Игра желаний. Warhammer fantasy. (гет)

1. Глубины сумрака

Взор летел на север, проносясь над холодными, окропленными снегом Пустошами Хаоса. Внизу расстилались бескрайние промерзшие леса — уродливое порождение Эмпирея в мире смертных. Эти чащи не были безжизненны: во тьме таились изувеченные существа, чьи тела были переписаны безумной волей перемен. Жаждущие лишь одного — пролить теплую кровь — они скользили тенями среди искривленных стволов.

Над этим миром кошмаров властвовала зловещая в своем великолепии луна Моррслиб. Окутанная сиянием парселены, она плыла по небу в сопровождении двух ложных лун, словно безумная королева в свите призраков.

Дальше к северу, там, где заканчивались даже мертвые леса, начиналась пустыня вечной мерзлоты. Здесь пространство пронзали разноцветные вихри чистой магии. В этом месте их свет был особенно ярок; казалось, густые струи колдовства касались самих горных пиков, опьяняя всякого, кто посмеет взглянуть на них.

Внимание замерло посреди холмистой равнины, усыпанной столбами призрачного света. Взгляд выхватил крошечный фиолетовый огонек.

Спустившись ниже, можно было различить лепестки холодного пламени, в центре которых застыл черный силуэт. Существо напоминало диковинную птицу; его пернатое тело безостановочно трепетало, подчиненное лишь ему ведомому ритму. Колдовской огонь пылал яростно, но не отбрасывал тени и не давал тепла.

Демонический стервятник восседал на туше монструозного зверя, жадно разрывая еще теплую плоть. Почувствовав чужое присутствие, тварь вскинула окровавленную голову, с трудом заглатывая кусок мяса. Безглазая морда повернулась точно в сторону незримого наблюдателя.

Демон медленно приподнялся. Под изгибом его левого крыла с влажным хрустом разверзся огромный птичий глаз. Зрачок, наполненный древним голодом, принялся исследовать местность, пока не уставился прямо в пространство перед собой. Следом раскрылось око под вторым крылом. В этом взгляде не было прощения — лишь ледяная жажда разрушения, пронзающая сознание насквозь.

Тварь выпрямилась на по-человечески изогнутых лапах, замирая в странном, почти вопрошающем поклоне. Внезапно порывы ветра принесли шепот, рожденный на самом краю света:

— Архаптерион...

Демон вздрогнул. В следующий миг он взмахнул крыльями и взмыл ввысь, гася за собой колдовское пламя. Он парил на ветрах магии — бесконечно свободный в своем рабстве перед Хаосом.

2. Игра желаний

Мужчина, выехавший из-за пригорка верхом на ослике, невольно придержал поводья. Перед ним, залитый первыми лучами зари, предстал замок, венчавший скалистую возвышенность посреди равнины. У подножия крепостных стен, словно испуганные дети у юбки матери, ютились ветхие крестьянские лачуги. Это был Тиффоне — родовое гнездо баронов де Бронзе. Замок уверенно оседлал скалистое основание, нависая над бурными водами Сиртелль. Эта своенравная река, приток полноводной Бриенны, брала начало далеко на юге, в заснеженных пиках Ирранских гор, чей призрачный силуэт едва угадывался на горизонте.

Сиртелль нельзя было назвать гостеприимной для судов, однако купцы, идущие в Тилию, нередко рисковали, поднимаясь вверх по течению на веслах и под парусом. Дойдя до первых порогов, они переваливали грузы на телеги и держали путь к Новалоне — редкому и относительно безопасному проходу через горы, охраняемому дварфским фортом Казад Фрукунд. Водный путь, несмотря на все опасности, оставался единственной надеждой путешественника: дорог в этих краях не существовало вовсе, зато в избытке хватало орочьих банд и разорившихся рыцарей, промышлявших разбоем.

В стародавние времена через эти земли вели свои рати короли-рыцари — Шарлан, а до него Луи Убийца Орков, провозгласившие священные Войны Странствий. Ныне же о былом величии напоминали лишь осушенные болота, превращенные волей баронов и каторжным трудом сервов в пахотные угодья.

Путник замер, глядя, как над миром медленно проплывают тяжелые корабли облаков. Он обслюнявил пальцы и поднял их вверх, ловя направление ветра. Удовлетворенно кивнув своим мыслям, человек понукнул ослика. Животное нехотя поплелось по тропе, вьющейся среди колышущегося моря пшеницы.

Вокруг царило зловещее безмолвие. Странное дело: в самый разгар жатвы поля, которые должны были кишеть крестьянами, казались вымершими. Лишь ветер гулял на просторах, перебирая золотистые колосья. Наконец, впереди показался силуэт. Примерно в трети версты от путника на придорожном камне сидел сгорбленный седой старик. Он низко склонился над своей переметной сумой, сосредоточенно в ней копаясь.

— Старче, — окликнул его путник, осадив ослика.

Старик медленно поднял голову. Из-под спутанных седых волос и неухоженной бороды, густо заросшей на рябом, тронутом оспиной лице, на гостя уставились слезящиеся глаза. Кривой нос, явно сломанный в кабацкой драке много лет назад, ничуть не портил и без того неказистую физиономию. Дед осторожно окинул взглядом странника и его скакуна, после чего поспешно потупился.

