После тебя (гет)

Все вы, думы, знаете,

Все вы, думы, помните,

Для чего ж вы мое сердце

Этим беспокоите?

Поманю я голубя,

Позову я сизого,

Пошлю дролечке ⁽¹⁾ письмо, —

И мы начнем все сызнова!..

Русская народная песня

* * *

Хлопнула входная дверь, зашуршал старенький замок, звякнула, упав на тумбочку, медная связка ключей. И — тишина. Ни звука… Павел прислонился затылком к двери и устало прикрыл глаза.

Цезарь пробежал на кухню. Проверив миску на полу и не обнаружив в ней ничего, он сердито заворчал.

— Иду!

Кравцов прошел на кухню и открыл холодильник. Куриный суп. Еще остался. По ее рецепту.

Павел взглянул на Цезаря. Тот, казалось, погрустнел на секунду-другую, но все же облизнулся с нетерпением. Больше Павла Сергеевича и прогулок он любил только куриный суп. Павел тоже умел его готовить, но так, как готовила его она — любезная Людмила Евгеньевна — никто не мог.

Вспыхнул синий огонек, зашумела темная кастрюлька, и в миске Цезаря запахло куриным бульоном. Он принялся за еду.

Павел присел рядом и задумчиво погладил его по круглой голове. Затем, словно очнувшись, он поднялся на ноги и прошел в маленькую гостиную. Остановившись у окна, открыл форточку. В комнату проник душноватый вечерний воздух, и откуда-то издалека до слуха донеслись обрывки незамысловатой песни.

Цезарь, доев суп, повернулся в сторону Павла Сергеевича и внимательно взглянул на него. Тонкий профиль Кравцова освещал желтоватый свет уличных фонарей, его голубые глаза устало смотрели в окно, губы были плотно сжаты. «Страдает», — мысленно заключил Цезарь.

Павел повернул голову и с легкой улыбкой кивнул ему:

— Что? Грустно, да?

«Грустно», — согласился Цезарь и прилег на пол. Положив голову на передние лапы, он продолжил все так же внимательно смотреть на Павла Сергеевича.

Кравцов взглянул на арку между гостиной и кухней и вздохнул. Тихо. Слишком тихо. И горько, пусто. Горько не видеть стройный силуэт, мягкие проворные руки, смешной пучок рыжеватых волос, собранных на затылке… Когда она готовила на кухне, пучок подпрыгивал от энергичных движений и чем-то напоминал ему веселый огонек. После ее ухода прошел почти месяц, но легче не стало ни через неделю, ни через две и даже ни через три. Все, как в первый день. Или почти…

«Ох, любезная Людмила Евгеньевна! Зачем же вы ушли? Неужели он лучше Павла Сергеевича? И чем? Право, не понимаю я вас… А наш Павел Сергеевич все о вас думает. Я это ясно вижу. Эх, Людмила Евгеньевна, если б вы только вернулись…»

Ее уход он воспринял почти спокойно. Или ему только показалось? Она сказала, четко отделяя каждое слово, что полюбила другого, просила понять и простить ее… Говорила, а на глазах были слезы. Говорила так, как будто боролась с собой. Но не отступала. Его, Паши, почти не бывает дома, она устала от ожидания, от неизвестности, от разрывающих тишину ночных звонков… Боролась с собой, но не смогла смириться с его постоянным отсутствием. Он простил. И правда не держал на нее зла. Пусть будет счастлива.

А после… После — суд, бумаги, процесс. Все так четко, ясно и просто. Как-то даже не по-настоящему, по-книжному, что ли… Когда за ней закрылась входная дверь, а терпкий запах духов выветрился через распахнутое окно, пришла пустота.

Было ли обидно, зло? Да, было. Но неизменным оставалось одно: ладно, пусть так… Пусть она будет счастлива с другим, а он, может быть, когда-то с другой. А брак… что брак? Их ошибка. Теперь пусть каждый идет своей дорогой. Так правильно, наверное, и так нужно, так будет лучше обоим…

Павел прошел вглубь комнаты. Включив лампу на тумбочке у старенького кресла, он взял в руки томик стихотворений Блока, лежавший обложкой наверх. Задумчиво посмотрев на золотистые инициалы, он открыл первую попавшуюся страницу. «Незнакомка».

