Какая большая у нас могла бы быть семья, — обронил он. — У тебя могла бы быть ещё сестрёнка.

— Я слышал, — тихо ответил Пьетро. — А её как звали?

— Нина. Она умела говорить с животными. Те приходили на помощь, когда ей было страшно.

Пьетро улыбнулся на сей раз мягче.

Эрик коснулся своей груди, и из-под черной водолазки показался серебряный кулон. Он пролетел по комнате и застегнулся на шее Ванды.

— Эта вещь видела боль и великое счастье. Она подарила смерть тем, кто отнял у меня семью. Пусть теперь она бережет вас.

— Ты не останешься на ужин? — спросил Пьетро. Его улыбка выглядела грустной. — Ванда очень хотела познакомиться.

Эрик опустил взгляд. Как же ему хотелось, Боже!

— Давай, — с нажимом сказал Пьетро. — У тебя крутая сила, но ты ещё Ванду не видел. А я вообще первым узнаю, если кто явится по наши души. Что, думаешь, трое охрененных мутантов не смогут защитить одну потрясающую женщину?

Эрик не ожидал, что ему настолько захочется расхохотаться в голос. Если бы не спящая Ванда, то он точно бы так сделал.

* * *

Уже зажглись вечерние огни. Эрик сидел на лестнице и задумчиво всматривался в темноту.

— Ты нужен мне, Чарльз…

— Я давно здесь, — прозвучало за спиной и коснулось летним морским бризом. — Я счастлив за тебя, дружище.

— Чарльз…

— Я с тобой, Эрик. Я всегда буду рядом с тобой и не важно, по какие мы стороны. Ты боишься потерять их, я знаю.

— Нет, Чарльз, — в голосе Эрика читался непоколебимый протест. — Я знаю, что однажды потеряю. А еще, кажется, что «потеряюсь» последним. Что из этого хуже?

Чарльз молча протянул ему руку. Глаза его блестели, как в одну из первых встреч. В те времена в добро верилось больше.

— Ты не будешь один, обещаю.

Ладонь Эрика соприкоснулась с иллюзией, словно наяву.

Он снова обнимал Магду и Нину, стоя на коленях посереди леса. Только не было рядом полицейских с их стрелами, лишь птицы кружили над головами.

Чарльз наблюдал. Эрик чувствовал его присутствие, и от этого в груди щемило.

— Если бы я мог всё вернуть назад, я бы исправил это, — прозвучал в голове голос.

— Всё хорошо, папа? — Нина подняла головку. Улыбка подчеркнула ямочки на щеках. Она сама была похожа на птичку в белой ночной сорочке. С карими глазами, черными волосами и челочкой по тонкие изогнутые брови.

Эрик сглотнул не в силах сдерживать слёз.

— Всё хорошо, малышка, папа с мамой любят тебя.

Нина смотрела на него так, будто бы видела насквозь.

— Я скучаю, — дрогнули его губы.

— Мы здесь, Эрик, — Магда коснулась его груди и поцеловала в висок. — Пойдём в дом, я приготовила тебе твоё любимое…

— Эрик? Пап, — из ниоткуда ворвался голос Пьетро.

Ему потребовалось время, чтобы понять, где находится. Образ Чарльза, жены и ребёнка растворились в оклике.

— Всё на столе.

Эрик обернулся. Установившаяся пауза знакомо смутила сына.

— Ты не идёшь?

Неужели они даже думали об одном и том же? О страхе быть ненужными, о том, что не заслуживали друг друга, что уже слишком поздно и достаточно утеряно — доверие, в том числе. А с другой стороны, ему так хотелось возвести вокруг этого тихого домишки огромные стальные плиты, способные выдержать даже ядерный удар. Назвать эти плиты «Цитаделью Магнето», и чтобы никто не смог подойти к ней на ближе чем на пушечный выстрел.

Не хватало ещё впасть в паранойю.

— Уже иду.

* * *

Не спалось. Он слишком отвык спать и тем более спокойно, в чем нельзя было заподозрить Агату.

Пышные каштановые кудри спрятали её невозможные глаза. Она тихонько сопела ему в плечо, полностью доверившись.

Эрик вспомнил, как она звала его «мой защитник».

Ванда похожа на неё. Не сводила за ужином взгляда, особенно после того, как Пьетро заявил, что «если отца нет дома, значит он спасает наш мир».

Эрик осторожно поднялся, накинул рубашку. Невидимый магнит так и тянул его в комнату Пьетро, будто бы зов из прошлого, которому никогда не стать будущим. Или?

Пьетро на месте не оказалось. Тревожная мысль в голове заскреблась подлой крысой.

Ушёл. Он ушёл, чтобы не видеть, как я ухожу. Уже решил, как знакомо.

Но Пьетро спал с Вандой на одной кровати, спрятав лицо раскрытой книгой сказок. В наушниках звучала музыка.

Эрик аккуратно вернул книгу на прикроватную тумбочку. Движением пальцев выключил плеер и вынул наушники. Представил, какое бы у него самого могло быть детство, если бы не война.

Клептомания? Бросьте, она была бы самой безобидной вещью, знай он тогда всё, что знает теперь.

— Спокойной ночи, — прошептал Эрик.

— Спокойной ночи, пап, — долетел ответ до того, как закрылась дверь.

Слова обожгли внутри, а затем разлились целебным бальзамом.

От порыва ветра дрогнуло стекло. Начинался дождь. Он смывал следы с асфальта и кровь с плохо зарубцевавшихся и заживших ран где-то глубоко внутри.

Эрик тихо вернулся в спальню, лёг и обнял Агату со спины.

Осенний дождь пел о новом. Эрик не мог предугадать ход, но уже мечтал, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась.

Примечания:

Музыкальное вдохновение: Мурат Насыров — Дай мне знать

Коллаж: https://vk.com/albums-78093452?z=photo-78093452_457241065%2Fphotos-78093452

Джубили уже и не помнила, кто из узников острова рассказал ей о мутанте, рискнувшем бросить мучителям вызов и совершить побег. Но моментально полюбила этого человека и всегда мысленно спрашивала себя о том, как поступил бы он, если от надежды остались крошки.

В день, когда мутантов освободил Логан, Джубили должны были сбросить на дно реактора, потому что она «бесполезная и кусается». Она помнила, как садилась в вертолет человека по имени Чарльз, как невзначай обернулась и увидела стоящего неподалеку высокого юношу в кожаном плаще и с длинными каштановыми волосами. Он смотрел, казалось, на неё одну. Она благодарила его и была уверена, что он слышит. Это его, несомненно, его, она представляла рядом, когда было нестерпимо больно, когда кричала, когда чувствовала себя освежеванной. Её Ангел-Хранитель был рядом. Тот, кого она никогда не знала и не думала, что встретит когда-нибудь наяву.

Человека по имени Реми Этьен Лебо.

* * *

Джубили стеснялась с ним заговорить, впервые увидев в школе Чарльза Ксавье. Она убежала. Решила: пригрезилось.

На первое Рождество Реми привез много сладостей для всех. Дети ещё боялись их брать, словно не веря — кошмар закончился, больше никаких опытов, теперь их есть кому защитить. Джубили тут же принялась «поднимать боевой дух», взяв на себя миссию самой старшей, главной и смелой.

Но до чего же тряслись колени, стоило встретиться взглядом с Реми… аж в глазах темнело!

— Благодарю, ma petite⁽¹⁾, — сказал он тогда и протянул ей маленькую коробочку с фруктовой шипучкой.

А она не смогла ответить.

Ей было больно. Она злилась на себя, ведь всегда была бойкой. Джубили даже выбила кому-то колено, когда её волокли на треклятые «процедуры».

— У ma petite что-то случилось?

Должно быть, он заметил, как исчезла с праздника. А ведь уже собиралась вернуться, чтобы стянуть со стола абрикосовый пунш для большей храбрости. Он вкусный… не важно, откуда она это знала.

— Всё хорошо, — Джубили подняла на него глаза и отодвинулась к краю лестницы. — Спасибо.

Последнее слово прозвучало в собственных ушах ужасно глупо.

— За что, ma petite? — он спустился на пару ступенек ниже, чтобы быть с ней на одном уровне.

— За… — замялась Джубили.

Если простое «спасибо» вызывало у неё чувство глупости, что говорить об остальном?

— За сладости и…

Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, и жалела, что у неё слишком короткие волосы для того, чтобы спрятать желание расплакаться. Больше всего на свете ей сейчас не хотелось обмануться в том, что так долго визуализировала у себя в голове.

— Как красиво…

Она сморгнула и посмотрела на свои ладони: они сияли, как бенгальские огни. Стало немного легче.

— А у меня вот что есть, — он достал и сжал в ладонях покерную колоду. — Загадай любую.

— Загадала, — улыбнулась Джубили.

Карты разом выскользнули из рук, изобразили спираль в воздухе, а одна засветилась и упала ей на колени. Червонная дама.

— Правильно?

Джубили осторожно взяла карту в руки и с улыбкой кивнула.

— Это подарок. Не бойся, она безопасна.

— Ты очень много значишь для меня, — проговорила Джубили, сделав вид, что её очень сильно занимает золотистый узор на бежевых сапожках, — Гамбит.

Установившаяся тишина ей совершенно не понравилась, поэтому она продолжила:

— Мне рассказывали о тебе на острове. Этих ребят уже нет в живых, но они так верили, что если смог сбежать ты, то и они смогут. Я думала, был бы ты с нами, мы бы были сильнее. Но мы только дети. Думая о тебе, я верила, что выберусь оттуда, что настанет справедливость. Я верила, что ты когда-нибудь придёшь за нами или хотя бы услышишь о нас. Я хотела, чтобы ты когда-нибудь узнал, что благодаря тебе я не сломалась.

— Сегодня же Рождество, ma petite…

Она услышала, как дрожит его ласковый шепот. Почувствовала объятия и надеялась, что он не заметил, как по щекам хлынули горячие дорожки слёз. Тонкий запах мягких волос, касание прохладного шёлка кожи… Джубили не придумала. Она ничего не придумала.

С тех пор Реми всегда обнимал её при встрече, спрашивал, как прошел день. А она ни разу не приревновала, когда увидела его с Роуг. Может быть, самую малость.

Они так смотрели друг на друга… Джубили понемногу понимала: когда двое выглядят целым, слишком больно, неправильно и дико подло разделять это целое. И когда Гамбита не было рядом, она держалась Роуг, которая так же тепло и искренне принимала её, как и он.

Однажды Гамбит уехал, никому ничего не сказав. Когда он так делал, Роуг волновалась и убеждала себя и других в том, что он не привык кому-то доверять.

Джубили решила поехать следом. Заодно развеяться, сменить обстановку, ещё и занятия отменились.

Она не заметила, как пролетело время за кофе, эклерами, магазинами с различными приятными мелочами. Джубили срезала путь, решив, что так будет быстрее добраться до школы. К тому же, здесь было очень красиво и романтично в это время. Осень для Джубили пахла тайной, таинством чувств парящих в вальсе листьев. Они — как самые важные воспоминания лета. Они прощаются, но всегда возвращаются, пусть и другими.

— Заблудилась, красотка? — окликнул кто-то.

Она хотела проигнорировать, но упёрлась в живот второму громиле.

— Да ладно, Хэнк, она ж малявка!

Джубили презрительно скривилась. Хэнк… Не позорил бы имя.

— Не трогайте меня! — предупредила она, огоньки фейерверка заиграли в ладонях.

— О, да она ещё и мутант! Как интересно! — кто-то схватил её сзади, попутно вырвав сумку. — Посмотрите-ка!

Пока тот, которого звали Хэнк, лазал в её немногочисленных вещах, державший, Джубили, развернул её к себе и притянул за подбородок липкими пальцами.

— А ты ничего. С огоньком такая. Я не брезгливый, — от него пахнуло диким перегаром.

Она даже побрезговала ударить в пах. Оно само получилось.

— Ах, дрянь! — взвыл бандит.

Остальные ломанулись к Джубили, забыв о добыче, как вдруг раздался короткий взрыв. Её карта?

Джубили не хотелось оставаться в стороне, но она засмотрелась на Гамбита, грациозно спланировавшего будто с самого неба.

Он пришел за ней. Она сама виновата, но он пришел за ней!

Какие же они все нелепые и неповоротливые по сравнению с ним! Джубили затаилась, не видя смысла бежать. И спустя мгновение поняла в пылу перепалки: они знакомы. Верно, нападавшие следили за ней, подслушав в кафе, как она спросила за стойкой о Реми. Он говорил, что ему нравилось это место.