Чужеземец, преградивший ему путь, был одет в неброское, но добротное платье. Больше всего старика поразили его штаны — широкие, взбитые на бедрах пышными буфами и плотно облегавшие голени. «Такие и потерять недолго, ежели прытко бежать приведется», — мелькнуло в голове у серва. Ноги всадника, покоившиеся в кожаных стременах, были обуты в крепкие ботинки до лодыжек. Обувь была чужой, не здешней, покрытой серой пылью дорог далекого Севера. Не грубые сабо местных холопов и не изящные сапоги лордов, чьи подметки старик привык созерцать, уткнувшись лбом в дорожную грязь.

— Чего изволите, милсдарь? — пролепетал он, и в голосе его прорезалась привычная трусость перед теми, кто сидит в седле.

— Вокруг ни души. Где все полевые сервы? — голос незнакомца оказался глубоким, властным баритоном. — Если я не ошибаюсь, сейчас самый разгар жатвы.

Старик вновь осмелился взглянуть на собеседника. На него смотрело смурное лицо с холодными серыми глазами. Властный облик портил лишь выдающийся треугольный нос — настоящий «рубильник», перетягивающий на себя всё внимание. «С таким шнобелем он должен гнусавить, как подстреленная утка», — подумал старик, но вслух сказал другое:

— Ваша правда, милсдарь. Да только дело туточки… недоброе. Завелось в округе лихо неведомое, повадилось с полей люд честной таскать. Сперва-то ребятишек малых выкрадывало, а как начали их по домам прятать, принялось и за зрелых. Исчезают без следа, будто и не было никогда. Вот все и попрятались, боятся нос из конуры высунуть.

На мгновение взгляд старика замер на выдающемся носу странника, но он тут же испуганно отвел глаза.

— Орки? — коротко бросил путешественник.

— Не похоже, господин. Зеленокожие-то, паскуды, иначе промышляют — налетают оравой, с криком да гарью. А это лихо… оно как псина сутулая. Таится во мраке.

— А ты чего тогда здесь сидишь? — прищурился всадник. — Совсем страх потерял?

— А чего мне бояться, милсдарь? Я свое отжил. Утащат меня аль нет — Бледная Невеста всё одно за порогом стоит. Да только жать-то надобно… — старик запустил руку в перевязь и вытянул горсть зерна. — Силы уже не те. Не скосить мне одному и клочка земли. Вот и тужу здесь от бессилия.

— Что же вы хозяину своему не пожалуетесь? — в голосе незнакомца послышалась сталь. — Он обязан найти управу на лихо, что бесчинствует на его землях.

— Чего ж не жаловались? Жаловались, — вздохнул старик, — да только проку от того пшик. Пошел наш староста в замок, поджилки трясутся — оно и ясно: норов у покойного барона был дикий, а вдова его, барыня, и вовсе на причуды изощренна. Сказал он челяди замковой, мол, лихо надо изничтожить, жизни от него нет. Всех, говорит, пожрет бестия, надо бы рыцаря на нее натравить.

— Ну а барыне, как я понимаю, это пришлось не по вкусу? — предположил странник, оценивающе разглядывая серые, словно заплесневелые, стены замка.

— Ваша правда, — кивнул Михо. — Вышла она на порог, вся в шелках да цацках, зыркнула на него, да как давай поносить! Вы, говорит, паскуды ленивые, небылиц наплели, чтоб на полях не спину не гнуть. Кожу, говорит, с вас на ремни спущу, ежели сейчас же к работе не вернетесь. А под конец велела псами да плетями гнать беднягу прочь. Староста-то до сих пор в себя прийти не может, валяется весь побитый.

— Вот же курва, — с ледяной усмешкой бросил незнакомец.

— Чего-чего? — промямлил беззубым ртом старик.

— Веди меня к этому твоему старосте.

От удивления брови Михо взлетели так высоко, что лоб собрался в глубокие складки.

— Милсдарь, помилуйте, он же вам ничего дурного не сделал!

— Лечить я его буду, дурень ты кривой, — отрезал путник.

— А вы кем будете? Знахарь аль врачеватель какой?

— Костоправ я, — с видимым пренебрежением бросил странник. — Вульдельтом кличут.

Позже, у костра, Михо в красках расписывал события того вечера деревенским бабам:

— …Так вот, как остались они в хате одни, залез этот Вульдельт на него с ногами и давай топтаться, будто грязь в корыте месит! А перед тем рукой по нему водил — я уж грешным делом думал, прямо в нутро к старосте залезет. А он пощупал руку больную, да как дернет!

— Ой, батюшки! — охнула одна из слушательниц. — Нешто руку бедняге оторвал, ирод?

— Да нет, на месте осталась, — Михо сплюнул в огонь. — Но староста так взвыл, что вороны с крыши посыпались, а после затих. Топтал его костоправ долго, а как вышел из хаты, руки потирая, так и говорит: «Вари, дед, похлебку, я жрать хочу. Да и староста твой очнется — тоже затребует».

Пока старик болтал, над очагом уже побулькивал котелок. Рядом стояло ведро с очистками свеклы и капустными кочерыжками — всё, что удалось наскрести на ужин. Михо, подхватив горячую посудину тряпицей, шаркающей походкой поплелся к хате.

— Харчи! Наконец-то! — бодро воскликнул Вульдельт, завидев старика. — Я тут уже землю готов был грызть, чего так долго? Ставь котелок на пенек.

— Милсдарь, — робко спросил Михо, — а чего там со старостой-то? Жив ли?

— Иди да сам глянь, — бросил Вульдельт.

Когда Михо проходил мимо, костоправ бесцеремонно выудил из его ведра облезлую капустную кочерыжку.

— Это я себе оставлю.

— На кой она вам, милсдарь? — удивился старик.

— Полезное развлечение, — с кривой ухмылкой отозвался Вульдельт.

