Первая улыбка растущей луны (гет)

Верона нежилась в подушках и любовалась таинственной улыбкой луны, особенно яркой на беззвёздном небосклоне. Она ещё не ложилась, в последнее время ей хватало ничтожно малого количества сна, чтобы чувствовать себя бодро. Да и как можно спать, когда ночь столь прекрасна? Сколько тайн она скрывает? Сколько откровений и признаний, запретных взглядов и касаний? Верона томно вздохнула и улыбнулась. Она вновь окунулась в воспоминания. Воспоминания об одном человеке. О её Владе.

Простыни ещё хранили его запах, на коже ещё были свежи ощущения его рук, а уши ещё воспроизводили его шёпот... Верона тосковала по нему каждой клеточкой, хотя он только недавно покинул её, она никогда не думала, что можно так любить, никогда не жаждала быть такой желанной. Он ворвался в её жизнь змеем-искусителем, открыв непостижимые соблазны, научив поддаваться им, жить здесь и сейчас. Верона впервые чувствовала себя живой и способной абсолютно на всё. В одночасье все краски мира сошлись на нём. Теперь её не манили пикники, светские приёмы и балы, если Влад не появлялся беззвучной тенью в толпе, отныне она оставалась равнодушной, когда мать или подруги заводили разговоры о каком-нибудь завидном состоятельном холостяке, она предпочитала прогулки в одиночестве и в преобладающем большинстве после заката.

Но сегодня они встретились не в дальней беседке. Влад появился в комнате Вероны, когда она как раз собиралась на вечерний променад. Она мгновенно поняла, что это произойдёт сегодня. Поняла по его глазам, сияющим в темноте, тяжёлому дыханию. И вместо того, чтобы возмутиться наглому вторжению на невинную территорию, она сама спустила на пол одежду. В эту ночь Верона познала всю силу страсти, на которую способен вечно соблюдающий рамки приличия Влад, она и не догадывалась, каких усилий ему стоило себя сдерживать. Её совершенно не заботила вероятность быть пойманной на месте нравственного преступления служанкой или, не приведи Господь, матерью.

Какой-то частью Верона даже хотела, чтобы мать их увидела, возможно, тогда она перестала бы искать ей жениха побогаче, невзирая на занятое сердце, и приняла, наконец, любимого дочери "без роду и племени". Но Вероне было на это плевать, она любила Влада всем сердцем и уверенно отстаивала своё право на счастье, не боясь вызвать очередной скандал или нервный срыв матери. В последнее время срывы зачастили, и Верона перестала верить в их реальность. Она жутко устала от почти ежедневных "концертов", заканчивающихся всегда одинаково.

— Пока ты живёшь в моём доме и ешь мой хлеб, будешь делать то, что я тебе говорю. Пока я жива, этого безродный и пальцем к тебе не притронется.

"Ну и когда ждать твоей кончины, мадре⁽¹⁾?" — думала Верона в то время, как Влад осыпал её грудь поцелуями.

Сейчас, лёжа в одиночестве, она вновь с упоением вспоминала моменты их соития и злорадно представляла лицо матери, когда та об этом узнает. А она узнает, ведь это первое, о чём она подумает, когда служанка сообщит о побеге Вероны.

Девушка томно вздохнула и шире улыбнулась луне. В её свете Влад обещал всё устроить, Вероне нужно было только подготовить самые необходимые вещи и ждать. И она непременно собиралась это сделать, но пока ей хотелось чуть продлить момент абсолютного счастья.

Этот момент растянулся до рассвета, когда первые солнечные лучи стёрли его, подобно половой тряпке, с которой каждое утро в комнату Вероны являлась рабыня Дебора.

— Доброе утро, сеньорита! — задорно воскликнула Аллегра, вечно всем довольная личная служанка, распахивая резные двери и вторгаясь в мысленный Эдем. — О, вы сегодня солнышко встречаете? Как чудесно!

Услышав упоминание солнца, неизменно ассоциирующееся с отсутствием Влада, Верона натянула на голову одеяло.

— Нет-нет, — возразила Аллегра, привыкшая к порой капризному поведению своей молодой госпожи, и легонько стянула одеяло. — Донна Лукреция велела немедленно вас поднимать, чтобы успеть к утренней мессе. Экипаж уже заложен.

Верона еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. Она перестала верить в воздаяние каждому по грехам его, когда застала отца, зажимающего замужнюю соседку, такую же рьяную прихожанку, в библиотеке, а потом спокойно читающего молитву перед семейным ужином. Верона искренне считала массовое паломничество города на церковную службу балом лицемерия. Ведь отец и соседка были не единственными, кто погряз в грехах. Алчность, похоть, гордыня окутали жителей, которые пытались скрыть истинные сущности за масками благочестия на скамье в храме. Верона прекрасно знала, что сверстницы давно отдали невинность, поколение родителей слепо гналось за славой и влиянием, а старики чахли над сундуками с ворованным. Но в церкви священник всем отпускал грехи. Смешно!

И Влад смеялся вместе с ней. Губы дрогнули в намёке на улыбку, но Верона вовремя одёрнула себя и быстро соскочила с кровати, чтобы не вызывать подозрений и брюзжания матери. Она даже облачилась в материну любимую гамурру⁽²⁾ тёмно-красного оттенка, который "выделял её редкостную красоту на фоне блёклых соседских клуш" и который не выносила сама Верона.

— Поторопись, Верона, — подгоняла донна Лукреция из кареты. — Перед мессой нам нужно лично поприветствовать Его Преосвященство.

— Неужели сам епископ Козенца-Кьети почтит нас своей проповедью? — притворно округлила глаза Верона, расправляя на сиденье платье. — Я так заскучала без них.

— Епископ крайне занятой человек, он приезжает всего трижды в месяц.

— Какой кошмар! — наигранно ужаснулась Верона.

— Прекрати паясничать! Ходят слухи, что его сделают архиепископом, значит, забот у него прибавится и он будет приезжать ещё реже. Тем более сегодня с ним прибыл племянник.

Поворот разговора не понравился Вероне прежде всего наличием некоего племянника, что грозило сводничеством и нарушением покоя с самого утра. Она мгновенно напряглась.

— Я разузнала, он — наследник графа Гвасталлы, и ходят слухи, что он намеревается в ближайшем времени вступить в брак. Наверняка потому и явился в наш город, он в поиске. — Донна Лукреция заговорщически вздёрнула брови. — Это наш единственный шанс показать тебя во всей красе.