«И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль».

Ах ты, черт!..

* * *

Утро началось с резкого, визгливого звука. Звонил домашний телефон. Услышав его, Цезарь сердито залаял. «Ох! Ну когда же он его починит? Неужели так можно каждый день? Слушать это страшное "д-з-з-з!"»

— Фу, Цезарь, фу! — проговорил Павел и снял трубку.

Цезарь внимательно прислушался.

— Да, Илья Сергеевич. Понял. Скоро буду.

«Опять на службу. Снова что-то расследовать», — подумал Цезарь.

Но в этот раз Павел Сергеевич шел на службу не для того, чтобы что-то расследовать.

Кравцова ждал у дверей отделения капитан милиции — Илья Сергеевич Терепаев, мужчина средних лет, с одутловатыми щеками и маленькими веселыми глазками.

— Здравствуй! — кивнул он на приветствие Кравцова. — Есть для тебя хорошая новость.

— Какая? — спросил Павел.

— В Анисовке снова освободилось место участкового. Не хочешь поехать?

— А что с Кублаковым?

— Уволился. Теперь тут, в городе, вахтует. А на выходные едет к семье. Нового участкового ищут. Андрей Шаров мне про тебя, кстати, говорил. Кому как, мол, не Павлу Сергеевичу, довериться? Места тебе известны, жилье дадим, работу выполняешь добросовестно. Людей знаешь, опять же. Ну так? Поедешь?

Павел задумчиво нахмурился. Снова, как год назад, в глушь…

— Паш, ты, конечно, сам решай, но я тебе советую поехать. Не как начальник советую, — Терепаев вздохнул, и его круглые щеки тихо задрожали. — Знаю, у тебя недавно был трудный развод. Может, не стоит теперь о ней думать-то? Ты бы поехал… Смена обстановки, туда-сюда. Можешь потом вернуться. Найдем на твое место постоянного участкового, а ты пока побудь… ну, вроде и.о.

Кравцов кивнул:

— Я подумаю, спасибо.

Анисовка вспомнилась почти мгновенно. Год назад, когда Павел возвращался в город вместе с Людмилой, ему не было радостно, и он с горькой усмешкой вспоминал, что мечтал каждый день, чуть не сразу после приезда, уехать назад, да поскорее. Но все стало привычным, почти родным. И старенький дом, и колодец, и веранда со стеклянными окнами, и кусты дикой малины в саду.

И самое главное — люди. Простые, добрые, душевные. Жители Анисовки искренне жалели об его отъезде. Особенно расстроились Вадик, Нина, Марья Антоновна и Суриковы. Пусть и не сразу, но его приняли и полюбили там. И Павел тоже привык к Анисовке и к каждому жителю по-отдельности. Привязался…

А и правда, все лучше оставить, как есть, и поехать. Не цепляться за прошлое. Может, в этом и смысл какой-то будет… Да, ехать, стало быть!

1) Любимый человек, возлюбленный или возлюбленная.

Вернуться к тексту

Утренний туман медленно таял в золотистых лучах. В воздухе витала прохладная беловатая дымка. Если закрыть глаза, можно почувствовать, как она касается лица и шеи. Хорошо дышится, легко…

В этот раз автобус из города приехал в Анисовку гораздо раньше обычного. Выйдя, Павел поудобнее перехватил сумку в правую руку, а левой ослабил поводок, чтобы Цезарь бежал свободнее.

— Ну, веди, — улыбнулся Кравцов.

Цезарь послушно побежал вперед. Уж что-что, а места анисовские он знал хорошо и лучше всего — дорогу к дому.

Солнце золотило траву вдоль дороги, издалека слышалось пение соловья и мычание коров на пастбище. Воздух дышал прохладой и чем-то родным, спокойным и мягким — не так, как в городе.

Вот и показалась старенькая усадьба. За прошедший год она мало изменилась. Жители Анисовки приглядывали за ней, заботились. Будто ждали его, знали или по-своему догадывались, что он вернется.

Скрипнула старенькая калитка, слегка задрожали половицы на крыльце. Замок, висевший на двери, поддался не сразу: пришлось повозиться. Но, наконец, и он открылся. Павел наклонился, отвязал поводок и пустил Цезаря вперед.