Михо осторожно проскользнул в хату. К его изумлению, староста Гибо уже сидел на лавке, а не лежал пластом.

— Гибо, дружище, ты как? — прошептал старик.

Староста поднял голову, и взгляд его был ясным.

— Никогда не чувствовал себя лучше. Будто заново на свет народился... Жрать охота, мочи нет.

Михо расплылся в беззубой улыбке, и они вместе вышли во двор. За то короткое время, что их не было, Вульдельт успел приговорить две трети котелка. Теперь он лениво ковырял ножом ту самую кочерыжку.

— Похлебка ваша — дрянь голимая, одна вода, — проворчал имперец. — Зубу зацепиться не за что. Взять с вас, нищебродов, нечего, так что буду пока у вас харчеваться да в хате старосты жировать. Но чтоб в следующий раз в котелке хоть голубь плавал, ясно?

— Да где ж его взять-то, заступник наш? — с досадой выдохнул Михо.

— Э-хе-хе, — разочарованно вздохнул Вульдельт и протянул старику обкромсаный овощ. В обрубке кочерыжки теперь недвусмысленно угадывался мужской детородный орган. — На, бабам своим отдашь для забавы.

— Экое дилдо... — прошамкал Михо, повертев «подарок» в руках. — Это нашей барыне скорее снадобится. Она и раньше-то сумасбродкой была, а теперь и вовсе умом двинулась. С тех самых пор, как по реке к нам этот прохвост спустился. Как он там себя величает, Гибо?

— Кудесник Лематьи, — подсказал староста.

— Как по мне, так пес он плешивый, — Михо зло сплюнул. — Теперь в замке кутеж без продыху. Обольстил он хозяйку или опоил чем — видать, несложно было, истосковалась вдова по крепкому корню, сами понимаете. Теперь там его кодла заправляет, что с ним приплыла.

— Значит, кудесник со своей сворой вертят барыню на том самом месте, что я из капусты вырезал, — вполголоса подытожил Вульдельт.

Через два дня, ни свет ни заря, к хате старосты притопали двое ратников из замковой челяди.

— Где этот ваш... знахарь хренов? — нетерпеливо рыкнул долговязый стражник по имени Клод. — Мы за ним. Выдавайте живо, не то сами выковыряем.

— Клод, Нестор, вы чего это? Каким ветром? — раздался заискивающий голос Михо.

— Заткнись, дед! Сказано — знахарь нужен. Нам велено доставить его в замок, пред светлые очи барыни.

— К барыне?! — Михо аж присел. — Етижи-пассатижи, на кой он ей сдался?

— Не твоего ума дело, — долговязый упер руки в боки. — А вам, отребью, приказано из курятников выметаться и марш в поля. Кто не выйдет — тех плетками уму-разуму учить станем.

— Клод, окстись, ты же сам еще недавно с нами в этих хатах жил! Неужто запамятовал, как...

Договорить Михо не успел — Клод с размаху приложил его кованым ботинком по заду.

Стражники уже намеревались ворваться в хату, но в дверном проеме вырос Вульдельт. Поджарый, среднего роста, он обвел острым взглядом молодцев с копьями, что месили грязь посреди двора.

— Здесь я. И не знахарь, а костоправ, — отчеканил он низким, звучным голосом.

— Да козе в трещину, как тебя величать! — огрызнулся долговязый Клод. — Топай за нами в замок, носатый.

Вульдельт привычным жестом закрепил хламиду на плече и вышел во двор. Он пристроился ровно между стражниками, но не успели они сделать и пары шагов, как оба служивых с коротким вскриком рухнули мордами в навозную жижу. Где-то в хлеву одобрительно хрюкнула свинья.

— Это... это как же так? — пробормотал Клод, отплевываясь от грязи.

Оставив позади внешние стены, густо заросшие плющом, Вульдельт оказался во внутреннем дворе. Почти всё пространство здесь занимали приземистые деревянные постройки: амбары и конюшни лепились к подножию главной каменной башни, а с другой стороны высился бревенчатый особняк людской.

«Даже без палисада», — отметил про себя Вульдельт, оценивая скудную обороноспособность гнезда де Бронзе.

Там и тут мелькали слуги, занятые своими хлопотами. Они казались странно отрешенными, будто захваченными каким-то лихорадочным внутренним ритмом. У входа в донжон ратники передали гостя замковой челяди. Вид у последних был такой, словно их только что нещадно оттарабанили — притом всех разом. Вульдельта повели наверх, к тяжелой дубовой двери, окованной потемневшим железом. Помявшись, служанка осторожно постучала особым манером и приоткрыла створку.

— Госпожа, по вашему повелению... костоправ прибыл, — пролебезила девка.

— Прелестно, — донесся размеренный, исполненный напускного величия голос с балкона, выходящего на реку Сиртелль.

Вульдельт вошел внутрь, и дверь за его спиной сухо клацнула. Судя по обстановке, он оказался в будуаре баронессы, что недвусмысленно намекало на деликатность предстоящего дела. У туалетного столика на стуле вольготно расположился шарообразный рыжий кот с на редкость самодовольной мордой. Наконец, с балкона величественно выплыла сама хозяйка.

— Вульдельт из Харгендорфа, госпожа, — представился гость, не спеша склонять голову.

— Имперец? Как интригующе, — в голосе баронессы проскользнуло искреннее удивление.

— Баронесса Тиффоне, Матильда де Нез, — поспешно вставила служанка, представляя хозяйку.