— Занимательное же у вас стремление для прихода в храм Божий, ла мамма⁽³⁾. Такое... богоугодное.

— Дерзить смеешь? И где нахваталась этой погани? Верно, от проходимца этого. Тебе впору в ноги мне кланяться, что судьбу твою устраиваю, а ты только зубы скалишь.

Возмущения баронессы сопровождались яростными взмахами рук, от которых дону Дезидерио, сидящему рядом, приходилось уворачиваться.

— Можно хоть один день провести без ваших склок? — со смесью раздражения и усталости спросил он.

— Между прочим, это ваша обязанность — искать мужа для дочери. А вас, по всей видимости, ничуть не волнует тот факт, что она на выданье уже два года и что её неоднократно видели в обществе того самозванца без роду и племени, о чём не преминули лично мне сообщить, да ещё с такой мерзкой ухмылкой. Откройте глаза, она в шаге от позора всего рода!

— Наш род позорите вы обе, когда заводите одну и ту же шарманку. Думаете, слуги не шепчутся и не разносят по соседям? У стен есть уши.

— Да, папа́. У стен ещё есть глаза, — заявила Верона, пристально глядя на отца, отчего щёки того внезапно порозовели, и он спешно отодвинул занавеску на окне кареты, чтобы проверить их местоположение.

— Всё, подъезжаем. Ведите себя прилично. Верона, не груби матери, а вы — не давите на епископа, иначе и рассматривать не пожелает Верону в качестве кандидатуры.

У церкви собрался весь город, месса епископа была востребована всеми слоями общества. Разумеется, первыми входили самые богатые и влиятельные, предоставляя менее обеспеченным людям в лучшем случае место у дверей. Вот и на этот раз, едва заметив внутри церкви белую, расшитую золотом казулу⁽⁴⁾ и под стать ей бархатную митру⁽⁵⁾, разодетая толпа устремилась в церковь. Донна Лукреция, твёрдо держа под руку Верону, быстро и ловко обогнула всех и первой переступила порог. Епископ с лёгкой улыбкой на устах встречал прихожан у алтаря, вместе с ним смиренно ждали приходские служители. От Вероны и, конечно, её матери не укрылась новая молодая особа, облачённая, как ни странно, в ризу⁽⁶⁾. Верона еле сдержала смех.

— Боюсь, вы зря старались, ла мамма. Жених явно не заинтересован в женщинах.

Баронесса злобно сверкнула глазами в сторону дочери, но у той внезапно стало такое хорошее настроение, что она предпочла не вступать в склоку. И даже решила прочитать целую одну молитву.

Месса проходила привычно скучно, Верона изучала витражи и считала количество стекольных кусочков, моля солнце сесть быстрее. Однако в какой-то момент она начала ощущать на себе чужой взгляд. Осторожно повернувшись, она сразу нашла его обладателя. Молодой священник и не пытался скрываться. Напротив, встретившись с её небесно-голубыми глазами, он продолжил смотреть, ещё и улыбнулся краешком губ. Верона поёжилась, раньше она не становилась объектом повышенного, весьма недвусмысленного внимания со стороны человека Церкви. Весь остаток службы её не покидало липкое чувство прожигания, которое хотелось немедленно стереть, отскрести, отмыть. Ей было так неприятно, что ближе к концу становилось тяжелее дышать. Верона не помнила, как прошло таинство пресуществления⁽⁷⁾ и как настала её очередь для причастия, а когда епископ клал хлеб ей на язык, она готова была поклясться, что молодой священник, стоявший в двух шагах от неё и по-прежнему пожиравший её глазами, нервно сглотнул. Едва епископ объявил о завершении мессы, девушка в числе первых вынеслась из церкви.

Она жадно хватала воздух в тени дуба, когда рядом объявилась мать.

— Ты совсем ополоумела? Зачем так скоро убежала? Что за неуважение к епископу?

— Мне... стало дурно, — только и смогла вымолвить Верона.

— Дурно? С утра? — с подозрением прищурилась донна Лукреция. — Ты ничего не хочешь мне поведать? Пока вкрай не опозорила семью.

— Нет, ла мамма, я не жду ребёнка. Спасибо за доверие, — едко усмехнулась Верона и проследовала обратно к церкви.

Когда она и идущая следом мать вернулись, то обнаружили, что отец ведёт довольно дружелюбный разговор с епископом. Если же мать оживилась и, подталкивая дочь, устремилась прямо к ним, то Верона противилась всей своей сущностью. Ведь по правую руку от епископа стоял тот священник.

— А вот и ваши дамы, — добродушно заметил епископ и обратился к женщинам. — Дон Дезидерио уже решил было, что вы его покинули.

— Совершенно напрасно, — сказала донна Лукреция. — Мы не могли уехать, лично не выразив своё уважение и благодарность за мессу.

Епископ с улыбкой кивнул.

— Донна Лукреция, сеньорита Верона, позвольте представить вам моего племянника Алоизия Гонзагу.

Не поймай Верона пристального внимания с его стороны, она позлорадствовала бы над несбывшимися ожиданиями матери. Однако что-то внутри било тревогу.

— Рада знакомству, — не показывая привычно при посторонних истинных эмоций, ответила баронесса. — Вы тоже решили посвятить себя Богу?

Верона отлично знала, что мать хотела бы услышать опровержение, хотя и тщательно скрыла надежду в голосе. Для неё самой ответ был неважен, ведь она понимала, что сан священника нисколько не препятствовал порочным стремлениям.

— Как видите. — Низкий тембр, дразня, вкрался в уши. Мурашки пробежали по коже Вероны, новый знакомец мгновенно предстал хищником-соблазнителем, хитросплетениями завлекающим жертву в ловушку.

— Алоизий ещё не рукоположён, — пояснил епископ. — Только окончил семинарию, и я сразу взял его под крыло. Хотя он был весьма не против отправиться служить подальше от родного дома.

— Так вы будете служить в нашей церкви? — сорвалось у Вероны прежде, чем она осознала, что это было ошибкой. Не следовало выражать к Алоизию Гонзаге никакого интереса.

— Точно, — его губы растянулись в мираже улыбки, за которой таилось отнюдь не дружелюбие, а нечто противоположное, опасное. Верона нутром это чувствовала. — Придёте ко мне на службу?

С одной стороны, обычный безобидный вопрос. Но взгляд, его сопровождавший, уверял, что он адресовался непосредственно Вероне и вовсе не служба имелась в виду.