«Дом, милый дом», — подумал Цезарь и, остановившись посередине комнаты, взглянул на хозяина.

Кажется, Павел Сергеевич думал о том же, потому что умиротворенно смотрел на стеклянные окошки с белыми деревянными рамами, цветастую занавеску, старенькую кровать, стол, ковер на стене… Дом, милый дом.

И — пошли дела. Надо было проверить крышу, скосить траву на огороде, набрать воды, прибрать дом. За работой время пролетело незаметно почти до обеда.

Завершив первые дела, Кравцов решил зайти к Зое Павловне Синициной, соседке, хорошей пожилой женщине, которая в прошлый его приезд все угощала то вареньем, то яичницей, то чаем по собственному рецепту.

Переодевшись в милицейскую форму, Павел подошел к зеркалу и поправил русые волосы, падавшие на лоб. Распрямив воротник рубашки, он дотронулся до кармана слева. В нем что-то лежало. Нахмурившись, Павел проверил карман и вынул маленькую фотографию. На него смотрело, приветливо улыбаясь красивыми губами, лицо Людмилы. Пока еще Кравцовой.

Фотография была сделана на море, в первый год после свадьбы. Людмила сидела на камне, одетая в легкое светлое платье, улыбалась, а морской бриз играл с ее рыжеватыми волосами, отчего на фотографии они получились слегка растрепанными. Но это ее совершенно не портило. Даже придавало какое-то очарование. Кажется, что это было давно-давно…

Павел хотел убрать фотографию подальше, в сумку с вещами, но от чего-то передумал. Наклонившись, он поместил ее на зеркале, в стыке верхней и нижней рамы. Еще несколько секунд он смотрел на лицо Людмилы, а после, торопливо надев фуражку, вышел во двор. Цезарь побежал следом.

Зоя Павловна, увидев Кравцова, даже прослезилась от радости. Она тут же усадила его за стол и, не принимая никаких возражений, стала угощать его пирогами, чаем, вареньем — всем. А между тем она расспрашивала: как работа, дела, семейная жизнь? Павел не успевал ответить на один вопрос, как старушка Синицина сразу же задавала новый, а потом еще и еще…

Но внезапно, словно резко вспомнив о чем-то важном, она торопливо проговорила:

— Ты, милый, подожди меня здесь. А я сейчас приду, сейчас.

И через полчаса вся Анисовка уже знала о приезде Павла Сергеевича.

Вадик и Нина едва не бросились ему на шею от счастья, Андрей Ильич Шаров шумно выражал радость и, хитро подсмеиваясь, говорил, что теперь точно во всем будет порядок, не то, что при Кублакове… Марья Антоновна Липкина так крепко обнимала Кравцова, что он едва мог вздохнуть, а Вася Суриков так стиснул руку, что хрустнули пальцы. Цезарь не знал куда спрятаться от желающих погладить его, пожать мягкую лапу, обнять за широкую спину… Шумно, весело, просто и по-родному встретили жители Анисовки своего прежнего участкового.

Кравцов, несмотря на то, что отвык в городе от такого, был очень рад. Смущенно улыбаясь, отвечал на вопросы, надолго ли он, не заскучал ли за прошедший год в городе, что, наверняка, надолго, и очень-очень скучал…

* * *

Пусто. Тихо. Но удивительно спокойно… У памятника лежат свежие цветы. Значит, помнят анисовцы Хали-Гали, приходят к нему. Эх, Семен Миронович! Хороший был человек. Добрый, рассудительный. Жаль, так и не увидел пятиметрового сома, в существование которого верил не одно десятилетие.

Кравцов еще раз посмотрел на памятник и овальную керамическую табличку с черно-белой фотографией. Надев фуражку, он подозвал Цезаря, степенно сидевшего рядом, и направился к выходу.

Скрипнула старенькая железная калитка, захрустела под подошвами ботинок высохшая от солнца земля.

У ограды, за стеной кладбища, Кравцов заметил часть памятника, выкрашенного синей краской. Он возвышался над небольшой могилой. Павлу показалось странным, что могила находится не на кладбище, а за ограждением. Подойдя ближе, он наклонился и прочел на памятнике: «Зеленина Анна Григорьевна. 01.11.1943—10.03.2004».