Вульдельт быстро прикинул шансы. Перед ним стояла изрядно раздавшаяся вширь баба, пытавшаяся скрыть обрюзгшее тело под слоями тилийской шелковой парчи. Она была увешана золотыми и серебряными побрякушками, по виду сработанными скорее в Эсталии, нежели в Бретонии. Баронесса, в свою очередь, бесцеремонно оглядела гостя с головы до пят.

— О, я думала, вы будете выше, — бросила она, кривя губы в подобии улыбки.

— Стараюсь, госпожа, — с ядовитой вежливостью парировал Вульдельт.

Баронесса уловила его тон и натянуто, почти болезненно улыбнулась. Она вытянула вперед пухлую, испещренную морщинами руку, каждый палец которой был окольцован тяжелым золотом с мутными камнями. Вульдельт, в силу своей имперской прямолинейности и некоторой дремучести, понятия не имел, чего от него хотят. Мысль о поцелуе даже не посетила его практичный ум. Решив, что барыня предлагает скрепить знакомство по-мужски, он коротко и бесцеремонно тряхнул её ладонь.

Казалось, Матильде было уже всё равно. Смахнув со стула недовольно мяукнувшего кота, она опустила свое грузное тело на сиденье, отчего несчастная мебель протестующе затрещала.

— До моих ушей дошли слухи, — баронесса метнула острый взгляд на служанку, — что по прибытии в наши земли вы явили недюжинное искусство врачевания. Полезное умение, везде и во все времена. В замке, разумеется, имеется свой цирюльник, но у этого мясника на всё один ответ — пустить кровь.

— Кровушку отворить — дело завсегда благое, — резонно подметил Вульдельт. — Лучший способ разогнать застоявшиеся телесные соки.

— У нас здесь имеются куда более... изысканные способы разгонять соки, — с самодовольной, почти плотоядной ухмылкой сообщила баронесса.

От этих слов и того, как они были произнесены, у Вульдельта едва не случился рвотный позыв. Он предпочел сразу перейти к делу, пока фантазия не зарисовала лишнего.

— Так чего же вы жаждете, госпожа? — голос костоправа стал ниже, в нем отчетливо прорезалась властная настойчивость. — Произнесите это вслух.

— Ежели сумеешь исцелить мои страждущие ноги, я щедро вознагражу тебя. Золотом отсыплю за твое умение, — Матильда подалась вперед, и Вульдельт ощутил тяжелый запах пудры и застарелого пота. — Но ежели окажешься шарлатаном и вздумаешь дурить мне голову — головы и лишишься. Быстро. Был тут до тебя один «лекарь», так этот прохвост твердил, будто нет ничего целебнее свежего скотского навоза. Испражнениями меня потчевать собрался, ирод... Моя же хворь требует обхождения более гуманного.

— Я избавлю вас от этого бремени, баронесса. Скоро будете вновь плясать, как в девичестве, — промолвил Вульдельт, склоняясь над женщиной. — А взамен мне многого не надобно. Лишь... особая благодарность.

В этот миг за дверью поднялся невообразимый шум. Кто-то, не жалея ступеней, несся вверх по лестнице. Дверь распахнулась с таким грохотом, что штукатурка посыпалась с потолка. В будуар, словно разъяренный минотавр, влетел взъерошенный бородач, статью и шириной плеч напоминавший платяной шкаф. Из одежды на нем были лишь нижняя рубаха да широкие, расшитые штаны-плюдерхозе.

— Миг уже близок, Матильда! — громогласно провозгласил ворвавшийся, но тут же осекся, заметив в покоях постороннего.

Лицо гиганта мгновенно посуровело. Он принялся пристально изучать Вульдельта выразительными черными глазами, в которых маслянисто поблескивал недобрый ум.

— О, я и не ведал, что моя маргаритка принимает гостей, — голос мужчины вмиг переменился, став вкрадчивым и певучим. — Позвольте представиться: Франческо Лематье де Урбино, великий иллюзионист и неутомимый странник.

Несмотря на габариты, движения кудесника стали плавными, почти кошачьими. Недавняя медвежья грубость бесследно растворилась в изящном, глубоком поклоне.

— Я лишь зашел просить баронессу почтить нас своим присутствием в общем зале и разделить нашу скромную трапезу.

Матильда преобразилась в одно мгновение. Она подалась вперед всем своим грузным телом, глядя на иллюзиониста с такой жаждой, с какой умирающий в пустыне тянется к глотку воды.

— Мой дорогой Франческо... — почти пропела она, лебезя перед гостем. — Всего мгновение, и я спущусь к тебе, о оазис моей жизни!

На прощание она коснулась кончиками пальцев своих мясистых губ и послала кудеснику воздушный поцелуй. У Вульдельта этот «маг» вызвал двойственное чувство: с виду — открытый и великодушный малый, но резкая перемена в повадках кричала о том, что под маской благодушного бородача скрывается гнилая и опасная сердцевина.

— Позволите и мне присоединиться? — с напускным любопытством вставил Вульдельт. — Я бы не отказался отведать барских харчей, а то от холопской капустной бурды у меня уже нутро выворачивает.

— Прошу вас, поведайте о себе, раз уж сама судьба свела нас за этим столом, — проговорил Франческо, не стесняясь набитого рта.

Лематье сидел напротив и буравил костоправа липким взглядом. Вульдельт же в этот момент был занят куда более важным делом — он сосредоточенно терзал фаршированную сливами перепелку. Отвлекаться не хотелось, но судя по тому, как замолчали остальные сотрапезники, выбора ему не оставили.