Бандиты что-то рычали в его сторону о деньгах и сделках, о том, что «неплохо бы было развлечься с твоей подружкой». Реми как не слышал, глаза налились гранатовым пламенем. Один из нападавших ударил в спину, в ответ на это раздался хруст сломанной руки. Ему хотелось догнать улепётывающих бандитов, Джубили чувствовала это. Он казался сейчас таким чужим…

— Гамбит, не надо, — она упёрлась лбом ему под грудь, цепко обхватила за пояс.

Услышала, как он послал вслед убегающим несколько карт из-за её плеча. Те взорвались неподалеку, и всё стихло.

Гамбит опустился на колени и участливо заглянул в лицо.

— Ma petite в порядке?

Она всё ещё дрожала, свело судорогой мышцы в ногах.

— Гамбит ранен, — Джубили забыла ответить на вопрос, увидев бурое пятно на своей перчатке. А может быть, просто дико не хотелось признаваться, насколько была напугана.

— Где?

Неужели не почувствовал, думал только о ней?

— Царапина, ma petite, ничего страшного. Расскажи, что ты здесь делаешь так поздно?

— Ты… — она чувствовала себя ужасно глупой и долго не решалась продолжить. — Я просто хотела тебя увидеть. Я знаю эти улицы. Когда ты так внезапно исчезаешь, мне становится страшно, вдруг ты в опасности.

— О, mon coeur⁽²⁾, — он поцеловал её в щёчку и обнял. — Прости, я совсем забегался.

— А ещё встретил Роуг, — Джубили лукаво прищурилась.

— Нужно уходить, — Гамбит чуть смущённо улыбнулся в ответ. — Здесь опасно в это время суток.

Он слишком резко выпрямился и тут же прислонился к стене, часто задышав.

— Гамбит!

Он показался ей слишком бледным в свете тусклого фонаря.

— Ничего, — он приоткрыл глаза и поманил, — не из такого выкарабкивался.

— Ты будто специально, влипаешь в неприятности, — не без восхищения заметила Джубили.

— Кто бы говорил. Мои сами меня ищут. Не бойся. Мне не суждено умереть от ржавого ножика местного забулдыги.

— Откуда ты знаешь?

Она нащупала под кожаным плащом Реми рану и не убирала ладони, пока они шли до машины.

— Это было ещё до того, как меня схватили и отправили на остров, — тихо проговорил Гамбит. — Не то, что я сильно в подобное верю, но пока всё сбывается. На улице прицепилась пожилая цыганка. Погадала мне по ладони. Так гладила её, словно жалела меня.

Гамбит ненадолго задержался у машины и опустил голову. Он слабел, но держался так, словно ничего не происходило.

— Сказала, что жизнь у меня не такая длинная, как хотелось бы, но жалеть ни о чём не придется. А смерть не возьмёт меня ни пулей, ни клинком. Я погибну, защищая любимую женщину и то, что мне дорого. Сказала, что это будет время, когда всем повсеместно придется отстаивать собственное право на существование. Ещё добавила, что увижу гибель любимой, но убийцу моя унесёт.

— Реми, — Джубили зарылась ему в плащ.

Это действительно было похоже на правду. Конфликт между мутантами и людьми ширился и множился, начиная от абсурдной паники и заканчивая слухами о неком оружии.

— Всё можно изменить, если не сидеть, сложа руки.

— Как ты поведешь? — спросила Джубили, пронаблюдав как Реми садится в машину.

— О, ты — великолепная мотивация для того, чтобы не разбиться, ma petite, — вымученно, но обаятельно улыбнулся он.

— Говори, что нужно делать, я помогу, слышишь?

Он со вздохом кивнул.

В бардачке обнаружилась аптечка. Содержимого хватило, чтобы первично обработать рану. Джубили успела забыть о том, что случилось или могло случиться с ней, полностью сосредоточившись на Реми.

— Скоро будем дома, ma petite, — тихо сказал он.

До чего же Джубили любила это обращение и бархатную интонацию!

— Гамбит увезет тебя хоть на край света. Остальное — наш маленький секрет, — он вложил ей в руку коробочку любимых разноцветных шипучек.

Джубили невольно ассоциировала себя с этими конфетками: яркая, взрывная и немножко вредная.

— Мне так стыдно, — обронила она. — Если бы не я, тебя бы не зацепило. Тебе вообще бы не пришлось меня спасать.

— Всё хорошо, ma petite. Зато было весело.

— Да, — засмеялась Джубили, — кажется, там кто-то остался без пятой точки.

— Им хотелось острых ощущений, мне не жалко угостить, — он завел мотор и взглянул на неё глазами самого, что ни на есть, искусителя. — Домой или на край света?

В салоне пахло чистотой с едва уловимым ароматом премиальной кожи. Так уютно… от такого хотелось спать.

— Домой, — выдохнула Джубили и тихо добавила: — mon coeur.

Гамбит ласково потрепал ее по коротким волосам.

— На край мы ещё успеем, ma soeur⁽³⁾.

Примечания:

Музыкальное сопровождение: Hillary Duff — Someone's Watching Over Me

1) моя маленькая (фр.)

Вернуться к тексту

2) моё сердце (фр.)

Вернуться к тексту

3) моя сестричка (фр.)

Вернуться к тексту

Роуг думалось, что Реми сам себя назначил её учителем по самоконтролю. Это даже подогревало.

А ещё она искренне радовалась, что была его единственной ученицей, ведь и представить страшно, что было бы, если бы Реми Лебо вёл подобные уроки с кем-то ещё так, как с ней.

Ни о каком самоконтроле точно не шло бы речи.

Он любил приходить затемно, а она чувствовала себя его подельницей в чем-то страшно интересном и рискованном. Не жертвой, нет. Даже когда его глаза заливал сочный гранатовый свет, а бархатистый голос щекотал слух.

— Прекрати мне это, — смеялась она. — Тебя слишком много.

Хотелось спрятаться от его энергетики, и Роуг силилась понять, как при этом всём он умудрялся не растерять обаяния.

— Chérie…⁽¹⁾ — шептал он, а ей чудилось, что это ветер ласкает прозрачные белые шторы, уходящие к высокому потолку.

Как-то раз она пожаловалась на дурной сон. Так, к слову, просто ответила на вопрос:

— Comment as-tu dormi, chérie?⁽²⁾

Реми сказал, что ей не хватает положительных эмоций и решил устроить шоу: откуда-то притащил длинный черный шест с идеально гладкой глянцевой поверхностью и прикрепил его способностями к полу.

Он весь светился, но совсем не освещал комнату, лишь на расстоянии вытянутой руки. И Роуг, полулёжа на кровати, зачарованно наблюдала, как тень Реми бликует в россыпи золотых и красных огоньков.

Кому-то это действо наверняка показалось бы забавным, но чем дальше Роуг смотрела на пластичные движения, на беззвучные обрывы с высоты вниз головой, на истинно кошачью акробатику, то всё больше ощущала и себя невесомой.

Слабый луч света посередине комнаты казался ей порталом, экраном, через который Реми пришёл к ней. А, может быть, это она смотрела сейчас без спроса в это узкое окошечко в другое измерение. Роуг чудилось: сейчас оно закроется, и всё, что она видела, останется лишь в её памяти, в блаженном мороке этой ночи.

Она тихонько встала, подошла так, чтобы быть рядом, но чтобы луч её не касался. Реми обаятельно улыбнулся и поманил.

Роуг не боялась обжечься, но этот огонь не жёг. Не её, только не её.

Реми танцевал. Пламя заливало васильковую приталенную рубашку, застегнутую всего на две пуговицы посередине, отражалось в тёмных глазах. Согревало. До мурашек, до неуёмной дрожи. Было даже неловко… ведь Реми это чувствовал.

Он почти касался её пальцев. А она представляла, что тепло его энергии — это и есть тепло его тела.

Роуг вспоминала время, когда бежала от людей, скрывалась от себя. В одном тёмно-зелёном пальтишке, без вещей, без еды, без смысла. Она старалась никому не смотреть в глаза, но когда поднимала взгляд — видела вокруг хмурые серые лица. Исключение составляли дети. Исключением, как ни странно, стал Логан. Терпеливый, грозный, сильный. Она откуда-то знала, что он её не прогонит, а если прогонит, то вернётся. И тем более не станет делать того, что с ней пытались делать водители случайных машин. Пытались… и сильно жалели об этом.

Логан был другим. Она не могла просто так придумать и увидеть блеск в зелёных глазах, делающий его по-настоящему живым, даже когда больно. Она до сих пор помнила вкус еды, которую ела у него в машине на морозе и, кажется, до сих пор не ела ничего вкуснее.

Как хотелось бы ей, как у отца, спросить у него о Реми. Который тоже словно был из другого мира, который на фоне тех, кого она оставила в прошлом, выглядел не просто чужим, а иноземным. Эти его манеры, обходительность, обаяние, готовность поддержать и прикрыть, выйти против большинства и разорвать за тебя. Этот пылкий взгляд с чертовщинкой… от него рассыплешься, если рискнешь посягнуть на святое. В него провалишься, если святое — ты.

Разве мог он быть с ней здесь сегодня? И просто быть. Она ведь такая же… как те, кого оставила за чертой. Только не серая. Мир научил её быть сильной, хитрой, проворной, дерзкой. Только с Логаном она не могла быть такой, с Реми не хотела, по крайней мере, долго.

Она впускала его в свою жизнь так, будто держала в руке заряженную карту. В конце концов, он ей не единокровный брат, не отец, не тот, кто был для неё, как на ладони. Это был совершенно новый человек, в чью голову она не могла залезть, чтобы прочесть истинные мотивы. И её пугало то, что ему так слепо хотелось верить. В то время как даже родным доверять уже не могла. В то время, когда даже те, кто должен был и мог её защитить — стали предателями.

Реми… Гамбит… Словно сошедший с шекспировских страниц. Такой гладкий, тёплый, уютный, с неизменным шлейфом аниса и крепкого кофе.

Она помнила, как он принёс ей однажды глясе среди ночи. В специальном бокале с мороженым, усыпанным шоколадной крошкой и двумя вишенками сверху.

Роуг пила кофе через трубочку, аккуратно собирала мороженое чайной ложечкой и представляла, что целует Реми, смакуя горькую сладость.

Вместо света — отблески ночных огней за окном. Реми сидел рядом и, хищно глядя в глаза, изредка прикладывался ко второй трубочке. Его голос действовал на Роуг, словно дурман — обволакивающий, мутный, берущий в плен, из которого не сбежишь, даже если захочешь.

— Закрой глаза, — вдруг попросила она, вторя его интонации, и прихватила губами одну из вишенок.

Поймала вдох, когда почти поцеловала и пропихнула ягодку в рот. Отстранилась.

Ему явно понравились правила этой игры. А, может быть, он на это и рассчитывал, ведь вишен изначально было две. Смущенно улыбнулся, посмаковал с видом человека, который чуть ли не сам вывел сорт этих ягод. Глаза светились нежностью.

— Моя очередь.

По телу побежали мурашки, когда Реми проделал тоже самое. Почти касание, почти поцелуй, кисло-сладкий вишневый сок. Открывать глаза не хотелось. Она чувствовала бархат и тепло его кожи близко-близко. Слышала чуть сбитое дыхание — ей и самой хотелось смеяться.

Почти близость, почти на слишком тонкой и хрупкой грани, только телу упрямо казалось, что никаких преград уже нет. И никогда не было.

— Вся сложность в том, — прошептал Реми над самым ухом, — что тебе нужно понять, чего именно ты хочешь. Чтобы и сердце, и разум сошлись в одной точке, в которой нет ни единого страха или сомнения. Ты можешь убить меня, и я тебя прощу за это заранее. Можешь оттолкнуть, а можешь коснуться, не навредив. Это всё у тебя вот здесь, — он взял её за руку, приложил к груди, а затем вдруг быстро поцеловал.

Роуг не успела и вздрогнуть, лишь распахнула глаза. Реми всё так же смотрел на неё, только ладонь держал у щеки, будто бы она его ударила.

— Ещё сомневаешься, — сказал он, устало улыбнувшись. — Ничего…

Его поцелуй долго помнила кожа. По щеке разливалась сладкая дрожь и желание ощутить эту негу снова.

Она отставила кофе, прижалась к его груди, ловя и даря тепло, а заодно вслушиваясь, насколько навредила.

— Je crois en toi, chérie.⁽³⁾

Он мягко гладил её по голове, а она с ужасом вспоминала, как спровоцировал в самый первый раз, прикрывшись тем, что «это того стоит». И упал ей в руки, скользнув по стене. Отключился всего на миг, сохранив игривую улыбку на чувственных губах.