— Я хожу лишь на праздничные мессы.

— Конечно, мы обязательно придём.

Ответы Вероны и Лукреции прозвучали одновременно и смешались. Гонзага откровенно усмехнулся.

— Буду всенепременно ждать.

Ощущение чего-то приклеившегося склизкого не покидало вплоть до дома. По возвращении Верона немедленно распорядилась приготовить ванну и под негодующие восклицания матери погрузилась в воду.

— Не вздумай там отмачиваться до полудня. Мы приглашены на обед к Сентанни, он состоится вне дома. Так что не мочи волосы, не хватало ещё, чтобы тебя продуло.

Насладиться тишиной и покоем и отвлечься от утренних событий мыслями о любимом Владе получилось недолго. Аллегра без конца жужжала под ухом, поторапливая и предлагая варианты платьев для выезда. Вероне было всё равно, ведь за окном по-прежнему светило солнце, которое обещало задержаться до самого вечера. Аллегра выбрала для неё синюю гамурру со вставкой белой ткани по всей длине, перешнурованной от груди до талии, с сильно расширенными к кистям рукавами, разрезанными у локтя и скреплёнными узорной вышивкой, которая также шла по гамурре по краю синей ткани. Наряд без излишеств и в то же время утончённый, выгодно подчёркивающий достоинства Вероны. Чёрные волосы служанка собрала в идеальную причёску, из которой не выбивалось ни волоска. Верона больше любила распущенные, но общество не спрашивало её мнения, и она повиновалась. Пока что.

Размах обеда Сентанни оказался колоссальным, казалось, к ним съехалось всё графство. На обширной территории имения выстроились шатры со столами, заполненными разнообразными яствами, оркестр живой музыки степенно ожидал объявления хозяевами начала, гондольеры томились под солнцем, чтобы позабавить аристократию, когда та набьёт животы. Повсюду была подготовлена масса развлечений, обед обещал затянуться и плавно перейти в ужин. Верона планировала как можно скорее расправиться с едой, спрятаться в какой-нибудь тихой беседке и почитать "Божественную комедию" Данте, которую прихватила с собой втайне от матери.

Однако если с первой частью проблем не возникало, то вторая мучительно медленно стала рассыпаться прахом, когда среди гостей Сентанни Верона увидела Алоизия Гонзагу. Его чёрная сутана выделялась на фоне светлых нарядов и яркой природы, он очевидно притягивал внимание одним присутствием, вызывая в разных группах перешёптывания, любопытные взгляды. Особенно девичьи, ведь, как бы Верона ни хотела это признавать, Гонзага обладал привлекательной внешностью.

— Как жаль, что он священник! — с искренним сожалением вздохнула Джустина Сентанни, дочь хозяев обеденного действа, стоявшая рядом с Вероной. — Он так хорош собой и был бы чрезвычайно богат.

— Он и так богат. Гонзага правят графством.

— Это совсем не значит, что деньги семьи достанутся ему. Он стал человеком Бога, а когда будет рукоположён, доступ к наследству окажется навсегда закрыт.

— Разве это не глупо? Иметь больше, чем всё графство, и добровольно отказаться от этого?

— Не все мыслят так корыстно, как ты, Верона, — обиженно фыркнула Джустина и, вздёрнув носик, удалилась прочь.

Верона глубоко вздохнула, закатив глаза. Она в очередной раз преисполнилась огромным желанием покинуть поверхностное общество и начала обдумывать список вещей, необходимых после побега с Владом.

За приёмом пищи девушка вновь почувствовала на коже липкое жжение. Она рьяно пыталась сосредоточиться на еде или хотя бы сделать правдоподобный вид, лишь бы не поднимать глаза и не удостоверяться в повторении "церковной" истории. Однако Гонзага не оставил ни шанса. Он буравил её взглядом с противоположного конца стола, при этом умудряясь поддерживать разговор с близсидящими гостями. Потому, как только с обедом было покончено и были объявлены развлечения, Верона стремительно растворилась в толпе.

От затеи уединиться в беседке она отказалась, посчитав, что там она будет как на ладони. Девушка устроилась прямо на траве под кроной одного из самых густых деревьев. Оно росло вдали от основного действа, отчего музыка и смех не сильно тревожили. Прикинув примерное время для удаления с "праздника жизни", Верона в его ожидании погрузилась в чтение. Оно настолько увлекло, что она не услышала приближающихся шагов.

— С таким лицом и нарядом вы не могли так просто исчезнуть, — прошелестел над головой знакомый низкий голос. Невольно Верона вздрогнула. Но она быстро взяла себя в руки и, не поднимая головы, невозмутимо перевернула страницу.

— Очень жаль. Эти пустые увеселения мне наскучили. Как вы здесь нашли меня?

— Тот, кто ищет, всегда найдёт.

— И зачем же вы искали?

— Сообщить, что намерен просить вашей руки у вашего отца.

Верона замерла, а спустя мгновение подняла на Гонзагу взгляд выплёскивающейся ярости, сдерживаемой лишь нитями приличия.

— Вы видите меня второй раз в жизни.

— Браки заключаются родителями без встреч жениха и невесты. Так что нам повезло.

— Разве это не ставит под сомнение ваш выбор?

— Я Гонзага, никто не станет оспаривать мой выбор.

— Почему я?

— Вы очаровали меня своей холодностью, клубком необузданного норова, который любопытно распутать. И давайте начистоту, Верона, вы смертельно красивы.

— Иначе говоря, вы хотите залезть мне под платье.

— Я хочу залезть вам в душу. И уже потом под платье.

— Интересно, — протянула Верона, просчитывая наиболее безопасные варианты отступления. — Интересно слышать такое из уст священника.

— Я не рукоположён. И не буду. Риза — это прикрытие от навязывания родителями пока не нужной ответственности.

— И епископ одобряет?

— Он не в курсе.

— А не боитесь, что кто-то узнает о вашем коварном плане?

— Только если вы расскажете, но уверен, вы это не сделаете.

— Отчего же?

— Не гоже жене роптать на мужа.

— Так уверены, что я стану вашей женой? — усмехнулась Верона.

— Никто мне не отказывает. — Его тёмные глаза поблёскивали в очевидном предвкушении. Теперь Верона была убеждена: Алоизий Гонзага — игрок, охотник, а она внезапно стала его трофеем.

— А потянете мои холодность и норов?

— Не терпится это выяснить. — Он позволил себе скромную улыбку, но Верона увидела в ней хищный оскал.

