Лабиринт судьбы (гет)

— В третий раз точно получится! Я клянусь! В тот раз просто... карты сбежали. Ты же видела, они сами уползли под кровать!

Флёр Делакур тихо рассмеялась, облокотившись на край кровати. Она уже переоделась в ночную рубашку из светлого батиста, тонкую, почти прозрачную, с голубыми вышивками вдоль рукавов. Свет от свечей отражался на её серебристых волосах, превращая их в шёлк из лунного света.

Рядом с ней сидела Элен Бодюэн. Взъерошенная, с вечно оживлённым взглядом и ладонями, испачканными в чернилах и звёздной пыли. У Элен была грива медного оттенка, которая никак не поддавалась расчёске. Глаза её были тёмно-зелёными, с блуждающим вниманием и едва уловимым огоньком одержимости. Той, что бывает у настоящих провидцев или мечтателей. Она была младше Флёр на год, но это не мешало их дружбе с самых первых минут знакомства. А ещё Элен имела странный магнетизм в голосе, когда она говорила о судьбе, как будто и правда всё знала.

— Элен, ты как маленькая, — сказала Делакур с улыбкой. — Каждую неделю — новая судьба. А потом ты обижаешься, что она тебе не нравится.

— На этот раз всё по-настоящему, — пробормотала Элен, вытаскивая свою потёртую колоду. — Я чувствую, что сегодня вечер особенный. Я даже... даже подушку лавандой окропила. Для усиления предсказания.

Луиза, ещё одна из девушек, зевая, подтянулась на соседней кровати:

— Она и окно заклятием защиты обвела. Серьёзно.

— Ты же не откажешь, Флёр? — Элен уже разложила платок на полу и бережно выложила карты. — В третий раз всегда получается. Традиция!

Флёр неохотно спустила ноги с кровати и подошла, сев на подушку рядом с подругами. В комнате, как всегда по вечерам, витала лёгкая магия — не в заклинаниях, а в самом воздухе: в смехе, шёпотах, ленивых закрученных локонах, в девичьей таинственности, как будто всё возможно.

— Только пообещай, что не сбежишь, как в прошлый раз, — шептала Элен, осторожно выкладывая платок на середину ковра. — Это же весело, Флёр, неужели тебе совсем не интересно?

— Интересно, — сдержанно ответила Флёр, устраиваясь на подушке и заправляя за ухо серебристый локон. — Просто в прошлый раз ты предсказала Мадлен восемь детей и мужа-полукровку, а она до сих пор иногда ревёт в ванной. — пожала плечами Делакур.

Комната, в которой собрались девушки, была полна тёплого полумрака. Задёрнутые тяжёлые синие шторы. Тихий, почти сказочный свет от зачарованных свечей, парящих под потолком. Полный августовский вечер за окнами, с мёдом в воздухе и зреющими яблоками в саду.

Флёр, тогда ещё всего пятнадцатилетняя, сидела среди своих подруг в общей спальне для учениц Шармбатона. С её кожи струился аромат лавандового мыла и чего-то ещё. Тонкого, чуть холодного, почти нереального. Магия, вплетённая в её самую суть.

— Смотри, Флёр, только не смей смеяться! — шутливо пригрозила Элен, закатывая глаза. — Это очень древний способ, бабушка научила.

— Конечно, конечно, très sérieux, — с улыбкой кивнула Флёр Делакур, устраиваясь поудобнее на подушках. Полумрак спальни, задёрнутые шторы, приглушённый свет волшебной лампы. Всё вокруг будто приглашало к таинствам.

В спальне девочек Шармбатона было тихо, лишь треск свечи и девичий смех нарушали вечернюю тишину. Кто-то в углу уже пил какао, кто-то лениво плёл косу соседке, но возле круглого ковра собрались те, кто верил или хотел верить в чудеса.

— Итак, — торжественно объявила Элен, щёлкнув пальцами, — я буду гадать на твоего будущего возлюбленного. Ты готова?

Флёр фыркнула, притворно скрестив руки.

— У меня нет никаких возлюбленных! И не нужно мне их!

— А вот это карты и проверят, — хмыкнула Элен и, вытащив первую карту, хмыкнула. — Ого! Смотри, "Рыцарь Теней". Мрачный, скрытный, но умный. Это точно не про Жюля из седьмого курса.

— О, ну только не этот снова, — захихикала соседка по комнате. — Он тебя преследует, Флёр.

— Mon dieu, какой ужас, — усмехнулась Флёр, пряча улыбку за локоном белакурых волос.

Из угла вышла одна из старших учениц. Та, с которой почти никто не был близок. Высокая, с бледной кожей, серыми глазами и русыми тяжёлыми волосами, заплетёнными в две идеальные косы. Она редко говорила, но когда говорила, её слушали многие люди.

Её звали Марианна Рошфор. Дочь аптекаря из Лилля, отличница по Зельеварению, молчаливая, будто из другого века. Старшекурсница с идеальной осанкой и ладонями, в которых всегда пахло чем-то пряным. Корицей, полынью, сушёной валерианой. Она была из тех, про кого в коридорах Шармбатона шепчутся и украдкой переглядываются. Не красивая, нет. Слишком холодные черты, слишком прямой взгляд, слишком тихий голос. Но такая завораживающая... Как старинный портрет, как заклинание, смысл которого забыли, но всё равно боятся произнести вслух.