Тогда он так же гладил её… после несильного удара в солнечное сплетение.

— Ненавижу тебя.

В ответ он лишь обнял крепче.

Сомневаешься… Да она протестовала каждым атомом из-за того, что должна была пытать его для обуздывания способностей, которые с какой-то больной жаждой молили о свободе, о том, чтобы она… убила. Того, кто так предан ей, что сам себя добровольно превращал в игрушку в её руках.

— Почему это делаешь?!

Не то, чтобы она не знала ответ — осознанно не слышала и отвергала. Только лишь задыхалась от слёз и ненавидела уже себя.

Закрывала глаза и видела отца, похожего на гору, в чьей тени было так безопасно и просто. От него она слышала не раз самые важные слова на свете. Берегла их до той самой минуты, пока не превратилась из любимой дочери в ту, которую надо было «раздавить ещё в колыбели». Перечеркнуть любовь оказалось элементарнее, чем стереть ластиком ошибку в тетрадке.

Она сжимала Реми в объятиях, сминала рубашку, намереваясь проникнуть пальцами сквозь ткань и мелко дрожала, повторяя одними губами всего одно слово: «моё».

— Потому что я тебя очень…

Он не договорил, дыханием обожгло слух, по телу разбежались сотни маленьких иголочек. Реми смотрел на неё дьявольски обаятельным взглядом с гранатовыми переливами в чёрном омуте.

Казалось, что вся комната заполнилась его энергией. Она оглушала.

Ладонь к ладони, голова к голове, вздох к вздоху. Реми будто бы владел разумом Роуг, и ей это безумно нравилось. Они не касались друг друга, но то крошечное расстояние между ними, как зеркальная гладь между человеком и отражением, источало невероятное тепло.

Так близко. Реми был так близко, и было в это страшно поверить. Золотые и красные всполохи таяли в шёлковом перламутре образа. Ей пригрезилось синее небо и она — летящая по нему комета в своей белой сорочке.

Идеализировала ли она его? Не больше, чем он её. Но она видела его с другими и лишь оставшись наедине не чувствовала ни грамма фальши.

Рубашка, провокационно скользящая от каждого движения рук, уже давно сводила с ума.

Mon Dieu⁽⁴⁾, да она Реми без языка оставит, если научится контролировать способности достаточно для полноценного французского поцелуя!

Он не касался её, это её тело предательски дрогнуло, когда Реми по-кошачьи бесшумно зашел со спины. Сердце пропустило удар: хорошо, что не убрала волосы. Но какая же лавина мурашек прокатилась по обнаженной коже от касания шёлковой ткани!

Роуг развернулась в кольце его рук, сплела свои у него на талии и повела вверх, по лопаткам. Уткнулась головой в плечо, вырвавшись из бездонного омута потемневших глаз. В ушах шумело, словно они с Реми поменялись местами, и теперь уже он крадёт её всю из этого мира. Впрочем, на это она была согласна.

— Я тоже тебя очень…

Роуг не хватило дыхания договорить. Она чувствовала его улыбку, таяла в блаженном мороке от того, как он кружит её по комнате. И не сразу сообразила, в какой миг переплелись пальцы их рук.

Точка опоры. Она нашла ту самую точку, где сердце и разум становятся целым! Невозможно. Она хотела оттолкнуть, но Реми не отпустил.

— Видишь? Я в порядке, — сказал тихо.

Она ещё не верила. Почти не верила, обнимая вновь и, наконец, вызволив свои ладони на всякий случай.

Помнила, как он бережно положил её на постель и укутал одеялом, поцеловал в висок. Слышала, как щёлкнул замок на двери. Считывала ароматы аниса и крепкого кофе в воздухе, создающие иллюзию того, что Реми никуда не ушёл.

Завтра он придёт снова. Когда ночь разольёт по небу чернила.

— Bonne nuit, chérie.⁽⁵⁾

Примечания:

Музыкальное сопровождение: Д. Колдун — Царевна

1) Дорогая (фр.)

Вернуться к тексту

2) Как ты спала, дорогая?

Вернуться к тексту

3) Я верю в тебя, дорогая.

Вернуться к тексту

4) Господи

Вернуться к тексту

5) Спокойной ночи, дорогая.

Вернуться к тексту

Бобби никому ничего не собирался доказывать. С него хватит. Да и с какой стати нужно доказывать очевидное родным тебе людям?

Рука ныла фантомной болью. Интересно, прошла бы, доверши он дело до конца? Ему хотелось. Впервые в жизни.

Бобби сморгнул непрошенную мысль и крутанул руль отцовского авто. В-третьих, у отца есть новехонькая, во-вторых, эту — ему давно подарили, а во-первых, Бобби — мутант, и за руль после него никто не сядет. Мало ли что. Ха!

Его никто не винил, что он другой, просто смотрели, как на постороннего. Мама, папа, брат… От упоминания последнего рука заныла новой болью.

Он уже подрос. Они оба выросли. И случайно встретились в торговом центре.

Бобби вдруг подумал: «Отболело».

— Эй, круто выглядишь!

Ронни сперва сделал вид, что его не узнал, а на предложение поговорить, как братья, заявил, что никакого брата у него никогда не было.

Ронни забыл… Как он мог забыть так просто? И снег на Рождество — догадайтесь, откуда. И то, как спали в одной постели на Хеллоуин, потому что кое-кому пригрезился монстр в шкафу. Не к отцу, не к матери он бежал, заявляя, что взрослый мужчина, а к нему, потому что не стыдно.

Догадайтесь с одного раза, кто учил его читать, кто лечил синяки, когда он угрохал уже второй его велик и сам едва не погиб?

Как он мог забыть, как звал его? У Бобби тогда сильно болело ухо и уснул он только благодаря тому, что просто организм измотался в край. Брат жутко испугался, тихонько гладил по руке и ещё люлюкающим голосом говорил:

— Вставай. Вставай. Я люблю тебя, Бобби.

На кой чёрт Бобби это помнит?! И как брат умудрился забыть? Или он помнит, но теперь считает полуночным бредом?

— У тебя всегда было всё самое лучшее. Ты бросал мне объедки.

Несправедливые слова прозвучали громом.

— Даже это твоё уродство прекрасно, — презрительно фыркнул Ронни. — Я был рад, когда у меня появился шанс избавиться от тебя. Стать единственным сыном.

Бобби расхохотался, силясь спрятать внутри закипающий коктейль из гнева и боли.

— Ты обвиняешь меня в том, что я родился первым?

— В том, что родился уродом. Первый блин всегда комом, знаешь?

Сколько яда в словах, сколько приторно сладкого эгоизма во взгляде.

— Больно, да?

В школе для одаренных детей Бобби учили прощать. Бобби решил, что простил. Но этот абсолютно человеческий хук с правой в лицо был приятнее любой победы и над собой, и над кем угодно.

— Знаешь, а ты ведь тоже урод. Только настоящий, — сказал Бобби, когда Ронни отполз от него подальше, забился в угол.

Он дрожал, вытирая слёзы, «хлынувшие» из абсолютно сухих глаз. Теперь Бобби видел это.

Проигнорировал охранника, идущего на шум и возгласы людей.

— Ты — манипулятор, Ронни. Мне жаль, что я заметил это только сейчас.

У ног остались лежать ключи от машины. Ронни вытер платком разбитую губу и презрительно скривился, когда Бобби поднял их.

Полупрозрачный брелок в виде чёрной восьмиконечной звезды с серебряными гранями он когда-то повесил лично. Машина — подарок отца. Не сожгли, не продали. Надо же.

— Не один ты умеешь манипулировать, братишка. Мы с тобой родня, нравится тебе это или нет. — Бобби присел на корточки и поймал его взгляд. — Один человек сказал мне, что лёд беспристрастен, поэтому может дать защиту любому. Но он является и тем, что убивает, потому как волен в моих руках. Подумай над этим.

Каким-то чудом Бобби умудрился не выдать перед толпой зевак способности, а значит, разговоры про «агрессию мутантов» точно не пойдут.

С этого дня он мог считать себя совершенно свободным, как бы дико это не звучало.

* * *

— Что-то случилось?

— Тебе не понять.

Бобби битый час сидел на диване, сжавшись в тугой комок нервов, перед телевизором, по которому показывали мультики. Он наизусть их знал, потому что брат засмотрел до дыр. Позитивные такие, музыкальные… а у Бобби в глазах слезы стояли.

— Куда уж мне.

Говоривший сел в кресло рядом. Бобби только сейчас идентифицивал голос в полной мере — Гамбит.

— Я сегодня родного человека ударил. Самого близкого.

Бобби виновато улыбнулся сквозь слёзы и перевел на него взгляд.

— За дело?

— Да, — сухо отозвался, всё ещё обмозговывая значения слов «родной» и «близкий», будто бы тоже начинал сомневаться, правильно ли применяет их в отношении Ронни. — За дело.

Внутри вдруг стало так холодно, хотя он не должен такого чувствовать. Впрочем, есть и другой лёд — безразличия, разочарования, одиночества.

Бобби всегда был одиноким. Вся его юношеская напыщенность, желание нравиться всем девочкам в школе, ловить их восторженные взгляды, всегда были ничем иным, как броней, прячущей боль и страх остаться одному. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы побороть это, а не упиваться. Так он безвозвратно потерял одну девушку и едва не потерял вторую. А сколько их у него было «до», «после», одновременно? Вспомнить страшно.

Гамбит раскрыл оставленный кем-то комикс. Его тёмные глаза периодически опасно вспыхивали, но он не злился, скорее наоборот. Это он ещё до середины не дошёл. Фанатское творчество бьёт все рекорды по части познания чужих душ, сердец и любовных связей.

С лица не сходила улыбка. Из правой ладони вырывались и вихрем кружили блестящие покерные карты. Бобби невольно залюбовался.

Гамбит не собирался ничего у него выпытывать, но Бобби почему-то стал сам себе казаться одной из этих самых карт. Только он, что называется, выпал из колоды, потерялся и его заменили.

Гамбит медленно вращал кистью, карты выписывали в воздухе косичку и снова собирались воедино.

— Ударил и почувствовал облегчение, — слетело с губ Бобби.

Гамбит поднял на него весёлый взгляд.

— Добро пожаловать в клуб Магнето? — продемонстрировал иллюстрацию руин, над которыми гордо возвышался образ Эрика в шлеме и плаще.

— Нет, — усмехнулся Бобби.

Заразительная улыбка Гамбита точно отвлекала его от тяжёлых мыслей. Но при всём этом Бобби чувствовал, что слушают его серьёзно.

— Просто это же неправильно, да? Это странно. Чумных детей и то до последнего не бросали, а я и не чумной вовсе. Ведь нет?

Гамбит покачал головой.

Бобби и не заметил, как слова стали сами собой срываться с губ. Он начал рассказывать сбивчиво, путаясь, и чувствовал, что становится легче.

— Мы тогда совсем сопляками были. На школу напали, профессора не было. Логан вывез нас. Роуг, меня и Пиро. Я предложил остановиться у меня, в Бостоне. У Роуг даже одежды нормальной не было.

Он на минуту замолчал.

— Переночевали. Потом моя семья вернулась, и мне пришлось им открыться.

— Святой водой не окатили?

— Нет. Но лучше бы окатили. Они… будто застыли, — Бобби горько улыбнулся. — Мать увидела в чашке заледеневший чай, побелела. А потом задала абсолютно спокойный вопрос: «Пробовал ли ты не быть мутантом?» Я не хотел запоминать родителей такими… безразличными. Мы уехали, я пробовал забыть тот день. А сегодня, когда встретил младшего брата, «розовые очки» лопнули снова. И я вдруг осознал в полной мере, что полиция не просто так тогда на нас вышла. Её вызвали. И вызвал он.

— Крыса, — сказал Гамбит, будто клеймо ко лбу припечатал.

Бобби машинально кивнул. Впервые настолько свободно и эгоистично, хотя всегда защищал малого. Подумалось: «Может быть, слишком много прощал, слишком сильно любил? Избаловал?»

— Да я простил бы, — сказал он, глядя в пол. — Просто в голове не укладывается: он меня ненавидел с самого детства только потому, что я старше. А у меня ещё и способности есть, оказывается. Как в тумане: забрал у него ключи и уехал на своей машине, на которой он приехал.

— Кого-то мне это напоминает, — загадочно протянул Гамбит. — Логан на мотоцикле Скотта тоже как на своём ездит.