Мужчина сделал к ней осторожный шаг, не встретив протеста, шагнул ещё и опустился рядом. Гордость не позволила Вероне показать неприятие, ведь оно могло считаться как страх. А Верона не боялась. Никого и ничего.

— Как вам Данте? — поинтересовался Гонзага.

— Занимательно.

— Какая часть пришлась по душе больше?

— Безусловно, "Ад".

— Нравится наблюдать за страданиями других? — Задорный огонёк зажёгся в тёмных глазах.

— Нравится, когда все получают по заслугам.

— И какой же круг рая заслужили вы?

— Рая? Ха-ха! В графстве по пальцам одной руки можно пересчитать тех, кто заслужил рай.

Алоизий некоторое время молча и пристально изучал Верону, её неуютное ощущение достигло пика, захотелось тряхнуть плечом, отодвинуться, встать и уйти. Но она не желала, чтобы Гонзага решил будто вызывает в ней хоть какие-то эмоции, потому просто вернулась к чтению.

— Да, Верона, — наконец протянул он, — распутывать вас будет очень увлекательно.

Его тон не предвещал даже примерно ничего хорошего. Верона ещё больше возжелала побега с Владом. Лишь бы он не опоздал.

— Позвольте поинтересоваться, а кто... — начал было Гонзага.

— Сеньорита Верона? — К паре подошёл щуплый юноша в одежде слуги. У Вероны была отличная память на лица, и этого молодого человека она видела впервые. Одинокая бабочка в животе всколыхнулась, отправляя в голову мысль о Владе.

— Да, слушаю.

— Ваша матушка просила передать, чтобы вы были осторожны. В окрестностях водятся лисы, если они покусают, то уже к луне вы падёте с лихорадкой. Будьте внимательны, она переживает.

"Матушка", "лисы", "луна" — ключевые слова, которые услышала Верона. Влад едко называл донну Лукрецию матушкой, а она его — приблудным лисом. Мальчишку, несомненно, прислал Влад. А луна — это указание времени. Это случится сегодня. Сегодня, как взойдёт луна, Верона станет свободна и счастлива. Больших усилий ей стоило не дать губам расплыться в улыбке.

— Благодарю. Я буду осторожна.

Поклонившись, мальчишка ушёл, а Верона, закрыв книгу, поднялась.

— Куда же вы? — спросил Гонзага. — Мы только начали обсуждать бессмертное творение Данте.

— Раз оно бессмертно, значит, есть ещё вечность для его обсуждения. Всего доброго.

Верона шла медленно, степенно, тщательно контролируя шаг, чтобы не сорваться на бег. Душа пела и парила, хотелось кружиться в танце и смеяться. Она даже не обращала внимания на прожигающий взгляд, который провожал её вплоть до палаццо⁽⁸⁾. Она не нашла родителей, но была уверена, что они в центре событий, потому без зазрения совести взяла экипаж и приказала отвезти её домой.

Несмотря на отсутствие хозяев, слуги без конца мельтешили по дому, так что Верона попала на глаза всем. А Аллегра, до смерти преданная старшей хозяйке, увязалась следом, пытаясь выведать причину раннего возвращения да ещё без родителей.

Порой она страшно раздражала, ведь ей нельзя было доверить ни один секрет и она ни за что бы не прикрыла Верону перед донной Лукрецией. Вот и сейчас Аллегра, по всей видимости, поставила себе цель не упускать из вида молодую госпожу, потому что постоянно находила якобы рабочий повод оказаться рядом. Верона никак не могла начать сборы. Аллегра наконец отстала, только когда домой вернулись дон Дезидерио и донна Лукреция. А это произошло уже в сумерках.

Мать, не переодеваясь, прямиком поднялась на второй этаж и, не потрудившись постучать, влетела в комнату Вероны.

— Почему ты не сказала, что имела разговор с виконтом Гонзагой?

— Не знала, что мне нужно вести список тех, с кем я имела разговор. Что ж, хорошо, — Верона демонстративно пренебрежительно принялась загибать пальцы, — ещё я разговаривала с Джустиной Сентанни, в очередной раз восторгавшейся мужчинами. Рядом со мной сидел барон Агостино Конти, он высказал крайнее удовлетворение сабайоном⁽⁹⁾, так что с ним мы говорили о поданных блюдах. Также интересовалась вашим здоровьем...

— Замолчи немедленно! — с криком топнула ногой донна Лукреция, вызвав у дочери презрительную ухмылку. — Виконт сообщил о вашем разговоре один на один твоему отцу и попросил твоей руки. Я не понимаю, как он может просить о таком, он же священник.

— Думаю, этот вопрос стоило задать ему.

Верона села у окна и невозмутимо начала расчёсывать свои прекрасные чёрные волосы, не глядя на мать.

— Какая же ядовитая девчонка! И в кого уродилась-то такая?

— Действительно, — рассмеялась Верона.

— Отвечай живо: ты ответила согласием на предложение?

— Он не делал мне предложение, ла мамма. Он оповестил, что сделает его отцу, тем самым указав на отсутствие интереса к моему мнению на этот счёт. Что ожидаемо, ведь женщины — всего лишь товар. Верно? — Верона поднялась и стала медленно надвигаться на мать. — Сколько бы умной и хитрой женщина ни была, сколько бы ни боролась за свою волю, всегда найдётся тот, кто будет решать за неё. И чем богаче она, тем менее свободна, ведь рядом всегда будут те, кто захочет стать ещё богаче через неё.

Верона намеренно надавила на больное. На то, что до сих пор спустя годы страшной резью отзывалось в душе донны Лукреции: когда-то её любимый отец, дедушка Вероны, с которым Лукреция была близка с самого рождения, возжелав больше влияния в графстве, против воли отдал её замуж за барона Кавалларо. Его не волновало, что тот сильно её старше, главное, что он был богаче. Для Лукреции это стало ударом, в новом доме имя дедушки не упоминалось. Верона случайно узнала эту историю, когда дон Дезидерио был вусмерть пьян.

Колкие слова дочери поначалу ошарашили и лишили дара речи, но донна Лукреция быстро собралась — в этом они тоже были похожи.

— Твой отец ещё не дал ответа. Не будь Алоизий Гонзага священником, это была бы выгодная партия. Но его поступок, когда станет всем известным, бросит тень в том числе и на тебя, на всю нашу семью. Этого нельзя допустить. Нам придётся отказать.