Её не звали в игры и не обсуждали в купальне. Но Элен не смогла отказать ей, когда та подошла ближе. В тот вечер, сидя на полу с подругами и платком, усеянным вещицами, Флёр не думала, что запомнит её голос. Но он остался. Чёткий. Колючий. Пророческий.

О Марианне Рошфор говорили разное. Как это всегда бывает, когда кто-то остаётся в стороне. Кто-то шептал, что Марианна раньше была другой. Живее, мягче, даже улыбалась иногда.

До того, как потеряла брата. Младшего.

Того, кто не умел делать заклинания, не знал чар, не мог держать палочку, потому что в его крови не было волшебства. Он был обычным человеком. Он был светлым, тихим мальчиком, который больше всего на свете любил звёзды и рисовал их фломастерами на обратной стороне старых книг по зельям.

А потом он начал болеть. Долго, непонятно.

И даже магия оказалась беспомощной перед его телом, которое медленно угасало от какой-то маггловской болезни. Кто-то говорил: лейкемия. Другие не пытались запомнить это страшное слово, которое было слишком тяжёло на вкус.

Он угас на глазах. А вместе с ним, та Марианна, которую кто-то, возможно, знал когда-то. После его смерти она замолчала. Совсем. Говорила только тогда, когда требовали.

Смотрела так, как будто видела в людях их уязвимость. И пахла всё теми же пряностями, но теперь в этом запахе стало что-то церемонное, почти похоронное.

Она не плакала. Никогда. Но с ней больше не садились рядом за обедом. Почти никто не спрашивал, как она. Как будто смерть её брата сделала её… неправильной. Сломанной. Неудобной.

Иногда кто-то нарочно говорил громко о "настоящих волшебниках". Иногда, просто отодвигал стул подальше, будто можно заразиться горем. Кто-то смеялся. Тихо. Злорадно. От страха, не от злобы. Даже преподаватели с ней говорили как-то холоднее, будто не знали, как правильно. Ведь Марианна стала своей же тенью.

Флёр долго не знала, что именно произошло в жизни Марианны. Она никогда не спрашивала. Не то чтобы из равнодушия, скорее из деликатного страха нарушить чью-то тишину, слишком хрупкую, слишком обнажённую, как тонкая плёнка на глазу.

Но Флёр не жалела. И не презирала.

Просто смотрела сквозь неё, как сквозь стекло. Равнодушно. Сдержанно. Так, как умеют смотреть люди, которым с самого детства внушали, что нельзя прикасаться к чужой боли, если ты не готов взять её на себя. Флёр никогда не говорила о ней плохо. Но и не защищала. Не пыталась приблизиться. Не отворачивалась. Она просто жила рядом. Как живут рядом с чем-то хрупким и опасным одновременно: аккуратно, не задевая. Но иногда ей казалось, что если бы Марианна вдруг заговорила по-настоящему, не о зельях, не о знаках, она бы слушала. До конца.

Потому что в её голосе жила не только боль, но и понимание. Того, что в один момент всё может рухнуть. Что ничто не навсегда.

И что магия, несмотря на всё её сияние, иногда бессильна перед вещами, у которых нет имени в заклинаниях.

Марианна, в свою очередь, словно чувствовала это. Она не искала сочувствия. Только тишины. И, может быть, в ту ночь, когда она рассыпала на платке обереги и смотрела в будущее чужих людей, ей просто нужно было, чтобы кто-то её не боялся. Хотя бы немного. Хотя бы на минуту.

И, может быть, поэтому она выбрала в этот вечер Флёр.

— Ты гадаешь? — коротко удивилась Элен.

— Не на картах, — коротко ответила та и опустилась на колени рядом с платком. — На старинных знаках. Хочешь?

Флёр на секунду замялась, но затем кивнула. Внутри, словно капля дождя упала в грудь.

Марианна достала из кармана небольшой тканевый мешочек, выложила на платок горсть мелких предметов: засушенные лепестки, кусочки янтаря, старинную медную монету, кость, стеклянную бусину, и крошечный оберег в форме глаза.

— Смотри внимательно, — прошептала она, водя пальцами над мешаниной, — и слушай.

Она шепнула заклинание на старофранцузском. Предметы чуть дрогнули, сдвинулись, и, казалось, сами собой выстроились в узор.

— Первый будет молодой, — начала она тихо. — Красивый. И все будут говорить, что он тебе подходит. Он будет блистать. Он будет ближе, чем ты думаешь. Но ты не сможешь ему верить... потому что он будет любить не так, как ты.

Пауза. Вздох где-то сбоку.

— Второй — мягкий. Честный. Добрый. С ним будет спокойно. Он будет твоим домом, твоей защитой. Но лишь на время.

Флёр нахмурилась.

— А третий?

Русоволосая гадалка вдруг посмотрела на неё в упор.

— Третий — не из твоего времени. — её голос стал глубже, почти колдовским. — Он будет носить в себе шрамы войны. Он будет молчать. Он будет опасен. Его имя ты услышишь много раз, и каждый раз будешь отталкивать его. Пока однажды не поймёшь, что именно это имя — твоё.

Комната погрузилась в странную тишину. Даже свечи будто замерли.

— Ну, конечно, — сказала наконец Флёр, с чуть смущённой улыбкой. — Какой-то мужчина с шрамами, таинственный, весь в трауре — и, видимо, ужасно угрюмый. Très romantique. Нет уж. Это точно не про меня.

— Конечно, не про тебя, — с загадочной улыбкой ответила девушка, медленно собирая свой мешочек. — Пока ты так думаешь, точно нет.

Марианна помолчала, словно вспоминая что-то своё.