— Лицемерно. Считать меня никем и при этом ходить в моей рубашке, с моим портфелем, в моих ботинках, и ездить на машине, которую дарили мне. Не жалко, в общем-то, да я думал, что они от всего избавились.

— Мерзкая история.

— У Роуг до сих пор, поди, лежит мамино платье в гардеробе. Чёрненькое, — он зачем-то уколол и тут же задумался над причиной. То ли шутки ради, то ли вскрылась очередная обида.

У них с Роуг началось всё так красиво… Он тогда только-только освоился и привык, что в школе безопасно, высоко ценил правила, чего не скажешь о лучшем друге — Пиро.

Роуг была замкнутой, молчаливой, опасной, её почти нельзя было поймать на тоскливом любовании тем, как мальчики и девочки держатся за руки. Это принадлежало только ей: желания, нелюбовь к себе, страхи… С последним Бобби был знаком довольно близко — Роуг стала чем-то вроде отражения. Встреча с ней вернула его назад, в то время, когда он учился не прятать способности. Принимать себя, быть сильнее.

Он полюбил её в тот миг, когда положил перед ней на парту ледяную розочку. И весь внешний холод Роуг дрогнул и растаял, обнажив большие темные улыбающиеся глаза.

Ему казалось, они всё преодолеют, и она ему верила. Он касался её, принимая любой. А потом встретил Китти… и понял, что не готов.

Какое, к чёрту, чёрненькое платье и холодная война с Реми Лебо, когда он сам всё разрушил, выбрав Китти, с которой проще? Её «ломать» не нужно.

Открыто ловил кайф от того, как Роуг снова превращается в лёд, наполненный ядом его предательства. Он давал надежду, отнимал, честно смотрел в глаза и говорил всякие небылицы.

Самовлюблённый мальчишка внутри оскорбился тем, что Гамбит даже бровью не повёл, услышав про платье.

Гамбит. Гамбит, который много лет учил её самоконтролю, который готов был прийти в любой миг на помощь, закрыть собой. Который чувствовал постоянную потребность в том, чтобы быть героем.

Бобби смеялся над ним. Пока не услышал от Чарльза, что это не ради позерства и тем более не для того, чтобы лишний раз коснуться Роуг. Он доказывал сам себе, что чего-то стоит, где-то глубоко внутри даже верил чужим признаниям. Но чтобы действительно поверил сам — ему надо было умереть, не иначе.

Бобби помнил, как Роуг влетела в гостиную и легонько ударила его по щеке:

— Смотри, что умею, Дрейк!

Бобби опешил. А потом перехватил её ладонь, не веря ни своим глазам, ни ощущениям. Кожа Роуг была такой мягкой, бархатной. Роуг больше не нужно было её прятать.

— Ты… Ты победила! — он крепко обнял её, а она рассмеялась, залившись слезами.

— Нет. Мы!

Выпустить Роуг из объятий оказалось невыносимо, но он отпустил, будто в замедленной съёмке. Таким стал миг, когда он потерял её навсегда, как любимую. Но надеялся, что не лишился, как друга.

Гамбит ценил её «да» и «нет», не лепил из неё то, чем она не могла являться, ни к чему не принуждал и просто был рядом. Она сама его выбрала. Да и существовало ли в их отношениях такое слово?

Говоря языком романтиков, будто бы от их сердец, где-то во Вселенной отрезали по половинке и поменяли местами. Бобби впервые подобное видел и больше нигде.

— Что, даже не приревнуешь? — спросил Бобби, поймав внимательный взгляд. Верно, пауза затянулась.

— Зачем? Ревность — голос неуверенности в себе и недоверия ко второй половинке. Я доверяю. Не попросить же мне тебя отгадать три карты, а потом накормить остальными, раз вы с Роуг встречались. Но не обессудьте, сударь, если соберётесь влезть между нами, — последнее прозвучало ласково и недобро одновременно. В глазах блеснул огненный гранат.

— Это в прошлом, — миролюбиво отозвался Бобби. — Считай, перерос.

Лукавил? Возможно. Первая любовь — она… коварная. Ты в ней, как в паутине, уже оставленной пауком. И из неё не выпутаться, будь ты трижды влюблен в другую. А ещё… она — самое прекрасное из всех существующих чувств. Безусловно.

* * *

— Ты вернулся? — лучезарно улыбнулась Китти. — Я боялась, останешься дома. То есть, — немного замялась, — было бы здорово, если бы вы помирились, просто…

Бобби почти не слушал. Он танцевал на катке и ждал, когда Китти заметит принесённые для неё заранее коньки. Слушал морозный ветер, выписывал на льду одному ему понятный узор.

Она любовалась им. Петли, винт, перекидной, риттбергер. Китти буквально поедала глазами то, как он ловко владеет техникой, хотя виртуозом никогда не был.

Их отношения тоже напоминали танцы на льду. Правда, лёд Китти виделся тонким, хоть и прочным.

Бобби улыбнулся и поманил. Лёд так красив в ночных красках. Предвкушение волшебства, ощущение дивного сна, в который падаешь наяву, вырвавшись из тепла.

Китти встала на коньки. Бобби поймал, когда оступилась, закружил вокруг замершего фонтана. Она помнила с ним каждый миг, собирала моменты в символический сундук и берегла, как монетки нумизматы. Вот он касается коньков и те укрывает снежная корочка, вот он сжимает её руки своими, и в глазах его отражается свет вечерних ламп, а вот обнимает, и кожу обдаёт приятной прохладой, будто у неё температура. Вот Китти слушает его тихий голос. Бобби тянет её в ночь на улицу, пока все спят, а там стоит большая ледяная она в образе Герды из сказки «Снежная королева». В руках горит красная роза, и бьют у ног золотые фонтанчики.

Китти цеплялась за свою коллекцию бывало из последних сил. И эти силы множились от каждого касания. Она должна была сохранить свой мир, если Бобби действительно нужна.

— Как думаешь, правду говорят о Стражах? Они способны вбирать в себя наши способности?

— Если это случится, я найду способ тебя защитить, — прошептал Бобби.

Притянул к себе, заглянул в лицо. Он не любил её так же крепко, как Роуг, она это знала. И всё же… что-то мелькнуло иное в его глазах, а внутри прокатилась незнакомая дрожь, будто Китти впервые в жизни ему по-настоящему поверила. Как тогда, когда о Роуг понятия не имела. Влюбилась заново.

— Возвращайся только.

Бобби одними пальцами провел по волосам, рассыпал по висками ледяные искорки. Вот она его черная звёздочка, плывущая в темноте, вхожая в любое пространство, мерцающая серебром.

Вокруг по-прежнему шелестела осень, не рискуя коснуться застывших фигур на льду.

Примечания:

Музыкальное сопровождение: Дмитрий Колдун — Почему

Визуализация:

https://vk.com/melodywinter?z=photo-78093452_457241931%2Falbum-78093452_292250360%2Frev

Скотт снял очки, потер переносицу. Красные линии пульсировали под веками — привычный дискомфорт, фон его существования. Контроль. Всегда контроль.

Одна и та же мысль в голове: «Он должен ей сказать. Объясниться перед Джин. Должен. Так надо. Так правильно».

Скотт стоял перед закрытой дверью в их общую комнату и впервые не решался войти.

Всё это уже было. Где-то на границе его снов и яви. Он уже начинал этот разговор, и Джин его заканчивала.

Их любовь никогда не была фикцией, не была контрактом с обязательствами, скрепленными подписью. Но с каждым годом всё более становилась на него похожей, через что бы ни прошла.

Всё началось, когда Джин умерла. И он разрыдался на плече того, кто любил её не сильнее, но иначе. И этому «иначе» он проиграл.

Скотт сидел в подвальном тире на холодном бетонном полу, спиной к стойке с мишенями, в полной темноте. Рядом валялась пустая бутылка дорогого виски — подношение Чарльза, которое не помогло.

— Саммерс.

Скотт не пошевелился. Не поднял головы. Сделал вид, что даже не услышал этот голос.

Логан шагнул в его темноту. Запах кубинской сигары и железа намеренно грубо врезался в спертый воздух подвала. Он не садился. Просто стоял над ним, как утес над разбитой лодкой.

— Вылезай отсюда. У нас есть план.

— Она мертва. Все планы… к черту, — хрипло выдавил Скотт.

Он не собирался оправдываться, и всегда было плевать, каким его видит этот человек, для которого он никогда не был и не будет лидером.

— Соберись.

Скотт резко дернул головой. И засмеялся — коротко, сухо.

— Хочешь знать, что я думаю? — холодно спросил Логан.

Если бы не Профессор, хрен бы он сюда пришёл. Хрен бы они все пытались игнорировать негласную просьбу о покое и одиночестве. Скотт не хотел никого и ничего не слышал, потому что и без этого мыслей в голове и так было слишком много. Они задавали ему вопросы, сами же отвечали, разрывали лёгкие, оставляя без воздуха.

— Ты горюешь не о Джин, Саммерс, — выдохнул он. Каждое слово вонзалось в него с методичной точностью, словно клинки из адамантия. — О том, что ты больше не «идеальный муж» для «идеальной героини».

Пульсация света в его красных очках стала чаще, яростнее. Скотт сжался будто перед броском.

— Ты… ты ничего не понимаешь, Логан, — прошипел он. Голос дрожал, но не от горя. От бешенства. От того, что кто-то посмел назвать его боль по имени. — Ты никогда не понимал! Ты видел в ней только… страсть! Ты не знал ее как…

— Как символ? — перебил Логан, резко наклонившись. Его глаза хищника сверкали в темноте. — Как твой блестящий знак на груди? Как доказательство того, что ты можешь быть «нормальным»? Я знал ее живую, Саммерс. Всю её. И свет, и тьму. И страх, и ярость. Ту, что ты боялся принять. Ту, что я любил. Люблю. Даже мертвую.

Скотт вскочил. Пошатнулся. Запахло перегаром и озлобленным отчаянием. Он провёл всю ночь, глядя на её фотографию. Вспоминал каждую улыбку, каждую ссору, момент, когда она смотрела на него, и был сам себе отвратителен. Потому что чувствовал лишь... пустоту. Как будто кто-то вошел в его разум и вырезал всё, что было связано с ней. Осталось лишь чувство вины и постоянный гул силы, который теперь звучал как насмешка над скорбью, которой невозможно управлять.

— Любил? — его голос сорвался на крик. — Любил?! Ты, который лез к ней, когда она была моей! Ты, который своим… своим животным влечением разрушал все, к чему она стремилась! Ты ненавистен мне, Логан! Ты всегда был ненавистен! Потому что ты… ты мог! — Он шагнул, сжав кулаки. — Ты мог любить ее всю! Грязную, испуганную, сильную, опасную! Ту, что могла сжечь мир! Ты не боялся ее Феникса — ты принимал его как часть её! А я…

Проклятый виски. Голос Скотта сломался. Он сделал невероятное движение — пальцы дрожащей руки потянулись к дужкам очков. Не для атаки. Как будто хотел сорвать этот символ контроля, эту стену, и показать… что? Свою пустоту?

— … а я не способен. Ни на эту любовь. Ни на какую. Я… я могу только контролировать. Только идеализировать. Только… терять.

Логан не отпрянул. Во взгляде прочлось жестокое разочарование. А потом он ударил снова... словесно.

— Поэтому ты изменил ей? С Эммой.

Всё началось, когда Джин умерла... и закончилось, когда вернулась.

И Эмма вошла в его жизнь ещё до трагедии.

Джин знала. Джин видела. Телепатический роман, а после — одна на двоих кровать. Джин в гневе раскрошила Эмму в её алмазной форме. Джин собрала её по кусочкам, ведомая чувством вины. Намного позже, в Кракоа, они даже заключили мир за кружкой пива. Потому что... даже Эмме было с ним скучно.

Они так и не поговорили. Должно быть, со стороны, это выглядело так, будто бы ему всё равно.

Столько времени прошло! Скотт не должен был возвращаться в этот дом, не должен был сметь даже просто смотреть в глаза Джин Грей. Но таким, как они, как доказала история, не следовало быть по одиночке.

— Сними, — прорычал Логан. — Сними свои проклятые стекла, Циклоп. Покажи всем, какие у тебя там пустые глаза. И выжги дыру в полу. Может, почувствуешь что-то, кроме жалости к себе. Но не порть дорогую мебель Чарльза.

Презрение. Ледяное, окончательное. Он смотрел на Скотта не как на врага, а как на что-то жалкое и окончательно чужое. На человека, чья боль была фальшивой, эгоистичной, не имеющей ничего общего с Джин Грей, которую он знал. С Джин, которая заслуживала настоящей скорби, а не этого спектакля об утраченном идеале.