Зеленина… Фамилия была не то, чтобы знакомая, но определенно распространенная. Странно, что об этой женщине он раньше ничего не слышал от анисовцев. Но еще более странно, что похоронена она за оградой.

Павел нахмурился и, выпрямившись, кивнул Цезарю:

— Пошли.

Утро давно наступило, и анисовцы принялись за повседневные дела. Кравцов, шагая по улице, то и дело встречал знакомые лица, приветливо улыбающиеся ему: «Здрасте, Пал Сергеич!» Участковый вежливо кивал в ответ.

У администрации, бывшей когда-то сельсоветом Анисовки, маленьким одноэтажным заданием из светлого кирпича с красной крышей, Кравцов внезапно остановился. Цезарь тоже остановился. Будто на секунду задумавшись, он тут же встрепенулся и радостно завилял хвостом. Стройная высокая фигура, пучок рыжеватых волос, собранных на затылке. Неужели?..

— Люда?

Фигура обернулась. Это была молодая девушка. Солнечный свет упал ей в лицо, и она, заметив Кравцова, сощурилась и растерянно улыбнулась:

— Простите? А мы знакомы?

Павел почувствовал легкую досаду. Не она. Девушке, стоявшей перед ним, на вид было не больше двадцати трех лет. Она была красива, даже очень, и особенно красивы были ее густые волосы и темные, зелено-карие глаза. Они казались прохладными, как речная вода, и смотрели на Павла Сергеевича настороженно и любопытно. В руках девушка держала полупрозрачную пластиковую папку.

— Простите… Я обознался. Старший лейтенант, Павел Сергеевич Кравцов. Участковый, — с легкой улыбкой представился он, подойдя ближе.

Девушка тоже улыбнулась:

— Людмила Юрьевна Зеленина. Учитель физики и астрономии.

И Павел легко пожал протянутую руку.

— Собака у вас какая хорошая, — проговорила Людмила. — Как зовут?

— Цезарь.

— Цезарь… — повторила Людмила. — Бладхаунд? — добавила она, внимательнее приглядевшись.

— Да. Разбираетесь в породах?

— Немного.

— Вы сказали, ваша фамилия Зеленина?

— Да.

— А Анна Григорьевна Зеленина вам не родственница случайно?

— Была. Она умерла четыре месяца назад. Тетя по линии отца.

— Примите мои соболезнования, — проговорил Кравцов.

— Спасибо… Я сюда приехала из Твери, буду работать учителем астрономии и физики. Думала, обрадую ее приездом… Только по дороге узнала от папы, что она умерла, а дом мне завещала. Я буду жить вон там. Тот дом, белый, раньше был ее, а теперь мой, — и Людмила махнула рукой в правую сторону.

Павел Сергеевич увидел в конце длинной улицы синеватую крышу и белевшую на солнце дощатую часть дома.

— Павел… Сергеевич? — задумчиво проговорила Людмила.

— Да?

— Вы, наверное, знаете, кто документами занимается? Я все вещи уже вчера разобрала, а копии документов на дом еще не отдавала. Соседка сказала, что их надо отнести в администрацию.

— Я вам помогу. Идемте, — ответил Павел.

Пройдя вперед, он открыл дверь и пропустил в Людмилу внутрь. Цезарь остался ждать снаружи.

Оформление, а нужна была всего-то одна подпись, и толстая папка с «архивами», как их называли в Анисовке, заняло меньше минуты. Павел и Людмила вышли на крыльцо и попрощались.

— Была рада познакомиться. Спасибо, — мягко проговорила она.

— Взаимно, — улыбнулся Кравцов.

Помахав на прощание рукой, девушка бодро направилась вниз по улице. Солнце опаляло ее рыжеватые волосы и белое платье, плотно охватывающее стройную фигуру.

«М-да, дела…» — подумал Цезарь.

Взглянув на хозяина, он слегка недовольно засопел: «Девушка, конечно, красивая, но вот так долго смотреть вслед вовсе не обязательно, Павел Сергеевич».

После ухода Людмилы Павел, проверив еще раз документы в «архиве», направился домой. Цезарь бодро бежал впереди.