— Потом смеяться будет слишком поздно. Потому что ты вдруг поймёшь: всё это время ты просто шла к нему. Даже если не знала. Даже если не хотела.

После последней реплики Марианна молча собрала свои вещи. Аккуратно, как будто ритуал не окончен, а просто отложен. Лепестки исчезли в мешочке, янтарь звякнул о медь. Она поднялась с колен, чуть склонила голову, глядя на Флёр, и ушла за синие шторы, растворившись в полумраке спальни.

— Ужасная она, если честно, — пробормотала кто-то из девочек после затянувшейся паузы. — Как будто и правда всё знает.

Но в тот момент ни Флёр, ни Элен, ни кто-либо из присутствующих не придали этим словам особого значения. Просто очередной вечер в Шармбатоне. Очередное девичье пророчество. Весёлое, чуть тревожное, но забывающееся с утренним светом и чашкой сладкого кофе. И всё бы осталось лишь туманным воспоминанием. Милым, глупым эпизодом из школьной юности, если бы не одно "но".

Почти десять лет спустя, в ту самую ночь, когда в доме на окраине Лондона затихал последний бой, и луна светила сквозь выбитое окно, а на её ладони осталась капля чужой крови, Флёр вдруг вспомнила. Вспомнила Марианну. Тот мешочек. Слова. "Он будет носить в себе шрамы войны. Он будет молчать. Он будет опасен." И имя, которое она отталкивала. Снова и снова. До тех пор, пока не поняла, что оно и есть — её имя. И что, возможно, уже тогда, за десять лет до этого — всё было предрешено.

Не громко. Не трагически.

Не вслух.

Словно нитка, которую кто-то провёл сквозь её жизнь. Тонкую, тугую, незаметную.

Она не тянула. Просто была. И всё, что казалось выбором, лишь поворот головы в нужную сторону. Её не предупреждали. Просто показали. Один раз. В ту самую ночь, среди девичьего смеха, лавандовой подушки и шёпота о будущем.

Сначала это было игрой. Потом воспоминанием. А потом стыдом. За то, что она когда-то смеялась. За то, что не поверила. И теперь уже не имело значения, когда всё началось. Было ощущение, что ничего не начиналось вовсе.

Это всегда было в ней. Как сон, который снился не ей, но запомнился так, будто она в нём жила. Она думала, что бежит, а шла по кругу. Думала, что выбирает, а просто приближалась.

К нему.

Флёр стояла у могилы Билла в тишине позднего августа, когда солнце уже не палило, а нежно согревало кожу, словно лёгкое прикосновение воспоминаний. Воздух был наполнен сладким, немного терпким запахом спелой лаванды и яблоневых садов, что раскинулись вокруг. Ветер, мягко колышущий листья, казался будто шепотом. Шёпотом тех дней, когда он ещё был рядом.

Она опустила взгляд на надгробие — простую каменную плиту с выгравированными словами, которые он, возможно, слышал бы с улыбкой:

Уильям Артур Уизли

Храбрый, как свет,

Яркий, как лето.

Любимый сын, брат, муж, отец.

Её пальцы невольно провели по прохладной поверхности камня, задержались на выгравированных буквах, словно пытаясь выцарапать в памяти эти строки. Слёз не было, но сердце сжималось от боли, тихой и глубокой, которая не требовала громких рыданий. В её голосе, тихом и ровном, звучала нежность и одновременно непоколебимая сила:

— У нас всё в порядке, — прошептала она, будто боясь нарушить покой. — Молли снова готовит свои супы, как будто готовится накормить весь Орден. Виктория уже такая взрослая... Иногда мне кажется, что ты бы рассмеялся, увидев, как она управляет нашим домом. И у неё твой смех, твоя улыбка.

Её глаза задержались на цветах, что она посадила сама, чтобы лавандовый аромат приносил мир и тепло даже сюда, к холодной каменной плите. Флёр медленно опустила маленькую стеклянную капсулу с засушенным цветком и каплей эфирного масла — частью их совместных дней, как будто оставляя частичку живого тепла для него.

Ветер коснулся её плеча, и она закрыла глаза, впитывая эти мгновения, когда воздух вокруг казался наполнен жизнью, которой уже не было. Потом сделала глубокий вдох и, не спеша, пошла обратно по знакомой тропинке, в дом, где всё ещё жила память.

Дорога назад была тихой. Легкий шелест листвы под ногами, тонкий запах розмарина из сада, что рос у крыльца. Всё вокруг казалось погружённым в сон, словно даже природа берегла её и её воспоминания. Флёр чувствовала, как каждое её движение наполнено лёгкой грустью и надеждой. Надеждой, что жизнь продолжится, что свет найдётся даже в самых тёмных моментах.

Она вошла в дом. Маленький и уютный, с окнами, выходящими на лес. Внутри пахло свежесваренным чаем и теплом домашнего очага. В углу на диване тихо спала её дочь. Мягкое дыхание ребёнка было как напоминание о том, что жизнь идёт дальше, что есть те, ради кого стоит бороться. Молли, сидевшая у окна, взглянула на Флёр и улыбнулась. В её взгляде было понимание, забота и та сила, что она несла в себе все эти годы.

— Ты была у него? — тихо спросила Молли.

Флёр кивнула, снимая шаль и аккуратно развешивая её на крючок.

— Да. Он любил август,— сказала она, присаживаясь рядом, ощущая тепло дома и близость тех, кто был рядом.