— Нам не придётся отказать. — Голос дона Дезидерио разорвал кокон женского напряжения, накрыв куполом нового, более тревожного. Недоумевающие взгляды жены и дочери вмиг устремились на него. — Я намерен дать согласие на брак Вероны с Гонзагой.

— Но как же? — всполошилась донна Лукреция. — Он — человек Бога. Что подумают люди, узнав, что наследница Кавалларо станет его женой? Что она сотворила нечто дурное, и он по доброте и чистоте душевной взял её под крыло. Или что он сам сотворил с ней дурное и таким образом пытается очиститься. В любом случае наше имя будет запятнано.

— Назови мне имя человека, чьё имя в нынешнее время не запятнано. Все грешны, в том числе король. Но достоинство измеряется богатством, чем его больше, тем тише звучат пересуды. Никто не посмеет дерзить будущей графине Гвасталлы, а что говорят за спинами, неважно.

— Как это не важно? За спинами и создаются заговоры, рушится влияние, за спинами свергается власть.

— Ты слишком много читаешь Гвиччардини⁽¹⁰⁾. — Дон Дезидерио снисходительно похлопал жену по плечу и направился к выходу, уже у двери добавив: — Я бы на твоём месте сосредоточился на Вазари⁽¹¹⁾, он куда лучше сбережёт твои нервы.

Как только он вышел, донна Лукреция накинулась на Верону.

— И ты ничего не скажешь? Не будешь возмущаться? Не устроишь истерику?

— Отнюдь не я в доме мастер по истерикам. Да и какой смысл? Будто это что-то изменит.

— Не узнаю тебя. Ты же с пеной у рта уверяла, что любишь того проходимца, а теперь вот так соглашаешься на брак со священником? Ты же не будешь с ним счастлива.

От безысходности в голосе матери Вероне стало одновременно горько и смешно. Это пробило её тщательно хранимые невозмутимость и хладнокровие.

— Можно подумать, тебя когда-то волновало моё счастье, — вспыхнула она. — Не будь у Гонзаги сана, ты бы первая побежала трезвонить людям новость о помолвке. Я прямо сказала, чьей женой хочу быть, но вы с отцом не дали Владу и шанса просить моей руки. Так что будь честна хотя бы с собой: тебе важно лишь имя. А теперь я хотела бы лечь спать, сегодняшний день меня утомил. Аллегру не присылай, надоела мне твоя моя служанка.

Верона не позволила матери вставить ни слова, открыв нараспашку дверь, и уязвлённая донна Лукреция с подрагивающими губами переступила порог.

— И да, кстати, — крикнула ей вслед Верона, окончательно сжигая все мосты, — виконт Гонзага будет крайне разочарован первой брачной ночью!

Она звонко и громко рассмеялась от выражения лица матери, в котором смешались изумление, гнев, отчаяние, и с чувством захлопнула дверь.

Её охватила безудержная эйфория, внезапно всё перестало иметь смысл, все страхи и рамки стёрлись, оставив стучать в голове лишь одну-единственную мысль. Верона бросилась к шкафу, покидала в узел первые попавшиеся платья и распахнула настежь окно. Ветер ударил окрыляющей прохладой, только в это мгновение девушка поняла, что задыхалась. Задыхалась в четырёх стенах, возведённых титулом от рождения. Она жадно глотала воздух, не замечая слёз, медленно разрезающих скулы, и, не отрывая глаз от луны, молила её поторопить возлюбленного Влада.

Молитвы были услышаны. Ещё слёзы не успели высохнуть на мраморных щеках, как одним бесшумным движением мужчина перемахнул на балкон. Верона тут же припала к его груди, вдыхая дурманящий аромат дамасской розы, густой туманной мирры и умиротворяющего мокрого мха.

— Ты здесь. Ты пришёл, — в упоении шептала она, оглаживая пальцами бархат тёмно-синего кафтана, сливавшегося с сумраком.

— Луна моей жизни, я не мог не прийти. — Кожа Влада была привычно холодна, но Верона ощущала пламя его страсти, которое перекинулось и на неё.

Он крепко прижимал её к себе, порывисто бороздя руками спину, волосы, плечи. Казалось, ему мало простых объятий, будто он хотел слиться с ней, стать одним целым — и Верона разделяла его стремление. Она пылко отвечала на поцелуи, въерошивая пальцами его идеально собранные в хвост волосы. Такой небрежный, Влад виделся ей ещё привлекательнее. Когда он резко прижал её к стене и чуть прикусил нежную кожу шеи, Верона ощутила недавно познанное томление внизу живота. У неё не было ни сил, ни желания останавливать Влада. Ею руководила только дикая необузданная страсть, она готова была вновь отдать ему всю себя... Но внезапно Влад отстранился, отступил вплотную к краю балкона, утягивая Верону за руку.

— Ты доверяешь мне? — вкрадчиво спросил он.

— Полностью, — не мешкая ни мгновения, заверила девушка.

Влад тягуче улыбнулся, ловко подкинув узел, крепко обхватил талию Вероны и спрыгнул вниз. Она не почувствовала приземления, более того — вдруг перестала видеть. Сколько бы она ни пыталась моргать, ответом всё так же служила тьма, и только холод сильных рук на талии не давал тревоге разрастаться. Верона готова была поклясться, что летела: подушечками пальцев она легко касалась завихрений воздуха, ветер играл с её волосами, то и дело щекоча ими лицо, а платье шелестело в такт мелодии дуновения. "Наверное, так и ощущается рай", — думала она.

Земля появилась под ногами неожиданно, в этот же момент на глаза легли мужские ладони, а голос на ухо волнующе прошептал:

— Не открывай глаза.

От этого дыхание Вероны участилось, а когда Влад дёрнул шнуровку на гамурре, бабочки, вернувшие себе бразды правления во время "полёта", вновь воспламенились. Ткань скатилась на землю. Колкие мурашки побежали по телу, и Верона не могла понять, от чего: холода или предвкушения. Но Влад не торопился, он, к удивлению девушки, любовно надел на её ступни бархатные чопины⁽¹²⁾, а потом окутал в ласковый шёлк. Верона искренне не понимала его действий, но это не мешало наслаждаться его прикосновениями и трепетать.

— Теперь можешь открывать.

Верона повиновалась. Она обнаружила себя под большим деревом, ветви которого низко спускались прямо до плеч стоящего в двух шагах от неё Влада. Даже сквозь полумрак Верона смогла различить в его глазах очарованный блеск. То, как он любовался ею, притягивало, подобно тому, как тело стремилось к земле во время падения.