Логан не понимал его. Того, кого спасал не раз... ради неё. Скотт и сам себя не понимал. Рука так и застыла у очков. Дрожь прошла по телу, сменившись ледяным оцепенением.

Логан развернулся. Больше не видел смысла в словах. Ему нечего было сказать человеку, который оплакивал не женщину, а свою разбитую корону.

— Ты прав в одном, Саммерс, — бросил он через плечо, шагая к выходу. Голос его был низким, усталым, лишенным даже гнева. — Мне жаль тебя. Правда жаль. Но, по крайней мере, сейчас — ты честен.

И он ушел. Тяжелые шаги стихли в коридоре. В тире остался только Скотт, его пустая бутылка, непроглядная тьма и осознание, наконец выкристаллизовавшееся в ледяную, режущую сердце правду: Логан ушел не потому, что они враги. А потому, что им не о чем было говорить. Их разделяла не ненависть. Их разделяла сама природа горя. И Логан понял, что его боль — настоящая, а боль Скотта — всего лишь эхо разбитого зеркала. Он остался один. Своей пустотой. И с очками, которые он так и не снял.

Скотт должен был объясниться. Сейчас. Следующего раза не будет.

Когда он вошёл, Джин стояла у окна, на фоне лунного света. Ее рыжие волосы казались почти черными, дымом кровавого пламени.

Остановился в шаге — дистанция солдата. Не мужа. Наверное, даже друга.

Джин повернулась. В ее глазах — не усталость, а глубина, бесконечность, в которую он боялся смотреть слишком долго. Взгляд скользнул к его вискам, где обычно давила оправа очков.

— Скотт?

Он некрепко сжал её руку. Тепло. Человеческое тепло. Но под кожей он всегда чувствовал едва уловимое жжение — Феникс. Сила, которая могла сжечь миры. Сила, которая когда-то сожгла ее. Глаза что-то искали в его лице — трещину в броне, проблеск того мальчика, который боялся открыть глаза, а не командира, который боялся их закрыть.

— Подозрительно тихо, учитывая угрозу Стражей, — начал он. Прелог. Дурацкий предлог. — Ты помнишь, как было раньше? До... всего? До Феникса? До смерти? До возвращения? — В его голосе дрогнула нота боли, быстро подавленная. — Мы мечтали о простых вещах. О доме. О... нашем будущем. Мы строим его каждый день. Иногда это требует жертв. Иногда... дистанции.

Он невольно посмотрел в сторону, туда, где за стеной, вероятно, ворча и куря сигару, шагал по коридорам Логан.

Джин вздохнула.

— Дистанция. Да.

Она освободила руку.

— Если я потеряю контроль, ты будешь первым, кто направит на меня свои лучи? Как на угрозу? — Глаза ее вспыхнули золотистым светом — на мгновение, но этого хватило.

Скотт отшатнулся. Старые страхи сжали горло, но свет в ее глазах погас так же внезапно, как и вспыхнул. Статуэтка мягко опустилась на ладонь. Джин смотрела на него не с гневом, а с бесконечной печалью.

Она не стала продолжать. Не нужно. Они оба знали. Логан не боялся ни Феникса, ни ее тьмы. Он бросался в пламя с рыком, готовый сгореть или сразить монстра в еë душе. Скотт же строил огнеупорные стены.

— Я не боюсь тебя, — проговорил Скотт. — Я боюсь за тебя. За то, что может случиться. Я должен все предусмотреть. Это мой долг перед тобой. Перед памятью о той Джин, которую я потерял. Перед той, что вернулась, но... не совсем.

Она подошла к нему вплотную. Ее пальцы коснулись холодного стекла его очков.

— Твой долг. Твой контроль. Твои стены, Скотт, — прошептала Джин, — а где ты? Где тот парень, который смеялся со мной на крыше особняка? Который боялся прикоснуться ко мне, не из-за силы, а просто потому что стеснялся?

Он хотел что-то сказать. Объяснить. Рассказать о кошмарах, где ее глаза пылают уничтожающим вселенную огнем, а его лучи бессильны. О вечном грузе лидерства. О вине за каждую потерянную жизнь. О том, как невыносимо быть «Циклопом», когда внутри — просто сломленный мальчик по имени Скотт Саммерс.

Но слова застряли комом в горле. Он лишь обнял ее, жестко, почти по-военному. Она прижалась к нему, но ее тело оставалось напряженным. Не сопротивление. Просто... отсутствие отдачи. Как будто она уже смирилась с дистанцией, которую он возвел между ними своими страхами и своим "долгом".

— Я всё ещё люблю тебя, Джин, — выдохнул он в её волосы. Искренне. Отчаянно. Это была правда. Но какая-то усеченная. Любовь к иконе, к памяти, к идеалу, который он создал в своей голове. К той части ее, которая не пугала его.

— Я знаю, Скотт, — ответила она тихо, глядя куда-то поверх его плеча, в лунную ночь за окном. — Я тоже когда-то.

В её голосе звучала невысказанная горечь. Любовь к человеку, который так и не смог принять её целиком, со всей её огненной, пугающей красотой. Любовь, которая была скорее привычкой и общей травмой, чем страстью или глубоким пониманием.

— Я... должен сказать кое-что. Пока еще есть время, — прошептал он. — Я просил прощения за многое. За ложь Чарльза о Фениксе. За то, что не удержал тебя тогда... не смог защитить. За Эмму.

Признание повисло в воздухе. Имя Эммы Фрост.

— Я никогда не просил прощения за самое главное. За то, что любил тебя. Идеал Чарльза. Первую леди Икс. Символ надежды. Солнечный свет команды. Ту, кого нужно было любить. Кого должен был любить лидер. Но не ту, что боится темноты в себе. Не ту, что рвется наружу с криком. Не ту, что принимал... он.

Скотт не произнёс имени Логана. Его не было с ними в комнате, но самого первого их знакомства, он был везде.

— Эмма... она видела трещины. Видела контролирующего параноика, который боится собственной тени. И я... я принял это. Потому что это было легко. Потому что она не требовала от меня любить целиком. Только... использовать трещины. Быть полезным. И я признаюсь в этом поражении тебе.

Тишина снова накрыла их, но теперь она была другой. Не тяжелой, а... пустой. Как после бури.

Джин смотрела на него. Так, как только она умела смотреть. Феникс не был частью её, он был ею.

— Я знаю, — сказала она. Ее голос был тихим, но удивительно твердым. Нежным, но без прежней дрожи надежды. — Прощение... Оно не нужно. Наша любовь... она была красивой легендой. Символом для других. Но для нас... она была клеткой. Для обоих.

Он смотрел на нее, затаив дыхание. Ждал гнева. Презрения. Слез. Но видел только... освобождение. Глубокую, древнюю усталость и странный покой.

— И я давно отпустила тебя, Скотт Саммерс, — улыбка отразилась на её алых губах, — от долга любить меня, от вины и идеала. Мы свободны. От этого.

Он кивнул. Один раз. Резко. В его груди что-то огромное и болезненное разжалось, сменившись ледяной, чистой пустотой. И странным облегчением.

— Джин, — заговорчески сказал он, не глядя на нее. — Давай покажем им, в последний раз, на что способны Саммерсы?

Тут вошёл Логан, возник в дверном проёме и прищурился, сложив руки на груди.

— Не помешал? Там, кажется, начинается.

— Так чего же мы ждём? — спросил он, не оборачиваясь.

Мысленно они уже летели вперёд, навстречу огню, последней миссии, где не было места старым призракам, а только ясность цели и рев мотора, заглушающий эхо разбитых сердец и несбывшихся мечтаний. Они шли навстречу опасности. Больше не муж и жена, но соратники.

И этой свободе была своя, горькая и безупречная, правда.

Слушай мой голос, слушай...

Он шел по темноте, увитой тугой паутиной, вздрагивающей от далеких выстрелов и чьих-то незнакомых криков.

Иди за мной. Логан. Слышишь?

Он слышал. И голос этот звучал все тише, будто бы шел не к нему, а совсем наоборот.

Сквозь него проходили вихри чужих голосов — впивались в сознание стальными крючьями: методичные команды, ледяной смех, приправленный шипением расплавленного металла, звериный рёв, от которого стыла кровь.

Ты — совершенство. Боль — это иллюзия. Гнев — твоё топливо.

Эти слова звучали громче. Не речь, а кислота, выжигающая всё человеческое.

Ты — не зверь, Логан.

Звучало иначе. Не внутри черепа, а где-то между ударами сердца, тихим эхом в такт его шагам по хлюпающей земле. Он упирался, цеплялся за ярость, за знакомую боль, но тот шёпот был лишь настойчивее.

Он бежал в клубах пара и под вой сирен сквозь чащу, обезумевший от боли, с телом, которое еще помнило агонию, с разумом, залитым белым шумом ярости. И вот, сквозь деревья, он увидел свет. Не яркий, не слепящий, как в лаборатории, а тусклый, масляный, горящий в окне небольшого фермерского дома.

В нём ему не задавали вопросов: чистая рубаха, миска горячего супа, молчаливое понимание и немудрёная доброта, от которой он отвык. Покой, пахнущий воском и хлебом... Как он мог это забыть?

Звук разбитого вдребезги стекла на кухне погасил свет уюта и надежды, отразился безумной болью в висках. Логан закричал, но не слышал своего крика.

Логан...

Он увидел, как тело старика, ещё минуту назад мирно сидевшего за столом, дёрнулось и рухнуло. Женщина не успела издать ни звука. Они умерли не потому, что укрывали его. Они умерли просто потому, что стояли на пути. Потому что были незначительными помехами, которые можно устранить. И эта простая, животная жестокость вскрыла в нём что-то древнее.

Войди в эту боль, Логан... Иди за мной.

Осколки воспоминаний впивались в плоть острее адамантиевых когтей. Он тонул в закрытом гробу. В ушах стоял оглушительный хор: скрежет, шипение расплавленного металла, ледяной, методичный голос Страйкера: «Ты рожден для этого, Логан». Из тьмы выныривали рты, искаженные смехом, и их хохот вонзался в душу, словно скальпель, проходя по старым, кровоточащим ранам.

Слушай мой голос…

Заклинание пробивалось сквозь кошмар тонкой серебряной нитью. Он отбивался от него, как от мухи, но оно возвращалось — настойчивое.

Вспышка. Его собственное тело, ещё не скованное адамантием, рванулось вперёд. Хруст. Тёплые брызги на костяшках пальцев. И тишина, наступившая после.

Ты не то, что они пытаются сделать из тебя.

Запах стерильности и жжёной плоти. Над ним склонялась фигура, отбрасывая длинную тень. Холодный блеск скальпеля в руках.

Твоё прошлое — балласт. Мы дадим тебе новое начало.

Между ним и тенью палача возникла вдруг хрупкая, но незыблемая женская фигура с чёрными волосами. Тень со скальпелем усмехнулась:

— Предательница до конца?

Ярость, чёрная и слепая, затопила его. Логан рванулся, и блестящие лезвия, уже часть его, часть костей, рванулись к горлу тени, чтобы разорвать, уничтожить…

Но рассекли лишь пустоту. Комната распалась на миллионы сверкающих осколков.

Иди сквозь боль. Не разрушай...

Логан замер и зажмурился, с окровавленных рук капала кровь, но он ничего не чувствовал.

Тихий, мелодичный голос, в котором будто плескалась печаль тысячелетий, заговорил с ним откуда-то изнутри.

Давно, когда мир был юн, а небо так близко, что его можно было коснуться рукой, жил дух. Не первый среди духов и не самый могущественный, но дикий и свободный, как ветер в скалах. Звали его Куэкуатшеу. Росомаха.

И была Луна. Не просто светило в ночи, а сама душа тишины, воплощение холодной, неземной красоты. И Куэкуатшеу полюбил её. Всей силой своей дикой, одинокой природы. Он слагал для неё песни — из шума водопадов, из шепота сосен, из зова одинокого волка. И ему казалось, что она слушает.

Но был и другой... Трикстер. Дух-насмешник, для которого чужая радость была как нож в сердце. Он не мог вынести этой любви, этой верности. И он пришёл к Куэкуатшеу с дружеским советом. Он сказал: «Зачем петь ей с земли, как нищий? Ты силён. Поднимись к ней. Возьми своё счастье. Только там, в её чертогах из света, ты познаешь истинную любовь».

И дух, ослеплённый страстью, поверил. Он сделал шаг... шаг с небесной тропы на твёрдую землю. И в тот самый миг небеса над ним захлопнулись. Он обернулся и увидел лишь скалы и деревья. Трикстер смеялся где-то в тенях, а врата в его прежний мир исчезли навсегда.