В этой тишине и спокойствии, среди знакомых звуков и запахов, она позволила себе немного расслабиться. Маленькая семья, уют и воспоминания. Всё это переплеталось, создавая ту прочную нить, что держала её и позволяла идти вперёд.

Флёр сняла шаль, сложила её аккуратно и, не спеша, посмотрела в окно, где медленно угасал августовский свет.

— Виктория заснула, едва ты переступила порог, — сказала Молли, глубоко вздохнув.

— Она взрослеет слишком быстро, — поделилась Флёр, — иногда кажется, что у неё в голове уже больше тревог, чем у меня.

Молли отложила вязание, взяла чашку с горячим чаем и сделала глоток.

— Когда я смотрю на неё, вспоминаю себя. Как часто мы с тобой боялись признаться себе в том, что теряем контроль над чем-то важным. И в то же время пытаемся казаться сильными, ради других.

— В этом, наверное, и есть наша сила, — ответила Флёр, нахмурившись, — умение скрывать страхи, чтобы никто не чувствовал себя слабее. Но иногда я задаюсь вопросом, к чему всё это? К чему эти маски и вечная игра?

— К жизни, — усмехнулась Молли с лёгкой горечью. — К тому, чтобы выжить и оставить за собой хоть немного света. Вот, например, этот пирог.. — Она наклонилась к столу, взяла небольшой кусок и протянула Флёр. — Рецепт простой, но в нём есть что-то такое, что напоминает: даже в обыденности можно найти маленькое чудо.

Флёр взяла кусок и, сделав паузу, сказала:

— Ты всегда умела находить это чудо, даже когда не было смысла его искать.

Молли улыбнулась, уже без тени иронии, и добавила:

— Я часто думаю, что наши разговоры — это как тихая гавань. Сплетни, шутки, даже жалобы — всё это связывает нас сильнее, чем любая кровь или родство.

— И, если честно, — вздохнула Флёр, кивнув,— без этих бесед я бы давно забыла, кто я есть и зачем всё это нужно.

Спустя тридцать минут, дом утопал в мягком золоте предвечернего света. Воздух стоял тихий, бархатный, такой, каким бывает только в последние дни августа. Когда лето будто ещё здесь, но ты уже чувствуешь, как осень приближается издалека: запахом сушёных яблок, тяжестью меда в сотах, тёплой пылью на подоконнике.

Флёр и Молли сели на кухне за большим деревянным столом, за которым не раз в прошлом спорили, праздновали, плакали, смеялись и пекли хлеб. Теперь, когда в доме стало тише, он служил им как якорь. Надёжный, массивный, будто впитавший в себя все оттенки памяти. На столе стояла тарелка с ревеневым пирогом, разрезанным небрежно, но с любовью. Это был уже второй пирог за день, чему Делакур уже давно перестала удивляться. Рядом стояли чашки с отваром из душицы и лаванды, и небольшой кувшин с охлаждённым сливочным мёдом, который Флёр вчера принесла с рынка.

— Ты снова начнёшь преподавать с сентября? — спросила Молли, склонив голову, слегка щурясь. То ли от закатного света, то ли от любопытства. — Или всё-таки решишься на ту лечебную стажировку в Сент-Мунго?

Флёр отпила глоток, посмотрела на край стола, поглаживая его пальцем.

— Пока думаю. Мол, я так привыкла к детям… к их вопросам, к их неловкой магии, к радости, когда у кого-то впервые получается заклинание. Это наполняет меня. Но я понимаю, что могу делать больше. Что, может, пора.

— Иногда "пора" приходит не по времени, а по состоянию, — тихо сказала Молли. — И ты выглядишь так, будто тебе снова хочется куда-то лететь. Это хорошо.

Они немного помолчали. В кухню проник лёгкий сквозняк, прошелестевший над занавесками. Где-то за домом закудахтали куры. Виктория, совсем ещё маленькая, спала в своей комнатке после насыщенного дня, свернувшись клубочком, как кошка. Перед сном она крепко держала Флёр за руку и шептала: "Папа меня видит?" — а Флёр просто кивала, не в силах ответить словами.

— А у нас, — подмигнула Флёр, вернувшись в настоящее, — в деревне, я смотрю, новая эпопея?

— О да, — с придыханием сказала Молли, с видимым удовольствием пододвигая пирог ближе. — Мистер Коббл снова ухаживает за мадам Пенш. А она, представь, заявила, что он "слишком мягкий по характеру и по телу". Я чуть чай не поперхнулась, когда услышала.

Флёр прыснула от смеха:

— Это кто-то точно проклятие юности на себя наложил. Или честно не знает, когда остановиться.

— А ты слышала про Марину Фоджер? — с азартом продолжила Молли. — Она теперь ведёт кружок древней кулинарии. Говорит, что хлеб по рецептам VI века благотворно влияет на эмпатию.

— В чём? — удивилась Флёр. — Она что, всерьёз считает, что мы станем добрее от хмельного теста?

— Ты не поверишь, — вздохнула Молли, — но она продала двадцать две буханки на прошлой неделе. Люди хотят верить, что можно съесть что-то — и стать другим.

Флёр кивнула. Было что-то в этом вечере почти алхимическое: уют, тепло, хлеб, сплетни, лёгкое касание заботы, которое не душит, а держит.

И именно в такой момент, когда всё, казалось, наконец приняло нужную температуру, как в зелье, которое вот-вот загустеет, в дверь постучала сова.

Старенькая, коренастая, с измятым пером на крыле. Она опустилась на подоконник с усталым видом почтового гонца, который слишком долго летел и уже знал: письмо — нерадостное.

