Один вечер (джен)

Кин стоит у входа в додзё, привалившись плечом к дверному косяку. Он наблюдает. Ждёт. Внутри раздаются несколько детских звонких голосов и один голос человека несколько старше. Именно этого взрослого он и ждёт. Обладатель пепельных кудрей, которые он собирал в низкий хвост, чтобы не мешали. Зеленоглазый, с настолько белой кожей, будто никогда не выходил на солнце. Изящные руки с длинными тонкими пальцами и узкими кистями. Они покрыты обветренной, загрубевшей от чрезмерной работы кожей и усыпаны мелкими шрамами.

Он самый терпеливый из всех наставников в додзё. И самый молодой.

Наконец, занятие заканчивается и ученики буквально исчезают из зала. Кин проскальзывает внутрь. Взрослый сидит спиной ко входу, у небольшого алтаря, и чистит меч. Кину хочется подойти, уткнуться носом в чужую шею, обвить руками и сидеть, вдыхая морозный запах, всегда тому присущий. Но вместо этого он подходит сзади и останавливается в нескольких шагах:

— Как прошло занятие?

Но собеседник не отвечает, методично протирая клинок. Наверное, опять застрял в мыслях. Думы у молодого мужчины, ещё, по сути, юноши, обычно были тёмные и безрадостные. Это при том, что для окружающих, он, несмотря на молчаливость, являлся источником света и тепла. Видимо, он отдавал всё яркое и светлое, что было в его жизни, другим людям. Вот и оставались ему только пустота и холод внутри. Кин эту чёрту своего друга очень не любил, но поделать с ней ничего не мог, как ни пытался. Чуть помолчав, он откашливается опять спрашивает:

— Ты в порядке?

Снова нет ответа. Со вздохом он подходит к мужчине и опускает руку ему на плечо: — Хей, ты меня слышишь?

Собеседник тут же вздрагивает и резко оборачивается:

— М? А, это ты, Кин. Я в порядке, правда. Просто задумался.

Кин на это лишь хмурится, не верит, знает — мысли о войне удушливым облаком нависают над юношей, не отпуская ни на минуту. Хотя, даже если бы она пришла, делать тому на ней нечего. Слишком миролюбив его друг для такого ремесла, где, что ни день, то кровь и насилие. Не зря его сравнивают с Дзидзо — жестокость не в его характере, детей любит, иначе бы не стал в додзё преподавать. Кин считает, что это странно. С таким детством, тот должен был озлобиться, возможно сам применять физическую силу к ученикам. Отца он не знал. А мать — алкоголичка, поднимавшая на сына руку, так же, как и её сожители. Жители деревни её презирали. Кин не видел в этом проблемы — он сам к ней так относился, но позже соседи перенесли своё отношение и на его друга тоже. Хотя тот был мирным парнем, не притрагивался к спиртному, имел золотые руки и хорошо ладил с детьми. Разве что был молчалив и чаще погружён в свои мысли. Но даже несмотря на это, хорошего отношения от жителей деревни он не получил — в лицо ему, конечно, не плевали, но за спиной поливали грязью. Дети, которых он учил, пока ещё не были в это впутаны, но пройдёт ещё пару лет, и они станут относиться так же. Кин переживает из-за этого, волнуется, как бы кто-нибудь из подростков, почувствовав эту безнаказанность, не оборзел и не навредил его другу.

Ещё пару лет назад он посоветовал тому уехать в город:

— Уезжай отсюда, здесь ведь тебе не рад никто, кроме меня. А голова у тебя светлая. В стране как раз дефицит кадров — сдашь экзамены, отучишься — тебя с руками оторвут. Ты здесь завянешь, тут как в болоте же!

Но он тогда Кина не послушал, остался. И будто не замечает, как затухает. А Кина аж злость берёт от этого. Все эти мысли проносятся в его голове со скоростью пули. Но вместо этого он тихо выдыхает, наблюдая в отполированной стали, как в его глазах вспыхивает золотой узор — метка Книги. Словно и не было того варианта будущего. С его губ срывается негромкое:

— Уже поздно, пойдём домой, Юкичи.