И с тех пор он здесь. Каждую ночь он видит её. Свою Белую Луну. Такую же прекрасную, такую же близкую, кажется, лишь протяни руку... Он продолжает петь ей, но не может коснуться.

В груди протяжно заныло, будто не было в его теле крови. Сердцу, привыкшему гнать по жилам жизнь, больше нечего было перекачивать, кроме жидкого адамантия.

Но продолжал идти за девушкой с чёрными волосами, которая, не оглядываясь, вела его сквозь удушливый смрад иллюзий.

— Ты — Трикстер, да? — вдруг обронил Логан, сам не поняв, почему.

Она оглянулась. Легенда закончилась. Тишина повисла тяжёлым, бархатным пологом. И в этой тишине, глядя на женщину с бездной печали в тёмных глазах, Логан вдруг понял. Понял всё.

Когда-то он думал, что понял эту историю. Он думал, она и была тем самым Трикстером, лишившим его небес. Своей ложью, своей инсценированной смертью, заманила его в ловушку земного ада — в программу «Оружие Икс». Она навсегда отрезала его от того человека, каким он был.

Но правда, что открылась ему сейчас, в безмолвном сердце его кошмара, оказалась куда страшнее и сложнее.

Трикстером была вся бесчеловечная система Страйкера. А та, чье имя он не помнил, была такой же жертвой Трикстера, как и он. Её загнали в угол, шантажируя жизнью сестры. Ей шептали свой обманный вариант легенды: «Помоги нам, и ты спасешь её. Это единственный путь». И она, как и дух из легенды, шагнула в ловушку, не зная, что обратной дороги нет.

Он смотрел на её лицо, искажённое горем и наполненное раскаянием, и видел: они оба были духами, сброшенными на землю. Он, ставший Росомахой, воющим на свою утраченную Луну — на ту невинность, что была когда-то в нём. И она, навсегда отрезанная от своей чести, вынужденная жить с клеймом предательницы. Они оба пели одну и ту же песню — песню о том, как Трикстер украл у них небо.

— Кайла? — обронил Логан.

Не прощал. Но, казалось, принимал.

Свет, струившийся сквозь тёмные волны, дрогнул. На одно мгновение, на один вздох, чёрные пряди взметнулись, и в их глубине, словно отблеск спрятанного солнца на дне ночного озера, вспыхнул и погас огненный отсвет. Шёлковая тьма стала медным пламенем.

Её ладонь коснулась его щеки. Нежное и хрупкое прикосновение, но в нём заключалась вся тяжесть прощания. Со всей болью. Со всей яростью. Со всем, что он когда-то считал собой. Лёгкое дуновение влажного воздуха... или почти невесомый поцелуй.

Расстояние между ними растворилось в неизбежности, как ночь сменяет день. И он позволил себе раствориться в этом головокружительном чувстве. И точно ощущал, как уходит из-под ног земля, как он практически парит в невесомости.

Холодные губы Кайлы таяли под его прикосновением, уступая место иному теплу, иному дыханию. И в этом новом тепле уже звучало другое имя.

В сознание вторглись огненно-красные всполохи, которые Логан спутал бы с заревом войны, не будь они такими чарующими и мягкими наощупь, горячими, будто очаг в одиноком домике где-то глубоко в горах на краю самой высокой вершины над морем.

Джин...

Её зелёный, всевидящий взгляд мудро смотрел в его сердце. Ласкал душу, успокаивая растревоженные нервы.

Джин...

Для неё он готов был петь, пока дышит. Для своей вновь обретённой огненной Луны... В лучах которой снова обретал себя.

Ты вернулся, Логан...

1 часть

Он её не заметил, просто прошел мимо. Да и она совсем не собиралась оборачиваться, в надежде поймать на себе взгляд его кристально голубых глаз.

На ветру кружились осенние листья и что-то шептали на ушко, цепляясь за каштан ее длинных волос и рукава темного пальто.

Он её не заметил. Даже странно, она ведь прекрасно помнила, каков он. Не просто черты лица, а самую его суть — ту упрямую веру в доброту, что в одной жизни построила школу, а в другой — привела к апокалипсису.

Ещё помнила… Начав свою последнюю, двенадцатую...

А что в других? Она помнила все свои жизни — такая была у неё особенность. В одной из жизней Чарльз Ксавье и вправду её не заметил, в другой — любил её, но так и не смог признаться. В третьей они сжигали миры и возрождались из пепла, только чтобы снова проиграть.

Судьба… Она подарила ей эту жизнь. Без мутации, без Чарльза. Без бремени. И в этот раз она обещала себе — не начинать сначала. Не искать его. Не повторять ошибок прошлых существований. Не входить в его мир. Не стать той, чьё присутствие он ощутит на краю сознания, как назойливый сквозняк.

Чтобы спастись от дождя и от собственных мыслей, она зашла в старую городскую библиотеку. Потерялась среди стеллажей, бесцельно проводила пальцами по корешкам и вдыхала ароматы страниц, пытаясь заглушить память.

В этой жизни Чарльз не знал её, но мог легко узнать, войдя в её разум. Он всегда так делал и вечно злил этим.

Как же давно это было... или совсем недавно. Для неё, хранительницы всех своих «вчера», время спрессовалось в тяжелый, бесформенный ком.

Она улыбалась, когда заглянула за следующий стеллаж. И там был он. Вполне обычный мужчина в сером ноябрьском пальто, с каплями дождя в волосах... и с невозможными голубыми глазами, видящими насквозь любого и беззаветно верящими: даже в непроглядной тьме возможно обрести надежду.

Как же его все ненавидели за это! Но всегда чуть менее, чем любили... Она знала это лучше всех. Знала цену, которую платили те, кто верил в его искру.

Он смущённо кивнул, извинился за несуществующую неловкость и ушёл, поставив на место книгу в кожаном переплёте. А ей отчего-то безумно захотелось узнать, что же его так привлекло.

Мойра аккуратно взяла книгу в руки, на её обложке золотыми буквами выведены инициалы автора — Генрих Гейне. Мойра обернулась, тайно надеясь, что Чарльз наблюдает за ней. Представила озорной прищур и игривую улыбку тонких губ. Но была здесь совсем одна. Лишь тишина и пыль, кружащаяся в луче света из окна.

В книге нашёлся небольшой вложенный листочек, исписанный изящным почерком, который она узнала бы из тысячи других. Капелька чужих чувств, затерянная в творчестве классика.

Твой шаг знакомый слышу я,

Сквозь шум дождя и гаммы слов.

Проходит жизнь, сменяя нас,

Но вновь зовёт знакомый зов.

Строчки плыли перед глазами. Он не помнил её, но его душа, казалось, скучала по ней. И её собственная клятва жить тихо и незаметно начала трещать по швам, подточенная простым четверостишием. Быть свободной от него — оказалось самым тяжелым бременем из всех, что она носила.

2 часть

Поздний вечер. Длинные тени от фонарей ложились на блестящую от дождя мостовую, вырисовывая на камнях полосатый узор, похожий на нотный стан. Ноябрьский воздух густел, становился ледяным и впитывал в себя запах невысказанной тоски.

Мойра бесцельно шла вперёд, кутаясь в пальто. Убегала от призраков, которых в то же время не могла не слушать.

Один из них пел ей красивую песню о самой первой жизни — простой и искренней, наполненной любовью и всем тем подлинным и незыблемым, что только может быть.

Запах вереска в поместье Кинросс, тепло руки Кеннета, смех Каллума, Дина и Эбигейл. Обыкновенная, человеческая жизнь, закончившаяся в семьдесят четыре года в кресле у камина, с тихим затуханием сердца. Мойра тогда ещё не знала, кто она, и это неведение являлось наивысшим благословением.

Другой призрак вселял в неё чувство погони за знанием. Во второй жизни Мойра со всей жадностью стремилась понять природу своего дара. И именно тогда впервые узнала о Чарльзе Ксавье, о мутантах. Ведомая надеждой, она летела к нему, чтобы наконец найти ответы... но встрече так и не суждено было сбыться.

Призрак третьей жизни дышал горьким пеплом.

Оксфорд. Мойра была так близко. Она видела Чарльза — молодого, яркого, уверенного в своей исключительности. Она сочла его высокомерным и, разочарованная в мутантах, в себе самой, бросила все силы на разработку «лекарства» от Х-гена и достигла цели. Но пламя, разожжённое Пиро по приказу Судьбы, оборвало её жизнь. И слова пророчества навсегда врезались в память: «Десять жизней, максимум одиннадцать…»

Не двенадцать.

Мойра свернула в сквер, присела на холодную мокрую скамейку и закрыла глаза, пытаясь усыпить память. Но город не давал ей этого. Ветер шевелил страницы брошенной старой газеты.

Взгляд упал на заголовок в нижнем углу: «Авиакатастрофа в Северной Атлантике: все пассажиры рейса 847 признаны погибшими».

Мойра пробежала глазами по тексту: «…поиски прекращены, на борту находилось 213 человек…»

Испуг сжал ей горло, сдавил виски: давление, вжимающее в кресло; рев, превращающийся в оглушительный скрежет; лютый холод, врывающийся в салон и вышибающий из груди последний крик. Острое, всепоглощающее ощущение падения, когда внутренности уходят в пятки, а мир переворачивается. Никаких мыслей. Минута до разрыва сердца.

— Двести четырнадцать.

Это она была тем пассажиром, которого официально никогда не существовало.

Газета выпала у неё из рук и шлёпнулась в лужу, чернила поплыли, превращая заголовок в бессмысленное пятно. Мойра схватилась за холодное дерево скамейки, пытаясь удержаться в настоящем, но её всё равно швыряло в прошлое, в тот падающий самолёт.

Отчаянно схватилась за теорию из одной занятной книженции: «Если вы думаете о кораблекрушении, вы найдете на скамейке старую газету со статьей о кораблекрушении».

Успокоиться не вышло, ведь это и было оно. Точь-в-точь. Жуткое, бессмысленное совпадение, предсказанное десятилетия назад, но выброшенное из памяти за ненадобностью.

Прошлое не просто жило в ней — оно проецировалось вовне, материализуясь в клочке бумаги, как насмешка. Все жизни Мойры сходились в этой точке, в этом ничтожном доказательстве того, что бегство невозможно. Ощущение полной беспомощности перед лицом абсурда, который когда-то был описан в книге, окутывало её ноябрьской прохладой, пронизывало до костей.

И лишь робкая мысль, спасающимся от дождя мотыльком, продолжала пульсировать в голове: «Она летела к нему».

Она летела к нему…

3 часть

Тёмная от дождя мостовая выглядела бесконечным потускневшим зеркалом. Мойра зажмурилась, в попытке отогнать печальные мысли и плохие воспоминания.

Она никогда не курила, но ладонь сама потянулась к карману пальто — будто чья-то разбуженная душа с того самого рейса прилетела разделить её страх... и попросить закурить.

В кармане, ожидаемо, пусто. Лишь ключи да листок со стихами, оставленный Чарльзом. Таким же, как тот, что она держала в руках в последнюю ночь своей четвёртой жизни.

«Увидимся у реки. В полночь».

Ни имени, ни объяснений. Просто приглашение. И безмолвное знание, что она придёт.

Чарльз ждал её на берегу, на своих двоих, моложе чем был на самом деле. Она любила его всяким — не стоило рисоваться, но он так хотел. И использовал свои способности, наплевав на всеобщую опасность для таких, как он.

Не важно, всё не важно. Сегодня — только их ночь.

В глазах стояло то странное сочетание нежности и печали, которое появлялось, когда он думал о будущем — даже сейчас продолжал в него верить. Это была печаль человека, который уже видел слишком много ран на этом мире, чтобы не знать, сколько ещё боли предстоит. Но одновременно — нежность того, кто продолжал сажать цветы на минном поле.

Сейчас, в этой последней мирной ночи, этот взгляд был особенно ясен. Ему, как и ей, была ведома цена завтрашнего рассвета. И всё равно — в этих глазах не было отчаяния. Была лишь тихая, упрямая уверенность, что однажды, может быть через сто лет, может быть через тысячу, камень, который они заложили сегодня, станет фундаментом чего-то вечного.