Флёр взяла конверт. Французская бумага, матовая, с характерной золотистой печатью на сгибе. Её мать. На мгновение она просто держала его, пальцы напряжённо сомкнулись. Чай стал горьким на вкус, даже с мёдом. Молли увидела это движение и не задала ни одного вопроса.

— Прочти, — лишь сказала она, отставив чашку в сторону.

Флёр развернула письмо. Бумага хрустнула. Слова, написанные её матерью, были, как всегда, без лишней воды. Но за каждым — чувствовалась дрожь.

«Ma chérie,

У Габриэль обнаружили болезнь. Это редкое проявление, и пока всё не критично.

Мы держим себя в руках. Мы сильные. Но потребуется помощь. Понимание. Знание.

Такое, какого у нас, возможно, нет.

Я верю, что ты поймёшь, о чём я.

Maman.»

Флёр не сразу поняла, что держит письмо слишком крепко. Костяшки пальцев побелели, а ногти слегка врезались в бумагу. В глазах потемнело. Не от слёз, а от чего-то более глубокого, первичного: страха, вытесненного годами самоконтроля. Это был страх за свою младшую сестру, за свою детскую память, за то, что время, оказывается, может быть не только линейным, но и беспощадным.

Письмо легло на стол, как пелена. Флёр медленно провела пальцами по краю, будто хотела стереть слова, которые уже успели осесть в ней тяжестью. Она не плакала вслух, почти никогда. Но глаза её были полны воды, как озеро перед бурей. Первая слеза упала беззвучно. Прямо на край стола, оставив крошечное, солёное пятно.

Молли не сказала ни слова. Лишь встала со своего места, обошла стол, и села рядом. Её ладонь легла поверх ладони Флёр. Так крепко, по-женски, по-матерински. С нажимом, но без давления.

— Ты всё ещё та же, — тихо сказала она. — Всегда думаешь, что должна быть сильной. Но это письмо не про силу. Это про близость. Про то, насколько нам дороги те, кого мы не всегда можем защитить.

Флёр чуть вздрогнула. Это прикосновение, эта фраза, с ними пришло нечто большее, чем утешение. В этом был покой, но и позволение: не держаться, не собираться из осколков мгновенно. Просто быть женщиной, быть сестрой, быть уязвимой.

— Я просто… — Флёр не договорила. Голос её чуть дрогнул. — Я не могу потерять её, Молли. Я не переживу ещё одну пустую чашку за столом. Ещё один голос, который останется только в воспоминаниях.

Молли сжала её пальцы крепче. В этом сжатии было всё: опыт, сострадание, боль — и знание, что порой утрата становится частью дыхания, частью жизни.

Флёр закрыла глаза. Позволила себе одну долгую, прерывистую выдох-всхлипывающую паузу. Именно в эту секунду из глубины дома донёсся тихий звук шагов. Лёгких, босых, нерешительных.

— Maman?.. — прозвучал тонкий голосочек. — Мама?..

Флёр резко выпрямилась, и в тот же миг за дверью кухни показалась заспанная фигурка в длинной хлопковой ночной рубашке. Свет лампы мягко скользнул по её лицу. Детскому, ещё не потерявшему округлость щёк, но в этом мягком овале уже угадывались черты, которые когда-то станут изящными, почти аристократическими. Волосы Виктории, светло-пшеничные, чуть теплее льняного. Те самые, что Флёр унаследовала от своей бабушки, вились мягкими прядями, ниспадая на плечи. Их завитки несли в себе оттенок чего-то уютного и родного: неяркие, чуть спутанные от сна, они были точной копией волос Молли в молодости, но с лёгким золотым сиянием, доставшимся от матери. А глаза… Флёр не могла смотреть в них долго. Не потому, что не хотела, а потому что слишком больно было узнавать в них Билла. Те же глаза, ясные и открытые, с чуть светлой радужкой и неестественной для ребёнка глубиной. Как будто в этих глазах уже знали больше, чем должны. И, может, действительно знали.

— Доченька… — прошептала Флёр, вскакивая. — Ты уже встала?..

Виктория молча подошла и уткнулась лбом в мамину коленку, как будто чувствовала: здесь что-то не так. Что-то случилось, и нужно быть рядом, даже если ты ещё маленькая. Даже если не знаешь, что именно болит. Флёр опустилась перед ней на колени, прижала к себе. Тепло маленького тела, его запах — молочный, детский, родной, как будто осветили изнутри то пространство, где только что стояла тень.

Когда она прочла письмо, сердце словно сморщилось, как лист под внезапным пламенем. Сначала не было мысли. Только вспышка. Пустота. А потом — осознание. Тонкое, ледяное. Письмо лежало на столе, такое безобидное, таким простым почерком, но слова в нём… как будто вырезали по живому. В каждом слове, отголосок чьей-то боли, чужой темноты, но слишком знакомой.

В душе было два слоя: поверхностный, а под ним страшное, молчаливое знание, что всё теперь меняется. Что тот покой, за который она боролась, тот хрупкий остров детства, который она создавала для дочери, треснул.

— Всё хорошо, — сказала она шёпотом, глядя куда-то сквозь собственные слёзы. — Пока всё хорошо.

Молли молча поднялась и на цыпочках вышла из кухни, оставляя их вдвоём. Мать и дочь, в центре вечера, который уже никогда не будет прежним. И где-то в уголке сердца Флёр уже знала: завтра она начнёт искать путь к тому, кто может помочь. Пусть даже дорога к нему будет такой же мрачной, как те зелья, что он когда-то варил. Но ради сестры — она пройдёт по ней до конца.