— Ты божественна, луна моя.

И тогда Верона обратила внимание на свой наряд. Невольно она ахнула: таких она никогда не видела. Платье было явно нездешнее, в Гвасталле ещё не носили элегантных платьев, состоящих из одного слоя. Здесь девушки надевали не особо вычурные камизы⁽¹³⁾ и поверх вышитые гамурры разнобразных оттенков, зажиточные могли дополнительно ещё позволить джорнеа⁽¹⁴⁾ — вот уж что украшалось от души. Но то, что было на Вероне, отличалось от всего. Это было нечто невесомое, сошедшее со страниц сказок, ткань мягко струилась, намеренно выделяя все женские изгибы. Бело-бежевые тона в верхней части плавно превращались от линии бёдер в зелёные, причём того самого оттенка, который так нравился Вероне. Рукава представляли собой неописуемое зрелище, обманчиво обрываясь у локтей, а на самом деле уходя в два длинных шлейфа, концы которых крепились к золотым браслетам на тонких запястьях. Но больше всего Верону поразил треугольный вырез, не просто открывающий шею, но бесстыдно оголяющий часть груди. Живот также выставлялся на обозрение, правда, обтягиваясь при этом прозрачной тканью с узорной вышивкой. Увидь Верону кто-нибудь в таком виде, непременно счёл бы, что она на постоянной основе занимается непристойными делами. Таких женщин водилось много, только никто, конечно, не признавался в знакомстве с ними, вид чуть ли не монашек на людях не обманывал, молва бежала далеко впереди них.

— Что это? — спросила Верона, заворожённо поигрывая браслетами и проводя пальцами по узору на почти нагом животе.

— Мой тебе подарок. На свадьбу.

Девушка резко вскинула голову. Влад по-прежнему улыбался, с этой солнечной улыбкой он отступил в сторону, и Вероне открылся вид на церковь. Она бросила на Влада взгляд, полный изумления и мольбы, чтобы он подтвердил её догадку.

— Сейчас? — больше губами, чем голосом спросила она.

Ответом послужил твёрдый кивок. Верона хотела было броситься возлюбленному на шею, но тяжёлые чопины не дали ногам поспеть за её порывом, и она едва не упала. Влад молниеносно оказался рядом.

— Но как? — поинтересовалась девушка, стараясь не потерять голову от счастья. — Сейчас же глубокая ночь, после захода солнца никакие обряды не проводятся, к тому же ни один священник не возьмётся венчать втайне от родителей.

— И всё же один нашёлся. И втайне, и ночью. Порой золото перебивает всякую мораль.

Влад легко подхватил Верону на руки и уверенно зашагал к дверям церкви. У алтаря спиной к ним уже ждал священник. Счастливая невеста не могла поверить, что ещё утром вся сжималась от невыносимого неприятия, а сейчас на том же месте могла вот-вот воспарить. Вот уж где пути Господни оказались неисповедимы.

Всю дорогу до алтаря Верона не отрывала влюблённого взгляда от Влада. Она взглянула на их купидона, лишь когда Влад опустил её рядом с собой. Улыбка тут же сменилась ужасом, её словно окатили ушатом ледяной воды. С Евангелием в руках перед ними стоял Алоизий Гонзага.

— Это что, шутка? — И следа не осталось от вкрадчивости в голосе священника. А его громкость, неуместная для церкви, наоборот, выдавала волнение. — Вздумала проверить меня, Верона?

— Позвольте, — вмешался Влад. — Отчего вы столь фривольно обращаетесь к моей невесте, святой отец?

— Вероятно, потому, — Гонзага гулко захлопнул Евангелие, — что она — моя невеста.

— Ложь! — воскликнула Верона и тут же повернулась к Владу. — Это ложь, любимый, я не давала согласие. Он и не просил меня, пошёл к отцу.

— И дон Дезидерио дал благословение. Так что Верона — моя невеста. А вас, уважаемый, ждёт кастрация за совращение благородной дамы, принадлежащей другому. И я лично позабочусь, что она была публичной.

— А что вы сделаете с Вероной? — удивительно ровным голосом спросил Влад. Его спокойствие всколыхнуло в Вероне надежду, что он знает, как выйти из сложившейся ситуации.

— Разумеется, мы опустим часть с побегом и несостоявшимся венчанием. Её достоинство останется для всех запятнанным лишь в ваших стремлениях. — Гонзага не скрывал самодовольства и наслаждения от вида испуганной Вероны и покорного Влада. — Вы прилюдно исповедаетесь и примете наказание.

— Что ж, ожидаемый исход, — усмехнулся Влад, сделав к священнику единственный короткий шаг, но тем не менее от которого остальные мгновенно ощутили опасное напряжение. — Я созна́юсь во всех своих грехах, святой отец, как только сознаетесь вы. Я расскажу, как влюбил в себя невинную Верону Кавалларо, когда вы расскажете о ваших встречах с Лучианой Рива, Алис Каттанео, Имелдой Манчини, Джиорджиной Серра, Кэприсией Моретти...

От перечисления имён Гонзага изменился в лице. Большая часть девушек была Вероне известна, они были представителями довольно влиятельных семей страны. Потому она с неподдельным колоссальным интересом продолжила слушать Влада, следя за реакцией Гонзаги.

— Я поведаю, как возлёг с ней на одно ложе, как трогал её там, где позволяется только мужу, как целовал так, что ни один муж и не представляет, как только вы поведаете о десятках нерождённых детей-результатов этих встреч, которых оказалось так много, что семья не смогла дальше закрывать глаза.

Невольно рот Вероны открылся в изумлении. А тем временем Влад продолжал, чем окончательно выбивал землю из-под ног самоуверенного Алоизия Гонзаги.

— Я в красках распишу, как уговорил Верону бежать, как подкупил священника и посмел переступить порог церкви ночью для совершения обряда, как только вы заявите людям, как вас из-за излишнего прелюбодеяния лишили наследства, титула и отослали прочь, как сердобольный дядюшка-епископ сжалился и добился включения вас в семинарию на последний год, как вы алчно вознамерились пренебречь этой помощью и посватались к дочери самого богатого барона в графстве, чтобы вернуть потерянное. Но знаете, святой отец, есть вещи, которые невозможно вернуть.

Верона переводила взгляд с одного мужчины на другого со сменой восхищения и злорадства и наоборот. Теперь она ясно понимала: Влад будет бороться за неё до конца, даже с самим Богом.