Компания, собравшаяся за столом, напоминала сброд юродивых, разодетых в сумбурное тряпье всех цветов радуги. Четверо мужчин и три женщины — все взъерошенные, как петухи перед боем, и явно не здешние. Кодла Лематье.

Вульдельт вытер жирные губы коркой хлеба и тут же отправил её в рот. Не спеша прожевав, он почесал свой выдающийся нос и начал говорить, делая веские паузы, чтобы придать своим словам побольше веса.

— Как вы уже слышали, я — странствующий костоправ из земель Империи, — начал Вульдельт, и голос его загудел, как погребальный колокол. — С юных лет постигал ремесло, ассистировал мастеру, пока северная кровь предков из Норски не погнала меня в путь. Захотелось, знаете ли, мир повидать да себя показать. Ремесло мое верное: без куска хлеба с маслом и чарки крепкого в придорожном шинке не оставит. Долго ли, коротко, дорогами и тропами, на баржах по безмолвным рекам, добрался я и до ваших благословенных краев. Так что, ежели кого умело помять, кости пересчитать или лишнее из организма вырезать — милости прошу.

На мгновение за столом воцарилась тяжелая тишина. Сброд Лематье уставился на него выпученными, маслянистыми глазами.

— Гузно мне потормоши! — вдруг зашелся в хриплом хохоте один из компании, задрав грязные ноги выше стола.

Остальные тут же подхватили издевательским гаганьем, хлопая ладонями по столешнице.

— А промеж ног не хочешь залезть, костоправ? — взвизгнула одна из растрепанных девок, бесстыдно задирая юбку. — Потеребишь мой терновник своим длинным клювом?

Хохот стал оглушительным. Вульдельт почувствовал, как в жилах закипает тяжелая, темная ярость норска. Франческо Лематье, этот бородатый шкаф, сидел во главе, развалившись и закинув ногу на подлокотник. Он лениво прихлебывал вино, и на его лице блуждала сытая, торжествующая ухмылка — зрелище явно доставляло ему истинное удовольствие.

Но тут в зале явилась баронесса. На ней был новый наряд, а голову венчал нелепо высокий эннен. Шум мгновенно стих, лишь эхо хохота еще дрожало под сводами. Две служанки тенью следовали за хозяйкой, ловя каждый подол ее платья, дабы барыня, упаси Сигмар, не зацепилась и не выставила себя в неловком свете. Кудесник пружинисто вскочил, и все остальные, включая Вульдельта, нехотя последовали его примеру.

— О, моя Маргаритка из Лионесса! Почти нас своим присутствием, раздели нашу скромную трапезу!

«Может, лет тридцать назад она и была маргариткой, но сейчас в ней от цветка не больше, чем в сушеной вобле», — подумал Вульдельт, глядя, как Лематье театрально подхватывает руку баронессы и ведет её к почетному месту.

Иллюзионист с изящным поклоном пододвинул к ней блюдо:

— Отведайте эти великолепные маринованные кабаньи гонады, дорогая. Они так приятно лопаются во рту...

Баронесса двумя толстыми, унизанными перстнями пальцами подцепила кусок и отправила его в рот. Вульдельт проводил деликатес взглядом. «Судя по её заду, обычно она харчуется не пальчиками. Еда проваливается в неё, как камень в бездонный колодец».

Матильда с видимым наслаждением проглотила подношение.

— Прелестно... Просто прелестно. Приятного всем аппетита!

И кодла тут же с жадностью набросилась на еду, забыв о приличиях.

— Франческо, свет души моей, — пропела баронесса, томно прикрыв веки, — какое развлечение ты готовишь для нашей услады? Не томи моё тело и дух, расскажи!

— О, моя Маргаритка, к Кануну Зимы я готовлю невообразимое действо, — иллюзионист обернулся к Вульдельту, сверкнув глазами. — Если я не ошибаюсь — а я никогда не ошибаюсь, — в Империи в это же время отмечают некий... схожий праздник?

— Да, Гехаймниснахт, — Вульдельт едва не сплюнул, произнося это слово. — Ночь Таинств. Язык сломаешь, пока выговоришь, и шею сломаешь, если выйдешь на порог. Вам бы стоило поберечься, господа. Устраивать гуляния, когда Моррслиб скалится с небес — затея дурная. Зловещая пора.

— Ой, бросьте вы! — хохотнул кудесник, опрокидывая в глотку полный кубок. — Волков бояться — в лес не ходить. Страх лишь придает представлению особую изюминку, острый вкус опасности!

В разгар застолья в зал бесшумно, точно тень, скользнул невысокий пухлый человечек. Лицом он до странности напоминал кота, который только что придушил жирную мышь и теперь раздумывает, с какой стороны начать трапезу. Он припал к уху Лематье, торопливо зашептав. Франческо замер, в задумчивости потирая окладистую бороду. Вульдельт, не меняя позы, следил за ними из-под тяжелых век.

— Что там, любовь моя? — встревожилась баронесса, заметив, как хитромордый шпик отстраняется от её фаворита.

— Фриго доносит, — медленно проговорил Франческо, — что в окрестностях притаился табор стриган. Проклятые бродяги осели здесь уже давно. Уверен, именно эти мерзкие отродья виновны в исчезновении ваших крестьян.

— О, я терпеть не могу этих выродков! — лицо Матильды исказилось от брезгливости. — Бездельники, воры... Скитаются по дорогам, ни смирения в них, ни покорности. Черные, грязные, точно зверолюды. Поговаривают, они сношаются с тварями Хаоса и наводят порчу на честных мирян. Тьфу!