Он верил не потому, что был слеп. Как раз напротив — потому что видел слишком много. Видел страх людей и гнев мутантов, предательства и жертвы. И где-то в этом хаосе продолжал различать ту самую искру, ради которой стоило рисковать всем. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Чарльз не сказал ни слова. Просто протянул руку. И в тот же миг река вздохнула и поднялась. Тёплая вода отошла от берега и повисла в воздухе, сомкнувшись над ними сияющим куполом. Свет луны, преломившись в толще, заиграл на их лицах тысячами алмазных блёсток. Крупные капли сверкали в волосах Мойры, как диадема.

Чарльз привлёк её к себе. Они закружились в этом хрустальном шаре, под призрачными тенями рыб, плывущих у них над головами. В его глазах цвета жидкого топаза плясали лунные зайчики. Время остановилось.

Мойра чувствовала каждой нитью своей души: завтра — огонь, сталь, пепел. Но не сейчас. Сейчас только это: его дыхание на её коже, твёрдость его плеч под её ладонями и немое обещание во взгляде.

Возможно, она выглядела смешно, ведь танцевала на самом деле одна под обыкновенным небом, а Чарльз наблюдал за сим действом, сидя в инвалидном кресле — пусть и продвинутом, надо сказать.

Когда «телепатическое волшебство» закончится, он будет тактично молчать, следуя рядом и жуя фисташковое мороженое, которым закупился заранее. Да — ночью. И да — взял ей два.

Уголки губ Мойры дрогнули в самой беззащитной улыбке. Так способен улыбаться человек лишь дважды: в раннем детстве и в последнюю ночь перед концом света.

Это была улыбка женщины, которую в четвёртой жизни звали Мойра Ксавье.

4 часть

Карандаш скользил по грубой бумаге, оставляя чёрно-белые следы одиннадцати прожитых жизней. За окном шумел ветер, бился о стекло, будто пытаясь прочесть мемуары грешницы. Мойра МакТаггерт не поднимала головы. С утра и до самого глубокого вечера она сидела за дубовым столом в своём уютном кабинете и превращала память в графику.

Пятая жизнь. В ней она приняла, что милосердие и надежда — оружие слабых. Ещё юная Мойра, сбежавшая из дома, нашла Чарльза на десять лет раньше срока. Она открыла ему тайну их общих, ещё не случившихся, поражений, и это знание переродило его. Он не стал строить школу для одарённых детей.

Мойра заштриховала тени под его глазами так густо, что бумага потерлась. Ветер за окном завыл, словно эхо тех давних сирен. Она выводила линию его скулы, тень, падающую от сурово сжатых губ, и пальцы её почти ощущали живое тепло его кожи.

Они создали Далёкую. Цитадель. Изоляцию, призванную защитить мутантов ценой самой их сути. И она, союзница и стратег Чарльза, смотрела, как свет в его глазах гаснет, сменяясь холодным расчетом. Она думала, что это цена силы. Но силы не хватило. Стражи всё равно пришли. И её последним воспоминанием той жизни остался лишь долгий взгляд на него — этого несгибаемого лидера, которого она сама выковала, — прежде чем травмы ввергли её в кому. Она умерла, не увидев финала, но уже зная его. Год спустя её Далёкая, её мечта о неприступной крепости, была стёрта с лица земли.

Шестая жизнь. Тысячелетие в будущем, где они с Росомахой были экспонатами в зоопарке Библиотекаря. Она изобразила клетку из света и данных и себя — с лицом, на котором застыло холодное понимание того, что их враг — не человек, не машина, а сама эволюция, извращённая чужой волей.

Седьмая и восьмая — кровавые мазки. Рваные, агрессивные линии. Она вырисовывала лица Трасков, которых уничтожила, и башни Дома М, которые видела падающими. Она чувствовала на губах привкус пепла и железа — вкус провала.

Девятая. Апокалипсис. Она нарисовала его орудием, молотом в своих руках. А рядом — себя, с телом, разорванным в клочья, и взглядом, полным фанатичной надежды, даже когда Война поднимал клинок, чтобы отправить её в новое рождение. В этой жизни она была ближе всего к победе. Её запах — едкий, как дым сгоревших миров.

Десятая. Кракоа. Мойра изобразила себя стоящей между Чарльзом и Магнето, правящей из тени. Это была жизнь, прорисованная двойным контуром. Жизнь великой лжи, и, рисуя её, Мойра чувствовала, как с души спадают невидимые оковы.

Одиннадцатая. Кирпичный цвет её нового тела, цвет ржавого металла и засохшей крови. Она набросала схематичный автопортрет: механический контур, лишённый души, с горящей точкой в груди — ненавистью. Это была её самая короткая и самая горькая жизнь, финальный аккорд её проклятия.

Мойра отложила карандаш. В комнате, залитой вечерними красками, лежала стопка рисунков — хроника её падений и взлётов. И с каждым штрихом, с каждым прожитым заново на бумаге моментом, она чувствовала, как тяжкий груз этих жизней поднимается с её плеч, уносится в вой ветра за окном. Она не забывала. Но теперь, превратив память в искусство, она наконец-то могла это отпустить.

И знала ясно: в любой жизни, всегда оставалась собой, хоть Стражи никогда не идентифицировали её, как мутанта.

5 часть

Вдоволь насладившись горячим кофе, Мойра критическим взглядом оглядела пачку новых рисунков и приготовила солидного вида папку, чтобы отобрать в неё самые удачные.

Один из них пугал её и вместе с тем заставлял испытывать благоговейный восторг. А ещё... Ещё Мойре упорно казалось, что она его не закончила.

Одиннадцатая жизнь. Её могло и не быть, прими она иное решение в десятой. Сама Судьба не знала, какой она будет, если и будет.

Мойра вспомнила механическое тело — своё тело, собранное из титановых пластин и ненависти. Она помнила холод этой оболочки, пустоту внутри, где когда-то билось сердце. Помнила, как предложила себя Орхису, став орудием против тех, кого когда-то надеялась спасти. Помнила, как Чарльз... Сам рассказал ей о том, что когда-то в её тринадцать лет уже стоял над ней с решением убить, пока не активировались мутантские способности, но вместо этого оставил в её разуме телепатический сигнал.

Она стала разменной монетой в игре сил, превосходящих её расчёты. Таинственный Энигма — доминион, рождённый Натаниэлем Эссексом, — предложил ей сделку. Стать частью него, сохранив своё «Я» как независимую подпрограмму в бесконечном механизме. Отчаянная жажда выжить заставила Мойру согласиться.

Чарльз... Он помнил её настоящую, а ей предательски мерещилось его тепло где-то внутри холодных титановых пластин. Она тянулась... так жадно тянулась к тому, что называлось его прикосновениями, что дарило аромат морского бриза и сандалового дерева.

И когда её новый покровитель столкнулся с непобедимой силой, он умолял её услышать... помочь... активировать телепатический сигнал, чтобы уничтожить Энигму.

И Мойра услышала. Поняла, что из всех чувств и самых безрассудных желаний, известных и людям, и мутантам, самое важное — это покой.

Она не смогла с ним попрощаться. Он протянул к ней руку, но не успел коснуться. Кажется, Мойра улыбалась. Возможно ли не улыбаться, когда утопаешь в его невозможных глазах?

А потом её тело охватило пламя, но она больше не знала этой боли. Нестерпимый жар, что призван выжигать дотла, не убивал, а отпускал её. Проникал к самой сути, к самым корням проклятия, связывающего её с Судьбой.

Сквозь пламя, застилающее глаза, сквозь запах гари, Мойра продолжала не мигая смотреть на Чарльза. Пока Энигма не перестал существовать.

* * *

Так должна была закончиться история Мойры Мактаггерт. Но она снова открыла глаза, увидела мир во всех его самых счастливых красках.

Помнила, как со страхом встречала свой тринадцатый День Рождения и ждала проявления способностей — «подарка» от Судьбы. Но внутри поселилась тишина. Никаких голосов прошлого, никакого бремени. Лишь шепот ветра за окном и горьковатый запах кофе, который она теперь пила просто так, а не чтобы прогнать усталость от вечной войны.

Мойра была свободна. И смотрела на незаконченный рисунок лишь за тем, чтобы понять, почему считает его незавершённым.

Она смотрела на себя в огне, на Чарльза с его невозможными глазами и желанием коснуться.

— Непобедимая сила... Нестерпимый жар, — проговорила она, потянувшись к краскам, ещё не до конца понимая, чего именно хотела. — Огонь — это только огонь?

Она размышляла, уходя в себя глубже, и рисовала, выверяя каждый штрих и оттенок. Линии постепенно принимали очертания массивных крыльев, как у птицы Феникс. Только у этой птицы было женское лицо, пронзительный взгляд и кроваво-алые пряди, спадающие с плеч. — Привет, Джин, — вспомнила она имя той, благодаря кому живёт двенадцатую жизнь. — Спасибо.

И в тишине комнаты это простое слово прозвучало как самая искренняя молитва.

6 часть

«Катарсис», «847», «Жребий»…

Поблуждав взглядом по глянцевым обложкам, Мойра достала блокнот и записала чёрными чернилами идею для названия нового сюжета: «Туманный храм. Лабиринты телепатии».

Тут дверь магазинчика распахнулась, впустив внутрь задорные голоса.

— Мисс Кэрн! Вы же мисс Кэрн? — прозвенело из-за спины.

Она так переволновалась, что чуть не сказала «нет».

Мойра Кэрн ⁽¹⁾ — её творческий псевдоним в новой жизни. И памятник прошлым.

— Можно автограф? — темноволосая девочка в желтом плащике протянула ей один из комиксов.

Мойра вытащила из сумки несколько маркеров.

— Какой больше нравится? Как тебя зовут? — она могла не задавать оба вопроса, ведь и так знала.

— Джубили, мэм!

— У тебя же есть такой, — окликнул парень в темно-красных очках и кожаной куртке.

— В этом — авторская рисовка! — гордо уведомила Джубили.

— Привет, Скотт, — вырвалось у Мойры.

— Вы меня знаете?

— Все тебя знают, Саммерс! — раздался голос со стороны кассы. — Нам заплатили в двойном размере за разбитое стекло.

Курт, Эмма, Хэнк… Казалось, их любили в этом тихом городке. За всё время здесь не случилось ни одного крупного конфликта между мутантами и людьми.

— Осторожнее, мисс Кэрн, — приятный мужской голос разлился дрожью по телу.

Оказалось, в раздумьях, Мойра задела вращающуюся стойку.

— Спасибо, Р… — осеклась она, едва не назвав имя Гамбита. — Роскошная погода сегодня, правда?

Глядя в его необычные глаза, ей сильно захотелось то ли чёрного кофе с малиновым сиропом, то ли шоколадно-вишневого десерта.

— Для него найдётся местечко в вашей новой книге?

Ласковая интонация вогнала Мойру в краску: он всё понял.

Во втором павильоне магазина располагалось кафе для гостей, желающих насладиться новой книгой за чашкой кофе.

Мойра усмехнулась: ей сегодня просто судьбоносно «везло» — Роуг.

Она будто не замечала её, сидела без перчаток и листала комикс об Апокалипсисе, рожденном в песках. Мойра помнила: Роуг не могла никого коснуться — забирала жизненную силу — и поэтому носила только закрытую одежду.

— Вам нравится эта история? — не сдержала Мойра любопытства.

— Мне нравится финал, — подняла взгляд Роуг. — Чарльз, который всегда был светом для всех, едва не угас сам. И очнувшись, понял, что за всем этим глобальным противостоянием есть лишь одна простая правда — он просто хотел быть с ней. Без права решать её судьбу, а просто любить. Как вы думаете, у них есть шанс?

Мойра поймала себя на том, что плачет. Финал «Апокалипсиса» она нарочно оставила открытым.

— Иногда последние строки лучше всего звучат из читательских уст.

Мойра специально коснулась её пальцев и, прежде чем почувствовать неподъёмную усталость, увидела неподдельный ужас в глазах напротив.

— Простите! — Роуг схватила перчатки, но Мойра покачала головой.

— Вы чудесно справляетесь.

— Это вы… Прекрасно пишете о нас, — с толикой досады ответила Роуг и тут же тонко улыбнулась. — Так необычно… заглянуть в голову автора.

— Прошу извинить… — отвлёк почти рычащий голос.

Мойра замерла. Логан. Последнее воспоминание о нём обрывалось в десятой жизни, когда он смертельно ранил её, а она успела выстрелить в него из нейтрализатора и лишила возможности регенерировать.

Отрезвляющее воспоминание. Слезы моментально высохли.

— Не могли бы вы подписать? — он явно чувствовал себя нелепо. На обложке комикса красовалась девочка в больших чёрных очках в розовой оправе. Она сидела у Логана на плечах и показывала вперёд указательным пальцем. — Это… дочка просила.

