Пять минут до полуночи (гет)

В парадно украшенном, переливающимся ярким светом зале, шумно и весело в этот вечер. Единственный вечер в году, когда это место не пустует.

Сотни голосов смеются, переговариваются и шепчутся, обсуждая что-то совершенно неважное, потому что сегодня важные разговоры запрещены и всем положено веселиться. И танцевать. Для этой цели оркестр старательно играет вальсы, мазурки, польки, полонезы, танго и даже джаз — все, что угодно, лишь бы угодить разношерстным гостям бала. Их великое множество, все в роскошных платьях и фраках, благоухающие разнообразием парфюмов и блестящие белоснежными зубами в улыбках, которые не сходят с их лиц.

Здесь нет места государственным делам, личным заботам и обидам, даже многовековая вражда должна быть забыта ради этих волшебных нескольких часов перед полуночью. Никто уже толком не помнит, когда завели это нерушимое правило, как, впрочем, никто не помнит и того, кто впервые собрал все мировые столицы для новогоднего бала, но соблюдают этот закон свято, невзирая ни на какие обстоятельства.

В доказательство тому восточная красавица Нью-Дели кружится в танце с Исламабадом. Белград с своим журчащим балканским акцентом мирно беседует с Вашингтоном, который стоит в самом освещённом месте залы, как под софитами, с шампанским в руке, и лучезарно улыбается публике. Лондон, где-то в тени, по старой привычке, его не сразу разглядишь за пестротой блестящих нарядов, но каждый смутно чувствует, что ему-то видно всех.

Петербург смотрит на все это искоса, лишь изредка раскланивается с проходящими мимо него знакомыми. Он каждый раз растягивает губы в улыбке, почти неотличимой от настоящей, но взгляд остаётся равнодушным — в нем только скука и редко мелькающее беспокойство. Близорукие глаза, щурясь, вылавливают стрелку на часах — время медленно, но неумолимо подвигается к полуночи. До нового тысячелетия осталось совсем чуть-чуть, а той, кого он ждет, все ещё нет; разряженный по последней моде, как всегда, с шиком, Париж меняет уже пятую партнершу, но она не появляется.

Петербург нетерпеливо вздыхает. Он знает, что не прийти она не может, но его холодное северное сердце бьется неровно в тревоге, и ему приходится отвлекать себя бесцельным разглядыванием гостей, торжествующих на этом вечном празднике жизни. Они как будто плывут на корабле — куда-то вперёд, под звуки музыки, обсуждают что-то весело — но Петербург за бортом, а не на палубе. Когда-то было иначе, теперь же скрывать свою усталость и безразличие нет ни сил, ни смысла; в конце концов, все понимают, благодаря кому и ради кого он — уже почти сотню лет не столичный город — неизменно является на столичный бал в своём неизменном столичном величии, точно король в мантии, опутанный лентами и цепями орденов, но с непокрытой головой. Корона эта давно уже не его.

Она входит в залу, когда до двенадцати остаётся не более чем полчаса. Петербург не сдерживает улыбку — на этот раз настоящую — но ему приходится поспешно спрятать её, как только её ясные голубые глаза встречаются с его туманно-серыми. На мгновение она замирает в дверях, ожидая, пока зал облетит торжественное: "Москва, столица России!"

Снова напоминание о том, что не он обладатель этого титула. С другой стороны, стоит ли печалиться? Не такая уж это приятная ноша. Он убеждает себя в этом каждый раз.

Пока Златоглавая даёт целовать руки кавалерам и щебечет с дамами, Петербург неотрывно наблюдает за ней, тщательно следя за тем, чтобы их взгляды больше не пересеклись. Она в своём багрово-красном платье, с уложенной на затылке косой густых темно-русых волос, гордая и величественная, как древняя княгиня.

Обойдя кругом зал и перекинувшись со всеми необходимыми любезностями, она медленно плывет в его сторону. На её алых губах играет легкая улыбка, словно все это ей действительно приятно и ни капли не утомительно, хотя Петербург и догадывается, что она с куда большим удовольствием влезла бы в просторные шаровары, подпоясалась широким кушаком, и поскакала верхом куда глаза глядят — благо, ей есть, где разгуляться. Но сегодня её талия стянута корсетом, что идёт ей не меньше, пусть даже она с этим не согласится.

— Добрый вечер, Ваше Императорское Величество, — улыбка становится ехидной, но старое ироничное прозвище уже давно перестало задевать. Москва протягивает ему руку в перчатке и наблюдает за тем, как город императоров склоняет перед ней свою светлую голову.

— Рад вас видеть, — это правда. — Но что вас так задержало?

В голубых глазах мелькает тревога, и Москва отворачивается к окну, чтобы скрыть её, хотя понимает, что это ни к чему. Она грустно вздыхает.

— У нас новый правитель, — бросает взгляд на часы. — Станет им через двадцать минут. Кстати, твой земляк.

Петербург пытается перебрать в памяти имена всех современных политических деятелей, но мозг противится этому и не желает думать ни о чем, кроме той красивой тени, которую отбрасывают на щёки длинные ресницы его собеседницы. Он помнит столько разной ерунды, но не может вспомнить дня, в который понял, что влюблён в нее.

— Что ж, очень рад за него. Но ты ведь знаешь, что сегодня о политике ни слова, — ему крайне приятно называть её на «ты», хотя он никогда первым не нарушает эту хрупкую грань, давая ей самой право решать, когда можно спускаться с официальной ступени разговора.