Проходя мимо магазина, он замер и принюхался. Рядом стояла грузовая машина соседа Павла, Василия Сурикова. Был привоз продуктов. Поздоровавшись с Кравцовым, Суриков сел в машину и уехал.

Вспомнив, что дома нет сарделек, Павел зашел внутрь. Вернее, зашел, а точнее, забежал, в магазин Цезарь, и Павел услышал следом восторженный голос:

— Ой, кто пришел!

— Здравствуйте, Клавдия Васильевна, — поздоровался Павел, когда оказался внутри.

— Здравствуйте, Павел Сергеевич! — продавщица улыбнулась ему алыми, четко очерченными губами.

Магазин не изменился с тех пор, как Павел последний раз был в Анисовке. Те же полки, уставленные продуктами и товарами первой необходимости, трещащие напольные холодильники, прилавок с весами…

Да и сама Клавдия не изменилась. По-прежнему была красива эта высокая статная женщина, светловолосая, голубоглазая, с ярким, но не вычурным макияжем. Да, такую женщину разве не заметишь? Вот и Володька Стасов, несмотря на то, что был намного моложе Клавдии, уже второй год обивал порог магазина. И в этом году, наконец, она, по слухам, ответила ему взаимностью…

Погладив Цезаря, Клавдия вернулась за прилавок и раскрыла тетрадь: она заканчивала учет цен.

— Вы что-то хотели, Павел Сергеевич? — спросила Клавдия.

— Полкило сарделек, пожалуйста.

Клавдия проворно взвесила их и завернула в прозрачный пакет. Протянув его и сдачу Кравцову, она улыбнулась, заметив, как довольно облизнулся Цезарь.

— Спасибо, — проговорил Павел.

Затем, помедлив несколько секунд, он спросил:

— Клавдия Васильевна, скажите, а Анна Григорьевна Зеленина давно тут поселилась?

Клавдию несколько удивил вопрос, но она ответила:

— Не очень. Буквально через месяц после того, как вы уехали. Но недолго прожила. А почему спрашиваете?

— Был на кладбище, увидел, что она похоронена за оградой. Почему?

— Так она же самоубийца.

Павел нахмурился:

— Правда?

— Да. Приехала из Твери одна. Жила тут где-то полгода, но не пользовалась, так сказать, у нас популярностью. Не общалась ни с кем… да и нелюдимая была какая-то. Ее соседки даже ведьмой считали. Зеленухой звали. Но я в это не верю! Какие ведьмы в наше-то время? Люди из города заезжали к ней несколько раз, она какие-то травы давала им за небольшую плату. А потом… все.

— Что, «все»?

— Нашли ее дома мертвой. Лежала на полу, на кухне, газ был открыт…

— Разве следствие не проводили?

— Проводили, конечно. Все указывало на самоубийство. Ну ее и похоронили за оградой, как дело закрыли. Слышали, наверное, самоубийц на кладбище не хоронят.

— Слышал. Спасибо, — задумчиво ответил Павел.

— Да не за что, — улыбнулась Клавдия. — А вот, кстати, — добавила она, — племянница ее приехала. Вроде как учительницей работать будет. Людмилой зовут. Нюра Сущева говорила — они соседки теперь.

— Да, мы уже познакомились, — кивнул Павел. — До свидания, Клавдия Васильевна.

— Заходите!

— Обязательно. Ну, идем, Цезарь!

* * *

Людмила, разобрав дома оставшиеся после тети вещи, решила отправиться в школу, на место будущей работы. Директор, мужчина в годах, тепло поздоровался с ней и проводил в класс физики.

Войдя в комнату, Людмила увидела возле учительского стола женщину довольно пышных форм, одетую в цветастое платье. Волосы у нее были светлые, уложенные под алой, полупрозрачной косынкой. Она писала что-то в блокноте, одной рукой опираясь о стол.

— Мария Антоновна! Вот, принимайте молодую специалистку. Наш новый учитель физики и астрономии, — сказал директор, кивнув на Людмилу.

Мария Антоновна выпрямилась, и ее круглое лицо просияло, как только она посмотрела на Людмилу. Людмила заметила, что, несмотря на возраст, у Марии Антоновны почти не было морщин на лице. Только в уголках глаз были совсем мелкие, при улыбке придававшие ей добродушное выражение.