Мойра понимающе кивнула, едва сдерживая смех, причина которого крылась во всём сразу.

Безумный день…

7 часть

Джубили, не умолкавшая ни на секунду, так искренне уговаривала заглянуть «всего на пять минут» в Школу для одарённых детей, что Мойра сдалась. Возможно, её манило туда то же необъяснимое чувство долга, что заставляло выписывать их судьбы карандашами и красками.

А может, Судьба? Она знала всё наперёд, предупреждала, что всегда будет готова остановить её. И сейчас, когда их связь прервалась, просто провожала её знакомой дорогой?

Школа встретила Мойру ароматами трав, роем голосов, тихим уютом и всеобъемлющим ощущением безопасности. Светом, исходящим отовсюду — подобному не придаст значение разум, а душа запоминит навеки.

Напоив чаем и заверив, что «Профессор обязательно найдёт минутку», Джубили растворилась в общем веселье. Верно, Джин Грей, которая, почти не глядя, поняла, чего Мойра хотела бы больше всего, сделала так, что о ней все просто забыли, поглощённые собственными эмоциями.

«Джинни, так не честно!» — ускользая, представила Мойра, как будет верещать Джубили.

Ноги сами несли её по коридорам. Она остановилась у высоких дубовых дверей в гостиную, оперлась ладонью о косяк. Здесь. Она должна была быть здесь.

Изнутри доносились знакомые голоса. Она не хотела подслушивать, но шагнула ближе, будто против воли.

— Ты никогда не научишься жертвовать пешкой, Чарльз. Даже ради короля, — со вздохом сказал Эрик.

— Твой король давно проиграл бы в одиночку.

— Рациональный ход, Чарльз. Не пытайся его оспорить.

— Я всегда буду его оспаривать. Рациональность, купленная такой ценой, в конечном счёте проигрывает.

— А идеализм, не подкреплённый силой, оказывается на свалке истории. Мы проверяли. — Раздался щелчок. Эрик передвинул фигуру. — Твой ход, мой друг. Попробуй выиграть, не принося в жертву свои принципы. Удачи.

Мойра затаила дыхание. Она хорошо помнила этот танец двух полюсов — наблюдала бессчётное количество раз. В её груди отозвалось эхом чувство вины. Однажды такая партия закончилась гибелью их обоих и не без её участия.

Она сделала шаг назад, решив раствориться в тени коридора, но её каблук предательски шаркнул по паркету.

Разговор в гостиной оборвался.

— Кажется, у нас есть слушатель, — произнёс Эрик.

Внутри мешались и кипели воспоминания: сражения, предательства, союзы, поражения, но Мойра смело повернула дверную ручку. И оказалась лицом к лицу с двумя самыми могущественными мутантами во всех своих жизнях.

Чарльз смотрел на неё с лёгким удивлением и неизменным добродушием.

— Мисс Кэрн, если не ошибаюсь? Джубили много говорила о вас.

— Прошу прощения. Я, кажется, заблудилась.

Она встретилась взглядом с Эриком и увидела в его глазах то, что видела всегда, — он не верил ни единому её слову.

— Не составите нам компанию? Третий взгляд на эту партию будет познавательным.

Мойра улыбнулась, пусть сердце колотилось где-то в горле. Она сделала несколько шагов и села на кожаный диван, как раз между ними.

— Видите ли, мисс Кэрн, мы зашли в тупик, — хитро сощурил глаза Эрик. — Мы не закончили партию, но я хочу спросить вас, как стороннего наблюдателя, свободного от наших… предубеждений. Что вы думаете? О стратегии?

Чарльз откинулся на спинку стула, бросив на доску рассеянный взгляд, но всё его внимание было приковано к Мойре. Лёгкая улыбка тронула уголки его губ. Он чувствовал нечто большее, чем просто смущение гостьи. Он чувствовал в ней вихрь воспоминаний, которые не были его собственными.

Мойра посмотрела на доску. Она видела не просто фигуры — метафору. Яростную, жертвенную атаку Эрика, выверенную и терпеливую защиту Чарльза — белые ладьи прикрывали фланги, как его ученики. Она медленно провела пальцем по краю стола, собираясь с мыслями.

— Чёрные играют так, будто верят, что доска вот-вот перевернется, и единственный шанс — успеть сделать сокрушительный ход до того, как это случится. — Она перевела взгляд на Чарльза. — А белые… уверены, что доска вечна. И что нужно не выиграть, а сохранить на ней как можно больше фигур. Даже чужие.

В гостиной повисла густая тишина.

— Интригующая позиция. Но позвольте спросить, мисс Кэрн, — Чарльз слегка наклонился вперёд, — на чьей же стороне лично вы? Не доска, а игрок.

Мойра встретила его взгляд, а затем взгляд Эрика. Внутри неё кричало знание сотен таких партий, десятков исходов.

— Я… на стороне доски, — наконец выдохнула она. — Она всегда остаётся. Независимо от того, кто и как расставит фигуры в следующий раз.

Эрик откинулся на спинку кресла, и его лицо смягчилось едва уловимой улыбкой, которой он, казалось, не мог сопротивляться.

— Вы обладаете проницательностью, которая могла бы свести с ума любого телепата, мисс Кэрн. И решительностью, достойной лучших из нас.

Взгляд скользнул к часам на запястье. Эрик с показным сожалением вздохнул и поднялся.

— Прошу простить, но я дал слово быть пунктуальным. Чарльз.

Эрик пожал его руку, и в тот же миг Чарльз почувствовал, как металлическая заклёпка на его часах на долю секунды нагрелась — ровно настолько, чтобы привлечь внимание. Одновременно с этим в его сознании зазвучали строчки: «Твой шаг знакомый слышу я, сквозь шум дождя и гаммы слов…»

Мойре показалось, что Чарльз наградил его самым убийственным взглядом, на какой только мог быть способен.

Эрик с довольным видом повернулся к ней и с почти старомодной вежливостью прикоснулся губами к её руке. Она почувствовала, как его пальцы сжали её кисть крепче, чем требовал светский этикет. В этом было что-то большее: проверка, признание, предупреждение.

— Передай наши поздравления, — мягко сказал Чарльз.

— Куда же без этого, — ответил Эрик уже у дверей.

Тут Мойра заметила в кресле маленькую синюю коробочку, перевязанную алым бантиком. И, не долго думая, бросила её вслед уходящей фигуре.

Эрик не обернулся. Коробочка, пролетев полпути, замерла в воздухе, будто наткнувшись на невидимую стену. Описала вокруг Эрика четыре изящных, неспешных круга — словно птица, нашедшая своего хозяина, — и беззвучно опустилась на раскрытую ладонь.

Лишь тогда он обернулся, и в его карем взгляде прочлось одобрение.

— Я не питаю ложных надежд, мисс Кэрн, и не верю в хэппи-энды, вышитые розовыми нитками. Но… ваш «Катарсис» произвел большое впечатление. Особенно на мою младшую. Взрослая история. Суровая. Если бы не концовка, я бы запретил её читать.

Мойра застыла. «Катарсис». Она писала его в отчаянии, выливая на бумагу боль, которую знала как свою. Историю о нём. О его дочери, умеющей говорить с птицами. О Нине.

— Как… как её зовут? — едва слышно спросила Мойра.

В глазах Эрика блеснула тёплая, отцовская гордость.

— Ванда. А «Катарсис»… Нина перечитывала его неделю. Не могла оторваться.

У Мойры перехватило дыхание. Ванда. Значит, Пьетро тоже где-то здесь. Они живы. Они все живы, и у них — большая семья. Она сама не верила в ту утопическую концовку, когда писалa её, сквозь слёзы и память о прошлых катастрофах. Но так хотелось. Это было правильно. Он, несущий столько потерь, — заслужил.

— Возможно, утопично… — прошептала Мойра, больше для себя.

— Справедливо, — закончил за неё Эрик. — До свидания, Чарльз. Мисс Кэрн.

И он вышел, оставив в гостиной два взгляда, полных немых вопросов к женщине, которая знала их историю лучше, чем они сами.

Мойра повернулась к Чарльзу. В его бездонных глазах читалась до боли знакомая просьба, закономерность. Мойра не могла позволить этому случиться, но и отказать — было выше её сил.

Вся её жизнь, все её творчество были одной большой попыткой выплеснуть накопившееся за прожитые жизни. Теперь они смешались с фантазией, стали туманнее, но не исчезли. Она помнила: больше Судьба не властна над ней. И Мойра Мактаггерт, что смотрела на мир глазами, полными пепла и расчёта, — больше не повторится. Не родится. Но, войдя в эти стены и встретившись взглядом с Чарльзом, она ощутила, как всё, воплощённое на бумаге, всей своей сокрушительной мощью обрушилось на неё обратно. И она захотела поделиться этим в последний раз. С человеком, которого любила. И ужаснулась этому желанию, потому что боялась причинить ему боль — ту самую, которую знала так хорошо.

Мойра посмотрела на шахматную доску, потом снова на Чарльза и с усилием кивнула.

Чарльз медленно поднял руку, коснулся пальцами виска и прикрыл глаза.

Мойра со страхом смотрела, как меняется выражение его лица.

Ему предстояло не просто увидеть образы, а ощутить, как кровавые раны одиннадцати её поражений становились рубцами.

Она помнила, он говорил, как впервые ребёнком услышал чужие мысли, чужую боль. Забился в угол, уверенный в том, что сходит с ума, закрыл уши, но стало лишь громче.

Он чувствовал леденящую пустоту в ногах, момент, когда мозг отказывался принимать реальность, в которой больше нет связи с половиной собственного тела. И Мойра помнила это отчаяние.

Он видел себя в Далёкой — того холодного стратега, которым стал по её совету, — и ощутил вкус той победы, отдававший пеплом. Он переживал стыд и ярость от каждого своего падения, каждого провала, каждой жизни, где его вера оказывалась недостаточной или, что хуже, — ошибочной.

Он видел её.

Как смотрела с надеждой, которую он не заметил. Как она горела и как становилась орудием, как умирала. И как понимала его… В каждой жизни.

Чарльз чувствовал боль, отражённую и умноженную в ней. Видел, как его собственные неудачи, его компромиссы и трагедии рикошетили в жизнях Мойры, калеча и меняя их.

Его лицо исказила агония. Он судорожно вдохнул, прижав кулак к груди.

— Чарльз?

Он не слышал. Хранивший в себе веру для всего мира, видел, сколько шрамов, трещин и надломов скрывает его собственный дух.

И всё это — через призму её памяти. Через любовь, которая помнила всё, даже то, что он сам старался забыть.

— Чарльз…

Мойра укрыла его ладонь своей, желая разделить муку, снова пойти с ним рука об руку. Но вместо этого ощутила себя душой, вырвавшейся из изношенного тела. Она видела обрывки собственного одиночества и понимала: Чарльз всегда был рядом. Он погибал с ней в огне, ненавидел, летел в том самом самолёте, хоть она его и не видела. Он любил её, когда стёр себя из её памяти, и ещё сильнее — когда нашёл в себе силы вернуться.

— Вы знаете, где вы находитесь? — склонилась над ним Мойра из комикса об Апокалипсисе, оставшемся незавершённым.

Чарльз смотрел на неё так, как смотрит тот, кто способен разрушить чей угодно мир — достаточно было бы кому-то посягнуть на их единственный миг покоя вне вечной борьбы. Он смотрел так, как наверняка смотрел Эрик, читая о гибели маленькой Нины, и при этом обнимая её живую и счастливую. И хоть он не верил в концовку книги, но, Мойра знала, уничтожит всех, кто посмеет её переписать.

— На берегу. На Кубе. С тобой.

Почти невесомая ладонь Чарльза коснулась еë щеки и, картинка сменилась золотым песком, солёным морским бризом, шепотом прибоя и солнечным светом, уходящим за горизонт и прощально играющим на винных бокалах у них в руках.

Мойра открыла глаза. Смахнула непрошенную слезинку, и Чарльз ответил тем же жестом.

— Спасибо, — прозвучало одновременно.

И он трепетно припал к её губам, оборвав вздох.

Воспоминания разлетелись вдребезги, оставив после себя одну единственную истину у Мойры в голове: из всех жизней на Земле эта — та единственная, из которой она не хочет сбежать.

Он её не отпустит.

И она не уйдёт.

И когда её смертный час придёт снова… Она будет слишком счастлива, чтобы его заметить.

Разве конец не должен быть таким?

1) Каирн (англ. cairn) — груда камней, насыпанная над погребением. Термин часто используется как синоним слова «курган» в областях, где насыпи состояли из камня.

Вернуться к тексту