Сначала было тепло.

Флёр почувствовала, как под щекой мягкая подушка. Не та, с которой она уезжала в школу, не та, что в купе поезда, а домашняя, со слабым запахом лаванды и утюженной наволочкой. Она лежала боком, поджав ноги, одной рукой прижимая край пледа, а другой.. Всё ещё сжимая клубок пряжи, смятый во сне.

В комнате было тускло. Лёгкий утренний свет пробивался сквозь плотные шторы, мягкий и почти не реальный. Воздух был прохладный, но не зябкий. Где-то тихо тикали часы.

На несколько секунд всё было хорошо. Тихо, спокойно, по-домашнему. Как будто воскресенье. Как будто никуда не надо. Как будто Виктория сейчас в соседней комнате, и можно будет ещё немного поваляться, а потом сварить какао, открыть окна, и остаться, просто остаться.

Будильник заорал внезапно, как будто ему платили за каждую децибелу. Флёр зажмурилась, надеясь, что если она очень постарается, то звук сам по себе сгорит от стыда. Не сгорел. Только стал мерзко пиликать. Быстрее, яростнее, с какой-то почти животной злобой.

— Да чтоб ты... — пробормотала она и с неожиданной для сонного тела злостью ударила по кнопке.

Тишина была мгновенной, будто кто-то выкрутил звук мира на ноль. А затем, тоже без предупреждения, в комнату вплыла Молли.

— Милая, ты едешь в школу завтра, или я чего-то не понимаю? — спросила она, окинув Флёр взглядом, в котором мягкость отчаянно боролась с весёлым сарказмом.

Флёр приподнялась, как будто её резко потянули за шнурок в спине. Волосы торчали во все стороны, и один особенно упрямый колтун свисал прямо на глаза, закрывая половину лица. Она моргнула, залипла на секунду, а потом резко села, спихивая с себя одеяло.

— Что? Сколько время?.. — голос её был сиплым, будто она всю ночь спорила с философами или демонами, или и с теми и с другими.

Молли уже держала в руках чашку с кофе, по которой лёгким паром текли первые лучи утра.

— Время — вставать, вот сколько, — отозвалась она и добавила с хохотком: — А это у тебя что, новый стиль? «Гнездо кукушки на рассвете»?

Флёр не ответила. Она всё ещё пыталась вспомнить, какой сегодня день, какой месяц и что вообще происходит. Но один вопрос прорвался сквозь утренний туман первым:

— А где Виктория?

Молли, не удивившись, ответила так, как будто ждала именно этого.

— В саду, с другими ребятишками. Тётушка Ляля присматривает. Они там уже полчаса как маршируют вокруг клумбы и строят какие-то «палаты справедливости» из стульев.

Флёр кивнула, как будто каждое движение стоило ей по рублю из жизненной энергии. Она рванула к стулу, где вчерашним вечером ещё лежала аккуратная форма. Сейчас она напоминала смятую надежду. Но Флёр схватила её без раздумий, одновременно подбирая с пола носки, сумку, волосы, свою самооценку. Всё, что подвернулось под руку.

Она металась по комнате, как вспугнутая чайка в сарае: хватала всё подряд, почти не глядя, и в сумку летели тетрадки, учебник по истории, какой-то комикс, два карандаша, конфета в фантике и зарядка от телефона, хотя сам телефон она так и не нашла.

Колтун болтался у неё на затылке, словно третий глаз, смотрящий в бездну. Где-то сбоку торчала прядь, нагло вывернувшаяся наружу, как будто спорила с гравитацией. Молли наблюдала за этим бурным процессом, отхлёбывая кофе.

— Ты уверена, что не забыла одеть штаны? — наконец поинтересовалась она, прищурившись.

Флёр, уже в ботинках, застыла. Молча оглянулась на себя, потом на штаны, которые действительно висели на спинке стула. Она коротко выругалась и одним рывком натянула их на себя, чуть не упав в процессе. Плечо задело сумку, та глухо хлопнулась о пол, расплескав по ковру половину её содержимого.

Флёр кивнула, закидывая сумку на плечо, будто это спасательный круг, без которого её просто унесёт течение.

— Ладно… я пошла. Или поехала.

Молли с трудом сдерживала улыбку.

— Удачи тебе, мой отважный герой в мире образования. Не забудь расчёску!

Флёр фыркнула, но, уже выходя, всё-таки попыталась пальцами расправить спутанную прядь. Безрезультатно. Колтун остался. Торжественный, гордый, как напоминание о том, что утро победить нельзя. С ним можно только договориться.

Поезд, идущий в сторону Боско-де-Маг, мягко покачивался, ритмично постукивая колёсами, будто считывал какое-то заклинание прямо с рельс. Утреннее солнце не торопилось пробиваться сквозь плотные облака, и внутри вагонов было ещё сонно, тепло и немного душно.

Флёр шла вдоль коридора, щурясь от резких бликов в стекле. Она устала. Колтун был побеждён, кофе выпит, а раннее утро оставило после себя ощущение будто бы уже прожитого дня. Учебный год только начинался, а она уже чувствовала: будет непросто.

— Купе девять... — пробормотала она, останавливаясь у нужной двери. И потянула её на себя.

Внутри сидела Луиза.