— Ой, как хорошо! — воскликнула она. — Наконец-то я смогу заниматься только химией! Мария Антоновна Липкина, учитель химии и биологии, теперь.

Она подошла к Людмиле и, рассмеявшись, крепко обняла. Людмила немного удивилась, но тоже улыбнулась в ответ. Не улыбаться и не радоваться было просто невозможно: объятия у Марии Антоновны были теплые, а смех — душевный и веселый.

— Ну, проходи, осматривайся. Тебя как зовут?

— Людмила. Людмила Юрьевна Зеленина.

— Зеленина… Ты родственница Анны-покойницы? — поинтересовалась Мария Антоновна.

— Да. Я ее племянница, — ответила Людмила.

— Понятно. Ну, Люда, я тебе сейчас все покажу…

Видя, что будущие коллеги нашли общий язык, директор оставил их вдвоем.

…Время пролетело очень быстро. За час Людмила и не заметила, как узнала от Марии Антоновны все о жителях Анисовки. Конечно, многое из сказанного было для нее лишним, и среди непрерывного потока Людмила старалась запомнить только то, что касалось ее будущих учеников и учебного года. К счастью, особенных проблем с этим не должно быть.

Наговорившись вдоволь, Мария Антоновна отправилась домой, пригласив Людмилу заходить в гости в любое время и спрашивать обо всем, что интересует. «Чем смогу, помогу обязательно», — так она сказала перед уходом. Людмила поблагодарила ее и мило попрощалась. От разговора на душе стало теплее и радостнее. Людмила теперь была уверена, что не останется без поддержки и понимания.

Перед тем как возвращаться домой, Людмила решила просмотреть карты звездного неба. Карты были старые, еще советских времен, но очень хорошие. Она внимательно пролистала все, но среди них не нашла двух созвездий. Людмила свернула карты и убрала их в ящик стола.

Задумавшись, она взглянула в окно. Оно выходило прямо на школьный дворик с аккуратными кустами цветов и тоненькими деревьями, растущими около окон. Солнце ярко припекало, и Людмила очаровательно зажмурилась. Рыжеватые волосы будто вспыхнули огнем. Людмила вспомнила, что небо сегодня ночью должно быть ясным. Может быть, удастся перерисовать недостающие созвездия. Они должны быть хорошо видны в этом месяце.

* * *

Вернувшись из города, Вася Суриков, довольный проделанной работой, зашел к друзьям в шиномонтажку. Посидев и поговорив о том о сем, они выпили по стаканчику. А потом еще. И еще, и еще…

Домой Суриков возвращался, почти не разбирая дороги. Да ему и не надо было разбирать. Благо, даже в стельку пьяным, он мог добраться до дома с любого конца деревни с закрытыми глазами… С одной стороны, он жалел, что хватил лишнего: жена, Наташка, опять будет ругаться… А с другой… А, чего уж там! С кем не бывает?

Ночь стояла тихая, теплая. В окнах домов уже не горел свет: Анисовка спала… В ночной тиши слышно было только, как ветер шуршит в поле.

У дома Нюры Сущевой Суриков остановился. Опершись рукой о забор, он прикрыл глаза: самогон ударил в голову. Странно… Раньше с ним вообще такого не было…

Постояв немного, Суриков открыл глаза и, посмотрев наверх, обомлел: на крыше бывшего дома ведьмы Зеленухи маячило что-то светлое. Суриков нахмурился и пригляделся. Светлое пятно оказалось платьем новой учительницы, Людмилы, племянницы Зеленухи… Она стояла прямо и внимательно смотрела на небо. А после изумленный Суриков заметил, как Людмила, поводив левой рукой перед собой, что-то записала или зарисовала на листе картона, который держала в правой руке. А потом что-то прошептала… Или ему спьяну показалось? Или нет?..

Людмила медленно подняла голову вверх и улыбнулась одними губами. Получилось это так жутко, что Суриков, зажмурившись от ужаса, стал медленно отступать назад, а как скрылся за забором, снова открыл глаза и бросился бежать домой, не оборачиваясь назад… В мыслях его было только одно: «Ведьма! Ведьма, колдунья!».