Она с едкой насмешкой наблюдала, как Гонзага с нескрываемым злобным недовольством вновь раскрыл Евангелие и встал по центру алтаря.

— Где ваши свидетели? — поинтересовался он на удивление строго.

— Бог — наш свидетель, — снисходительно ухмыльнулся Влад.

Священник презрительно фыркнул. Всем присутствующим было ясно, что обряд — лишь фарс, призванный успокоить совесть, вероятно, Вероны. Ни Владу, ни тем более Алоизию не было дела до правильности проведения венчания, без которой оно не признавалось бы действительным. Но сам его факт имел огромное значение для девушки.

— Полагаю, вторым назовёте Его же?

— Отнюдь. Вы тоже вполне подходите на эту роль.

Под тихое хихиканье Вероны Гонзага начал читать молитву. Он задал уже второй из традиционных вопросов: о готовности уважать и любить друг друга до конца своих дней, — когда в церкви неожиданно появился епископ.

— Что происходит? — растерянно спросил он, но чем ближе он подходил, чем больше всматривался, тем суровее становилось его лицо. — Вы с ума сошли? Святой обряд в нечестивое время! Святотатство! Алоизий, тебя же лишат сана. А вас двоих отправят под суд.

— Всего суд? А как же казнь без суда и следствия? — без всяких эмоций отметил Влад.

— Церковь служит религиозным законам империи и карает исключительно тех, кто сознательно идёт на преступление заповедей Всевышнего. У вас ещё есть возможность покаяться и замолить совершённый грех.

Епископ заговорил в привычной для священнослужителей манере: размеренной, вкрадчивой, рассчитанной на доверие. "Все они такие: снаружи — искренние и стремящиеся помочь, а внутри — хитрые и преследующие собственную цель", — подумала Верона. Алоизий Гонзага был живым свидетельством её правоты.

— И быть до конца жизни под пристальным вниманием церкви? Нет уж, проходили, — оставался непреклонным Влад.

— Побойтесь Бога! — Епископу тяжело давалось спокойствие, внутри всё трепетало при виде непоколебимости грешника, и что-то в последнем тревожило епископа, он отличался от обычных прихожан, будто веру ему нужно было обосновать. — Верона, подумай о родителях. Что с ними станет, когда откроется содеянное тобою?

— А вот и моё любимое: угрозы, — рассмеялся Влад, крепко сжимая руку возлюбленной, словно говоря, что не о чем волноваться. — При всём моём к вам неуважении, был бы признателен, если бы вы закрыли, наконец, свой рот и не мешали вашему племяннику закончить венчание. Мы крайне торопимся.

— Богохульник! — воскликнул епископ, окончательно теряя самообладание. — Не позволю! Не в этом храме Господнем! Только через мой труп!

— Ну раз вы так желаете. — Губы Влада исказились в хищной улыбке.

А через мгновение кожа треснула и начала сыпаться, обнажая новый слой мертвенно-сине-зелёного оттенка. На месте улыбки появился оскал ряда заострённых чёрных клыков, уши вытянулись до неестественных размеров, а ноздри широко расширились. За спиной выросли огромные крылья. Это не был больше человек, это был монстр. Из пасти вырвалось тонкое длительное шипение, мощные ноги согнулись, предваряя прыжок, расправленные крылья же снесли всё, что стояло на алтаре. Звон металлических подсвечников прокатился по храму, неприятно отозвавшись в ушах. Но это показалось мелочью в сравнении с беззвучном криком монстра-Влада. Верона ясно видела, что его пасть раскрыта, мышцы напряжены, но ничего не было слышно, однако этот "крик" стучал в голове, превращаясь в адскую боль.

Крепко зажав уши, девушка изумлённо наблюдала, как летучее существо одним ударом крыла отбросило епископа к каменной колонне, как тот бесчувственно рухнул на пол, который начал багроветь от крови, струящейся из-под седых волос.

Как зачарованная, Верона опустила руки и сделала шаг вперёд. Тут же в её ногу вцепился Гонзага, до безумия напуганный, спешно бормотавший молитвы, сжавшись у подножия алтаря. Не переставая молиться, он рьяно помотал головой и попытался утянуть её ногу на себя, призывая спрятаться. Но Верона не хотела прятаться. С презрением освободив ногу, она двинулась к Владу.

Да, это был Влад, её Влад, и ей было всё равно, кем он был. Она медленно приблизилась и тихо позвала его. Монстр резко обернулся. Верона не дрогнула ни на мгновение. Она сделала ещё шаг и заворожённо коснулась крыла. Она провожала взглядом движения пальцев, которые очерчивали контуры. Когда пальчики добрались до плеч, Верона уверенно расправила ладони и проскользила ими по массивным мышцам — такая близость будоражила. Внутренний пожар обуял всё её тело, новый Влад сводил её с ума. Ей было мало просто видеть его и касаться. Она хотела стать его частью. Верона прильнула к его на удивление горячей груди и подняла на Влада томный взгляд.

— Хочу быть как ты. Хочу тебя такого, — прошептала она.

Больше слов не понадобилось. Влад обеими руками обхватил талию Вероны и вновь принял человеческий облик. Только привычно карие глаза были неестественно голубыми, а из-за манящих губ проглядывали тонкие клыки.

— Вампир... Мой вампир, — восхищённо промолвила Верона, прежде чем эти клыки вонзились в её мраморную кожу.

Укус ощутился как поцелуй, дарующий долгожданную истому. Верона буквально чувствовала, как яд растекался по венам, и с истинным воодушевлением открывала ему двери. Она отчаянно сопротивлялась желанию разума уйти в забытье, чтобы не гореть заживо в адском пламени, она хотела прожить каждое мгновение, вкусить каждый перелом, выворачивающий её жизнь в наконец-то верное русло. Верона не понимала, от чего сердце столь бешено колотится в ушах: от агонии или эйфории. Она извивалась в любимых руках, которые держали так крепко, не позволяя даже длинным рукавам коснуться пола. Влад не издал ни звука, когда ногти Вероны в очередном приступе впились ему под кожу и оставили десять глубоких кровавых борозд. В её глазах потемнело, пальцы стало покалывать.

— Не дай мне... уйти... в бес...памятство, — едва ли различимо прохрипела Верона.