Луиза Тренель сидела у окна, подтянув одну ногу на сиденье, скрестив её под себя. Одна рука держала чашку. Простую, глиняную, без украшений, но с крошечной трещиной на ободке. Другая держала книгу, раскрытую так, будто Луиза не читала, а спорила с автором. И, кажется, проигрывала.

Густые тёмные кудри жили своей жизнью, пружинисто обрамляя лицо и падая на висок, где вплеталась тонкая медная заколка. Прядь упала на глаза, но Луиза не убирала её, будто нарочно оставила себе этот слепой угол, чтобы никого не пугать своей прямотой.

Она была в тёмно-бордовой мантии, которая слегка мялась в локтях. Не от небрежности, а от того, что на этой мантии уже жило множество дней. Поверх — жилет цвета воронова крыла с матовыми пуговицами, в карманах которого явно хранилось больше, чем можно было бы предположить. Слово, мысль, тревога, перо, веточка. Всё для неё находилось место.

На ногах были крепкие ботинки, словно после прогулки по полям, один шнурок тёмно-синий, другой — чёрный, как старое вино. И никаких украшений, кроме пары тонких колец и браслета из чёрного обсидиана, обвивавшего запястье, будто змей.

Флёр смотрела на неё пару мгновений. Луиза была, как окно в другой воздух. Не мягкая, не колючая, а именно — живая.

Та подняла глаза, чуть прищурившись, сказала:

— А я уже начала думать, что ты не приедешь. Но, видимо, скучать по тебе мне сегодня не придётся.

Флёр замерла в проёме двери на мгновение дольше, чем нужно. Словно бы выбирала, вдыхать ли воздух здесь или снова шагнуть в коридор. Потом кивнула, слабо, но с тем движением головы, в котором было: я тоже скучала.

Флёр зашла внутрь.

Она поставила сумку в угол, аккуратно, словно боясь разбудить что-то внутри. Затем присела на край сиденья — ровно настолько, насколько позволяло ей не чувствовать себя навязчивой. Она была почти без макияжа, с уставшими глазами, и выглядела иначе, чем год назад — мягче, тише, будто что-то внутри неё стало меньше, но в этом было… тепло. Как затянувшаяся рана.

— Я думала… если снова не поеду, то потом не найду в себе сил приехать вовсе, — призналась она, убирая за ухо светлую прядь. — В этом году — либо сейчас, либо никогда.

Луиза не спешила перебивать. Она просто подала ей чашку с тёплым травяным чаем — не спрашивая, не предлагая, просто протянула, как жест, в котором не было ни обязательств, ни условий.

Флёр взяла. Её пальцы дрогнули, но чашка осталась в руках.

— Спасибо, — тихо.

Луиза откинулась назад, слегка улыбнулась уголком губ, и снова взяла книгу, но не открыла её. Только повернулась немного в сторону окна и сказала:

— Ну, теперь мне точно будет с кем молчать вечерами в учительской. Какое облегчение.

Флёр опустила взгляд в чашку, она тоже улыбнулась. Сдержанно. Но по-настоящему.

Спустя пару часов, Флёр сидела, подогнув ноги под себя, и аккуратно тянула нить — нежно-зелёную, с чуть мерцающим волокном. Спицы тихо постукивали, как часы в тишине, которую никто не торопился заполнять. Маленький, ещё не завершённый шарфик ровно ложился рядами — как следы от шагов на свежем снегу.

Луиза, оторвав взгляд от окна, хмыкнула.

— Уже вяжешь? Осталось только яблочный пирог на подоконник и клубочек для кота. Превращаешься в бабушку, Флёр.

Флёр не рассердилась — наоборот, хихикнула почти по-детски, прикрывая рот ладонью, как будто её застали за чем-то слишком нежным.

— Молли научила, — с теплом сказала она. — Она сказала, что в каждой вещи, связанной руками, остаётся тепло. Я подумала, Виктории будет полезно — кусочек моего тепла с собой.

Луиза улыбнулась мягко, с неуловимой грустью в глазах.

— Элен бы рассмеялась, услышав это.

Тишина накрыла купе, но не тяжелая — а глубокая, как дыхание перед чем-то важным.

Флёр отложила вязание, провела ладонью по колену, будто стряхивая несуществующую пыль.

Элен.

Они были полной противоположностью.

Флёр — элегантная, уверенная в себе, даже в юности похожая на тщательно сверстанную иллюстрацию из журнала: гладкие волосы, белоснежные блузки, легкий аромат духов, походка, в которой было больше гордости, чем лёгкости.

А Элен… Элен жила как будто назло всей дисциплине Шармбатона. Спутанные волосы, чернильные пятна на пальцах, вечно сбившаяся юбка, тетради, исписанные стихами, которых никто не просил. Она влетела в жизнь Флёр, как сквозняк в закрытую комнату — внезапно, с шумом и каким-то странным светом.

— Ты не против, если я тут сяду? — спросила она однажды, прямо посреди урока. Словно не заметила, что рядом сидит Флёр Делакур. Самая аккуратная, самая уважаемая, самая невозможная. Флёр тогда только кивнула, ошарашенная тем, что кто-то может быть настолькотестественным.

С тех пор они были вместе.

Но Элен исчезла так же, как и появилась. Резко, необъяснимо, как будто её выдернули из общего полотна. Прошло всего два года после выпуска, когда Флёр получила весточку. Короткую, сдержанную, с датой похорон. Несчастный случай. Всё, что она тогда смогла узнать.