Москва снова улыбается.

— Да, ты прав. Я ужасно устала от неё в последнее время. Теперь все так запутанно...

— Ну, разумеется. Ты бы предпочла вернуться в княжеские времена. Никаких подковерных интриг, только честная вендетта.

— Да, предпочла бы, — она тут же принимает воинственный вид. — Но это не означает, что я не буду исполнять свой долг. Как бы я не относилась ко всему этому безумию, что творится в последнее время, я обязана принимать в нем участие, — она надменно передергивает плечами, и в выражении лица мелькает тень высокомерия. — И, должна заметить, что в отличие от тебя, с вендеттой я знакома не по учебникам истории.

Петербург усмехается беззлобно, ничуть не обиженный. Она никогда не устанет напоминать ему о том, что он младше. Что он — не более, чем прихоть, игрушка, порождение человеческой фантазии, искусственное и ненастоящее.

Он и в самом деле порой чувствует себя именно так. Особенно когда наблюдает за толпами культурно любопытствующих, шляющихся по дворцам и соборам. Как будто он и правда был создан только для того, чтобы им любовались и забавлялись.

— Вечер добрый, братья-славяне! — к ним подлетает веселый краснощекий Минск и тут же, по-белорусски скоро, начинает тараторить о каком-то пустяке.

Петербург принимает отстранённый вид. Это бесцеремонное, на его взгляд, вторжение его раздражает. Он вообще не слишком жалует столицы бывших республик, они его — тоже. Но Москва совершенно спокойна и благодушна, так что кажется, будто эта болтовня ей вовсе не в тягость.

Оркестр начинает вальс. Петербург мягко отстраняет белорусского соседа и протягивает Москве руку.

— Прошу прощения, но, кажется, это последний танец в уходящем году.

— Что ж, раз так, то пойдёмте, — она одаривает его чуть лукавой улыбкой, мягко, как бы извиняясь, пожимает плечами в сторону Минска, и позволяет увести себя в центр залы, где уже кружатся пары танцующих.

Она движется легко и плавно, будто делает это с рождения, хотя Петербург помнит, как учил её замысловатым фигурам европейских танцев. Она капризничала, как девчонка, обижалась на каждую колкость и отдавила ему все ноги. Впрочем, его трудно было назвать терпеливым учителем или галантным кавалером — все ещё обиженный на Златоглавую за узурпацию своего воображаемого трона, он искал малейшую возможность, чтобы уязвить гордую Москву хотя бы и в такой мелочи.

«О, ты был просто невыносим!» — вспоминает она спустя почти сто лет. — «Я думала, что убью тебя, если ты хоть ещё раз скажешь, что предпочел бы учить танцам медведя».

Теперь, разумеется, ей смешно, но Петербург не может забыть слёзы, стоявшие в её глазах, когда она озлобленно язвила в ответ на его ехидные замечания. Стыдно ему стало гораздо позже, тогда он чувствовал лишь мрачное удовлетворение. Слишком долгое время они провели за этой маленькой междоусобицей, чтобы испытывать друг к другу что-нибудь, кроме взаимной ненависти. Пусть даже совершенно детской, но оттого ещё более искренней и пылкой.

Иногда казалось даже, что этот огонь будет полыхать между ними вечно, но все изменилось, когда пришла война. Не первая на их долгой памяти (войн было столько, что не сосчитать), но они оба сгорели в её пожарище вместе со своими глупыми обидами. С тех пор прошло полвека — не так уж много по меркам камня, но, все же, достаточно, чтобы восстановить дома, разбитые бомбежками, отреставрировать дворцы и храмы, отпустить нечеловеческие страдания тех страшных дней в прошлое, но Петербургу все ещё кажется, что он остался лежать под пеплом блокадного Ленинграда.

Москва не такая. Она — феникс в христианском оперении. Она сгорит дотла и воспрянет снова. Она никогда не опустит голову.

Может быть, это и есть та причина, по которой Петербург перестал насмешничать над ней. Эта неуёмная жажда жизни, доходящая до упрямства — искренняя, свободная, неистребимая — то, чего он не чувствует в себе(ведь он по-прежнему всего лишь одинокая, брошенная хозяином игрушка — игрушки не любят, не стремятся; они стоят на витрине, красиво упакованные, улыбаясь во весь рот, и даже щеки им не сведёт судорогой).

Музыка замирает за полминуты до полуночи. Миллионы стрелок с невидимых циферблатов отсчитывают секунды, и каждый из бывших в зале это чувствует, даже несмотря на то, что здесь нет времени.

Бессонными июньскими ночами Петербург любит рассуждать о парадоксах бытия, но сейчас Москва слишком близко, чтобы вспоминать о чем-то трансцендентном. Её пульс быстро бьется сквозь тонкую ткань перчатки, пальцы крепче сжимают его плечо, словно в просьбе — и это столь редкая уступка, что Петербург замирает, боясь спугнуть её признание, и только чуть-чуть сильнее прижимает к себе.

Её взгляд выражает слишком много сразу, а его спокоен, как водная гладь Финского залива, обволакивающая мягко, но мгновенно. Два взгляда — никто бы не заметил, все заняты фейерверками — но за это столетие они научились понимать друг друга без слов, и история в мыле несётся по их соединившимся воспоминаниям, пока бьет двенадцать.

Петербург, как и в прошлые года, загадывает одно: чтобы их вечность никогда не заканчивалась. И до смешного сильно хочет надеяться, что Москва мечтает о том же.