— Видимо, эти шельмы используют ваших сервов в своих нечестивых ритуалах, — Лематье потянулся за очередным бокалом. — Нужно настигнуть их и покарать.

— Да! Насадить их пустые головы на пики, воронам на поживу! — добавила «Маргаритка из Лионесса», хищно поигрывая вином в кубке.

Пир — а точнее, эта вакханалия обжорства — подошел к концу лишь за полдень. Разношерстная банда кудесника расползлась по темным углам замка, точно сытые крысы. В зале остались лишь трое.

— Баронесса, — голос Франческо вдруг стал сухим и отстраненным. — Вы так и не поведали мне, зачем пригласили этого... костоправа. Разве я не доказал вам, что любой ваш недуг подвластен моей воле? Вот увидите, после праздника Кануна Зимы вы навсегда забудете о любых тяготах.

— О, Франческо, ты не так понял! — засуетилась баронесса, заметно нервничая под его взглядом. — Я твоя, всей душой и плотью! Но праздник еще не наступил, а мои бедные ноги... я подумала, пусть этот человек помассирует их, раз уж он здесь.

Она резко обернулась к Вульдельту, пряча волнение за маской властности:

— Желаю, чтобы вы приступили немедленно. Идемте же в мою опочивальню.

— Матильда, ступай в опочивальню, — не терпящим возражений тоном произнес кудесник, дождавшись, пока служанки начнут суетиться с приготовлениями. — Я лишь обменяюсь парой слов с мастером Вульдельтом, и мы тотчас присоединимся к тебе.

Как только тяжелая дверь за баронессой закрылась, Франческо преобразился. Он тяжело оперся локтями о стол и подался вперед. Добродушная маска сползла, обнажив хищный оскал уличного заправилы.

— Ну что, милсдарь? — пророкотал он низким, вкрадчивым басом. — Каковы твои истинные намерения? Позволь, я угадаю: ты просто шел мимо, «ненароком» исцелил плешивого холопа и «совершенно случайно» не слышал о том, что баронесса засыпает золотом любого, кто обещает унять её хворь? Так вот что я тебе скажу, приятель: это теплое местечко уже занято.

Вульдельт ощутил странную смесь облегчения и легкого разочарования. Кудесник сбросил личину раньше, чем ожидалось. Видимо, под слоями напускной уверенности этот бородатый шкаф прятал нешуточную тревогу за свое положение.

— Даю тебе слово северянина: я здесь не ради твоих побрякушек, — спокойно ответил костоправ. — Меня интересует лишь оттачивание мастерства.

— Ну что же... допустим, — Лематье прищурился, пытаясь разглядеть ложь в стальных глазах имперца. — Мне нет причин тебе не верить. Но смотри у меня: без фокусов.

«Иллюзионист просит обойтись без фокусов. Иронично», — промелькнуло в голове у Вульдельта.

— Идем, я лично провожу тебя в святая святых, — хмыкнул Франческо.

Они двинулись по мрачным коридорам замка к опочивальне, примыкавшей к будуару. На стук дверь отворила забитая служанка.

— Возвращаю его вам, моя Маргаритка! — вновь запел кудесник, мгновенно натягивая маску любезности, и исчез в полумраке коридора.

Вульдельт вошел и замер. Перед ним разверзлась картина, достойная кисти безумного художника или самого Великого Нечистого. На необъятной перине, буквально растекаясь по ней складками плоти, покоилась баронесса. Тонкое нижнее платье ничуть не спасало взор костоправа от этого торжества излишеств.

— Ну же! Чего вы ждете? — нетерпеливо капризным тоном бросила Матильда. — Мои бедные ножки... приступайте немедля!

Она с трудом приподняла одну из конечностей, напоминавшую по толщине окорок доброго борова.

— Ложитесь на живот, баронесса, — распорядился Вульдельт, стараясь не дышать слишком глубоко.

Он сбросил ботинки, скинул верхнюю одежду и полез на податливо прогнувшуюся перину вслед за хозяйкой замка. Закатав рукава по локоть и нависнув над этой горой шелка и жира, он негромко прорычал на гортанном наречии Норски:

— Nú færð þú það, gamla kusa... (Сейчас ты у меня получишь, старая курва).

Много позже Вульдельт брел вслед за служанкой к выделенным ему покоям. Он машинально разминал затекшие пальцы, пытаясь вытеснить из памяти омерзительные картины последних часов, когда он, подобно безумному пекарю, часами месил податливое, рыхлое тесто баронского тела.

На замок опустились густые сумерки. В узких оконных проемах едва угадывались очертания далеких холмов, но костоправа куда больше заинтересовала суета во внутреннем дворе. Там, в неровном свете факелов, теснились всадники. Среди конных он узнал всю бандитскую свору кудесника вперемешку с замковой стражей. Возглавлял кавалькаду сам Франческо, наряженный в изящно скроенный пурпуэн. Иллюзионист высоко поднял факел, и его голос громом раскатился над камнями:

— Вперед, за мной, мой легион!

С диким гиканьем отряд умчался в распахнутые ворота, растворяясь в чернильной мгле наступающей ночи.

Наконец служанка отперла дверь в келью, зажгла одинокую свечу и молча исчезла в коридоре. Вульдельт обнаружил свои пожитки сваленными у стены подле кровати — челядь потрудилась перенести их из деревни. Весьма кстати и вовремя.

Выждав мгновение, он выглянул на лестницу. Убедившись, что девка ушла, Вульдельт с натугой придвинул тяжелую кровать к двери, наглухо забаррикадировав вход. Затем он тщательно расчистил место на полу, сметая мелкий сор краем хламиды.