Она не поехала. Не смогла. Ей казалось, не может быть... Только недавно они сидели у озера, спорили, кто напишет худшее письмо бывшему профессору. Только недавно Элен смеялась, целовала её в висок и говорила: «Ты же не идеальная, Флёр. Ты просто боишься, что без этого тебя не будут любить».

Как можно умереть, если ты ещё не закончила всё говорить?

Потом Флёр жалела. Глубоко, без утешения. Что не попрощалась. Не посмотрела в последний раз. Не сказала — ты была моей самой любимой. Самой родной. Самой настоящей подругой...

Она побывала на её могиле только однажды, через много лет. Уже с Викторией. Девочка тогда едва умела говорить, но держала в руках цветок, который сорвала по дороге. Флёр положила его на гранит, провела пальцами по высеченной дате — и впервые вслух произнесла:

— У меня дочь. Её зовут Виктория. Она такая… светлая. Она бы тебе понравилась. Она бы назвала тебя смешной. И ты бы назвала её маленькой королевой. Она… она всё, что у меня есть.

С тех пор она больше не возвращалась. Но каждое утро, просыпаясь, Флёр всё ещё иногда ловила себя на мысли, что вот-вот получит от Элен письмо. Или рисунок. Или нелепую открытку с совой и подписью: «Ты снова забыла, что у тебя есть душа».

Луиза молчала. Она знала. Всё знала. Флёр не раз говорила с ней об Элен — когда не могла спать, когда сердце болело без причин, когда воспоминания накатом входили в комнату.

— Иногда мне кажется, — тихо сказала Флёр, снова беря в руки спицы, — что если бы она не ушла… я была бы другой.

Луиза посмотрела на неё внимательно.

— А мне кажется, — сказала она, — что ты — это ты. Благодаря ей. И вопреки.

Флёр кивнула. Она снова взялась за спицы.

Нить мягко скользила между пальцами, укладываясь в ровные ряды — один за другим, как шаги в тишине. Шарф подрос — уже с поллоктя, нежно-зелёный, с тонким серебристым вкраплением, похожим на утренний иней.

Луиза посмотрела, как Флёр ловко перебрасывает петли, и сделала вид, что снова уткнулась в книгу. Но уже через пару страниц, будто невзначай, произнесла:

— Кстати… слышала, у нас в этом году несколько новых преподавателей. Молодые, вроде как, с отличной репутацией. Может, кто-нибудь тебе и понравится.

Флёр не сразу отреагировала. Её пальцы не сбились с ритма — петля за петлёй, точно и машинально. Лишь спустя секунду она фыркнула и едва заметно отмахнулась свободной рукой:

— Мне это не нужно.

Голос был ровный, почти равнодушный — слишком ровный, чтобы быть правдой.

Луиза отложила книгу на грудь, не закрывая, и теперь уже говорила чуть тише, но прямее:

— Нам обеим нужен кто-то достойный, Флёр.

Она выдержала паузу.

— И, прости, но... негоже дочери расти в неполноценной семье.

Тишина. Фраза прозвучала слишком просто. Слишком буднично. Почти как будто из учебника.

Но внутри — словно пощёчина. Не в лицо, нет. А куда-то глубже — туда, где Флёр всё эти годы хранила свою самую опасную мысль: а вдруг я действительно не справляюсь?

Она не поднимала глаз. Смотрела в пол, в кружево пола, в чай, уже остывший на коленях. Вязание застыло в пальцах. Ряд был недовязан, как будто нитка вдруг стала тяжелее.

"Ты же стараешься."

"Ты же делаешь всё правильно."

"Ты же любишь её."

Да, да, да. Но этих «да» не всегда хватает, когда ты одна, когда срываешься в ванной в тишине, когда твой ребёнок смотрит на другие семьи, улыбается с завистью, которую пока не может объяснить.

Флёр замерла. Спицы в руках остановились, петля повисла, недовязанная.

«Нам обеим нужен достойный человек. И негоже дочери расти в неполноценной семье.»

Эти слова вошли тихо, но больно.

Точно тонкая заноза — не в кожу, а прямо в сердце. Без крови. Но с болью, от которой хочется отвернуться.

«Ты не знаешь, Луиза,» — подумала Флёр.

«Ты понятия не имеешь, что это — терять мужа, когда ты на последнем месяце беременности. Когда ты уже почти держишься за его руку, а он — исчезает. Становится письмом, фотографией, голосом в воспоминаниях.»

«Ты не знаешь, каково это — не успеть попрощаться. Когда тебя отправляют в больницу, а его — в могилу.»

Она сжала губы. Не позволила ни одной эмоции выйти наружу. Ни дрожи, ни слезинки. Только тугую тишину между строк. Флёр не подняла глаз, только медленно выдохнула и, наконец, сдержанно произнесла:

— У неё есть я.

— Да, — мягко подтвердила Луиза, расчёсывая свои волосы. — Но когда ты засыпаешь в пустой комнате с этой нитью в руках, ты же знаешь, что этого мало. Ты сама росла в доме, где «всё благополучно», но как же одиноко было, верно?

Флёр посмотрела в окно. Там мелькали деревья, станция, осенние листья, кружащиеся в холодном ветре. Она ничего не ответила. Только слегка сжала пряжу в пальцах, как будто боялась, что и она может распуститься. Она начала вязать снова.

Петля.

Петля.

Петля.

Каждая была как вздох. Как оборванная мысль. Как попытка не расплакаться, не сказать слишком много, не сломаться. Шарф в её руках продолжал расти, укладываясь в ровные, упорные, упрямые ряды. Каждый являлся защитой и крепким обещанием.