Но Влад её понял. Как понимал всегда и без слов. Он поцеловал её с жаром, способным перебить извергающийся вулкан, его ледяные руки скользили по платью, заменяя собой умиротворяющий бальзам. Верона полностью ушла в этот поцелуй, наслаждение постепенно обволокло боль, заставив её пульсировать в прочном коконе. Заметив это, девушка усилила напор, припечатав Влада спиной к алтарю, а он с готовностью подхватил её пыл. Чем дольше длилось их единение, тем быстрее остужалась агония. Когда та полностью рассеялась, Верона резко вдохнула ртом воздух и распахнула глаза.

Первое, что она увидела, была луна. Точнее, сияющий серп, рожки которого задорно подмигивали, встречая её новую. И Верона ощущала эту новизну каждой клеточкой, её губы медленно растянулись в победной улыбке.

— Добро пожаловать в мой мир, луна моей жизни, — поприветствовал счастливый Влад.

Верона только хотела ответить, как ноздри словно полоснули ножом, живот заныл, а в голове беспорядочно застучали сотни молоточков.

— Это голод. Нужно завершить обращение. — Влад ласково взял руку Вероны и повёл к епископу, который начал приходить в себя. — Ты должна выпить его до последней капли. Иначе умрёшь.

Верона одним уверенным рывком подняла епископа, от запаха его крови закружилась голова, а губы внутри столкнулись с незнакомым, но интригующим ощущением.

— Отче наш, сущий на небесах... — принялся бубнить епископ.

— С этим вы опоздали, преподобный, — оскалился Влад, глядя, как епископ закорчился в криках под клыками Вероны. — Впрочем, как и вы, виконт.

Влад в один прыжок оказался на другом конце церкви и захлопнул дверь прямо перед носом крадущегося к ней Алоизия Гонзаги.

— Куда же вы так спешите? — любезно поинтересовался первый. — Ведь мы с Вероной всё ещё не повенчаны. Ваш дядюшка же нам грубо помешал.

В этот момент позади Гонзаги раздались противные хрипы. Он зажмурился и жалко сжался.

— Прошу, — пролепетал он, чуть не плача, — не убивайте меня.

— О нет, — Влад шагнул вплотную и выдохнул священнику в лицо: — Ты всегда будешь помнить о сегодняшней ночи, и никто до конца дней твоих тебе не поверит. Луна моя, — привлёк он внимание увлёкшейся новоиспечённой вампирши, — когда закончишь, присоединяйся к нам. Святой отец очень хочет закончить обряд.

Гонзага никак не мог унять дрожь в голосе, когда задавал последний вопрос о детях. Влад откровенно рассмеялся в голос, но ответил утвердительно, как и Верона. Священник изо всех сил пытался при перевязывании ленточкой рук пары не прикоснуться к их коже, он отчаянно держал взгляд на собственных пальцах, лишь бы не замечать кровавые пятна на платье невесты. Его постоянно тянуло посмотреть за их спины, туда, где остывало обескровленное тело его дяди, но он упорно сопротивлялся этой тяге, чем только забавлял Влада и Верону.

— К-кольца? — спросил Гонзага, на что девушка яростно зашипела, думая, что этим он ставит в неловкое положение возлюбленного.

— Не злись, луна моя. — На ладони Влада появилось изумительной красоты кольцо с большим аметистом. — Под цвет твоих новых глаз.

Верона протянула кисть с невероятно длинными ногтями, которые, скорее, походили на когти, и Влад осторожно надел на безымянный палец кольцо. После этого оба воззрились на священника.

— Отныне вы м-муж и ж-жена как на зем-мле, так и н-на небе... М-можете поцеловать н-невесту.

На этот раз Влад целомудренно коснулся губами губ Вероны. Она начала было выражать протест, но он легко подхватил её на руки, вновь обернулся монстром, из-за чего Гонзага снова в ужасе сполз на пол. В два удара крыльями существо со смеющейся девой взмыло под свод церкви и вылетело прочь, разбив витражное окно. Алоизий Гонзага в эту ночь не покинул стен, он намертво вбивал в память абсолютно все молитвы для преодоления зла и защиты, которые только существовали, и заверял Господа, что посвятит всю свою жизнь Ему, если Он убережёт от новой встречи с новобрачными.

1) "Мать" на итальянском.

Вернуться к тексту

2) Свободно ниспадающее платье с узким лифом и длинной юбкой, в складку или сборку, с квадратным декольте спереди и треугольным сзади.

Вернуться к тексту

3) "Мама" на итальянском.

Вернуться к тексту

4) Литургическое облачение епископов и пресвитеров, надеваемое ими для совершения мессы поверх других облачений. Расшитая риза без рукавов.

Вернуться к тексту

5) Головной убор, часть богослужебного облачения высшего клира в католической церкви. Имеет заострённую коническую форму, разделена на переднюю и заднюю части.

Вернуться к тексту

6) Элемент литургического облачения католического клирика, цельнокройная накидка с прорезью для головы (по покрою — «пончо»), спускающаяся спереди и сзади до колен или ниже.

Вернуться к тексту

7) В католицизме таинство превращения хлеба и вина в Тело и Кровь Иисуса Христа через чтение священником евхаристической молитвы.

Вернуться к тексту

8) Дворец-особняк в итальянском средневековье, трёхэтажное (реже двух- или четырёхэтажное) здание с величественным фасадом, выходившим на улицу, и уютным двором, окружённым колоннадой.

Вернуться к тексту

9) Густой крем из желтков и сахара, в который добавляют вино.

Вернуться к тексту

10) Франческо Гвиччардини — итальянский политический мыслитель и историк эпохи Высокого Возрождения. Известен фундаментальным трудом "История Италии", в котором рассказывается в том числе о заговорах, мятежах, дипломатических интригах.

Вернуться к тексту

11) Джорджо Вазари — итальянский живописец, архитектор и писатель эпохи маньеризма. Известен как автор «Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих».

Вернуться к тексту

12) Женская обувь на толстой подошве, распространённая в Европе в XIV-XVII веках. Была страшно неудобной, но олицетворяла высокое положение в обществе, надевалась на особенные случаи.

Вернуться к тексту

13) Нательная рубаха прямого кроя с круглым вырезом и длинными узкими рукавами. Украшалась вышивкой шёлковыми, золотыми или серебряными нитями.

Вернуться к тексту

14) Верхний элемент женского наряда, туника с откидными рукавами и эксцентричными деталями. Шилась из дорогих бархатных и парчовых тканей, низ рукавов отделывали мехом, рядами экревиссов (декоративные валики или трубчатые складки на одежде), украшали бубенчиками, перьями.

Вернуться к тексту