Достав из сумы кусок мела, костоправ начертал на камнях неровный девятиугольник с вписанной в него пятилучевой звездой. Пальцы его действовали уверенно, привычно. Вновь запустив руку в мешок, Вульдельт извлек крохотную шкатулку, перевязанную грубым льняным шпагатом. С хладнокровным спокойствием он достал из неё иссохшую отрубленную лапку ворона.

Повертев подношение в руках, Вульдельт с вязким хрустом сплюнул на почерневшие когти и аккуратно поместил лапку в самый центр начертанной фигуры. Костоправ опустился на колени, сложив руки в замок. Ритуал начался с низкого, утробного рокота, переходящего в гортанное заклятие на языке, от которого сами стены замка, казалось, начали сочиться холодной испариной.

— Заклинаю водой и ветром. Девять крат послужи мне. Повелеваю: явись на свет, пока горит свеча! — голос Вульдельта гулко отдавался под сводами, подхваченный ворвавшимся в окно сквозняком.

Огонек свечи на столе бешено заплясал, внезапно сменив цвет на густой, насыщенно-синий, и замер, точно изваянный из сапфирового стекла. Воронью лапку окутал жирный серый дым. В тишине кельи отчетливо послышались звуки нечестивой метаморфозы: влажный хруст растущих костей, чавканье нарастающей плоти и шелест пробивающихся перьев. По виску Вульдельта скатилась тяжелая капля пота — магическое напряжение давило на разум, как многотонный пресс.

Наконец дым рассеялся. На полу, балансируя на единственной когтистой лапе, замер гротескный уродец — одноглазый ворон с угольно-черным оперением.

— Вышло лучше, чем в прошлый раз, — прошептал костоправ, вытирая лоб. — По крайней мере, этот не умоляет прикончить его...

Он выпрямился и заговорил властно, вкладывая волю в каждое слово:

— Внимай мне! Исполни волю мою: стань очами моими, разыщи Франческо Лематье и кабал его. Яви мне их ночные деяния, пока горит свеча!

Ворон каркнул — звук был сухим, точно треск ломающейся сухой ветки. Вульдельт подхватил тварь и швырнул её в открытое окно, навстречу ночи.

— Ворон — птица не ночная, — проворчал он себе под нос, — да другой под рукой не случилось.

Сон не шел. Костоправ присел на край кровати, долго всматриваясь в чернильный провал окна. Тяжело вздохнув, он вытянул из сумы свое рукоделие — вышивку, чьи стежки помогали унять дрожь в руках. Ночь текла медленно, наполненная лишь далеким воем ветра. Колдовское пламя пожирало воск свечи с пугающей быстротой.

Наконец снаружи донесся шум крыльев. Вместо того чтобы изящно влететь в проем, фамильяр с размаху впечатался в стену, перевернулся в воздухе и мешком рухнул на пол. Вульдельт с досадой цокнул языком, качая головой.

— Бракованный... — прошипел он с горькой усмешкой.

Не теряя ни секунды, он схватил птицу за горло и принялся с силой втирать её тушку в свое лицо. Перья летели во все стороны, ворон издавал предсмертное, захлебывающееся карканье. В тот миг, когда свеча испустила последний синий вздох и погасла, фамильяр растворился в клубах вонючего дыма, оставив в руках мага лишь иссохшую лапку.

Но Вульдельту было уже всё равно. Тяжелый, магический сон мгновенно сковал его веки. Сознание сорвалось в бездну, и костоправ рухнул на кровать. Колдовство несло его над темными пустошами Бретонии. Он парил, видя мир единственным глазом ворона. Впереди, в густой тени предгорья, замерцали огни — кавалькада всадников во главе с Франческо достигла своей цели.

Всадники шли рысью, стремительно приближаясь к островку огней, зажатому в кольце холмов. Это был табор стриган. Кибитки бродяг выстроились защитным кругом, но в эту ночь никакое дерево не могло спасти их от стального кулака. Паря над стоянкой, Вульдельт слышал обрывки музыки и гортанные напевы — стригане явно не ждали беды.

Внезапно всадники перешли на галоп. Мощный аллюр сотрясал землю, когда отряд Франческо лавиной обрушился на лагерь. Стригане заметили погоню слишком поздно. Первые смельчаки кудесника ворвались в самый центр круга, на скаку врубая сталь в живую плоть. Началась паника. Кто-то пытался хвататься за ножи, кто-то искал спасения в тенях, но большинство просто бежало в слепом ужасе.

Убийцы не знали пощады: они настигали беглецов в высокой траве, предавая смерти женщин, стариков и детей. Вспыхнул огонь. Сухие кибитки занялись мгновенно, превращая табор в огромный погребальный костер. Спустя полчаса всё было кончено. Среди догорающих обломков Вульдельт заметил Франческо: иллюзионист перекинул через седло молодую стриганку. Девка была в беспамятстве и не сопротивлялась своему похитителю.

На обратном пути отряд разделился. Часть всадников свернула к реке Сиртелль, где их факелы внезапно и бесследно погасли, точно поглощенные самой водой. Оставшиеся же неслись к темной громаде замка. Вульдельт чувствовал себя пьяным от свободы, паря в ночном небе. Описав несколько кругов над башней, он прицелился в знакомый оконный проем и со всей дури влетел внутрь, болезненно зацепившись крылом за каменный выступ.

Вульдельт очнулся, когда серый рассвет уже лизал подоконник. Следующие дни потянулись липкой, однообразной чередой. По утрам он делил стол с беснующейся кодлой кудесника и самой баронессой, поглощая барские яства под их сальный хохот. Затем наступало время службы: он часами месил обрюзгшее, пахнущее гноем и дорогими притирками тело похотливой вдовы.

В свободные часы костоправ, точно тень, обследовал замок вдоль и поперек. Тиффоне был невелик: старая дозорная башня, обросшая поздними пристройками — типичное гнездо мелкого бретонского барона. Вульдельт искал логово Лематье, место, где тот прятал свои грязные секреты, но раз за разом натыкался лишь на «псов» кудесника. Те, не таясь, забавлялись с девками из прислуги в каждом темном углу. Теперь стало ясно, отчего у замковой челяди такой затравленный и потрепанный вид.

Наконец поиски принесли плоды. В самом низу, за поворотом сырой лестницы, он обнаружил дверь в подземелье. Тяжелое дерево, окованное полосами железа, и массивный висячий замок, рыжий от ржавчины и крови. Днем соваться туда было самоубийством, но Вульдельт уже знал: его истинная работа начнется с наступлением тьмы.

Настал канун Гехаймниснахта. На полях гнила недоубранная пшеница — голод в округе стал неминуем, как приход самой Смерти. Но обитателей замка это не заботило: их амбары ломились от старых запасов. В воздухе, густом и липком, дрожало предчувствие беды. Зловещее знамение явилось на небосклоне — мертвая луна Моррслиб выкатилась из-за туч, заливая мир своим болезненным зеленым светом.

Среди прихвостней кудесника царил безумный ажиотаж. Эти выродки, дорвавшись до сундуков баронессы, вырядились в лучшие шелка, которые смогли найти. Сам Франческо Лематье де Урбино облачился в тогу по древней тилийской моде, обнажив свои мощные волосатые руки. Матрона этого вертепа, Матильда де Нез, также примерила образ античной девы: на её грузное тело натянули длинную шелковую столу, а поверх накинули пурпурную паллу — огромный отрез ткани, в котором она тонула, точно в море крови.

Весь день баронесса величаво вышагивала по коридорам, воображая, что её окружают не рабы и юродивые, а знатные придворные. Как ни странно, этот наряд шел ей куда больше современных платьев. Чтобы завершить картину, всех девок из челяди обрядили в короткие туники, едва прикрывавшие срам. Весь этот спектакль отдавал дурным, паскудным фарсом.

Когда спустились сумерки и Моррслиб воссияла во всей своей ядовитой красе, толпа ряженых недоумков высыпала во двор. Вульдельт заранее затаился в тенях, не желая мараться участием в этом «симпозиуме». Его искали — сначала прихлебатели Лематье, затем стражники, — но в предвкушении празднества о костоправе быстро забыли.

Наступила кульминация. Торжественная процессия гедонистов покинула стены Тиффоне, направляясь в ночную пустошь. Дождавшись, пока замок опустеет, Вульдельт вернулся в свою келью. Он достал из сумы тяжелый черный плащ, хитро обернулся им и застегнул фибулу на плече.

— Я — призрак во мраке, парящий на крыльях ночи. Страшитесь, — прошептал он, и его гортанный хохот потонул в завывании ветра.

Приоткрыв дверь, Вульдельт тенью скользнул в коридор, держа путь прямиком к подземельям. На лестнице ему преградил дорогу тот самый рыжий котяра. Жирный шерстяной ублюдок тащил в зубах придушенную мышь — несмотря на непомерное брюхо, свое ремесло хищника он исполнял исправно. Вульдельт проводил его тяжелым взглядом и спустился ниже, к массивной двери, скованной железом.

— Это не остановит призрака во мраке, — прошептал он.

Пальцы костоправа заплясали в воздухе перед замочной скважиной, имитируя поворот ключа. Послышался сухой щелчок, и вскрытый замок беспомощно повис на дужке.

То, что открылось Вульдельту за дверью, было не просто пыточной — это был алтарь изуверства. Здесь мучили не ради тайн или признаний, а ради самого процесса, где боль сплеталась с унижением. Около дюжины нагих крестьян — мужчин, женщин, подростков — застыли в немыслимых, позорных позах на хитроумных снарядах. Дыбы и «козлы», кольца, вбитые в потолок, бревна и кресты... Вульдельт даже не знал названий для половины этих приспособлений. Вот куда делись «пропавшие» сервы. Их похищало не лесное лихо и не стригане — их забирали псы кудесника.

Вульдельт подошел к первому несчастному, распластанному на деревянном «козле», и вырвал кляп у него изо рта. Крестьянин даже не вскрикнул — он надрывно, по-овечьи заблеял:

— Они... они теребили мои бубенцы, пока надругивались над гузном! — и бедолага зарылся лицом в солому, сотрясаясь в рыданиях.

Всё тело холопа было покрыто сетью таинственных знаков, вырезанных с точностью опытного цирюльника. Окинув взглядом остальных, Вульдельт понял: каждый из них был превращен в живой пергамент для колдовских символов.

— Выблядки Жаждущей Суки, — процедил костоправ, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. — Они аккумулируют флюиды страдания для ритуала. Как они протащили вас сюда мимо стражи на стенах?

— Дьяволы... они через ход у реки... — простонал крестьянин, кивнув в сторону неприметной дверцы в дальнем конце подземелья. — Он ведет прямиком к воде.

— Вот оно что, — Вульдельт вспомнил огни, исчезнувшие у берега Сиртелль в ночь резни. — Значит, водяная крыса Лематье нашел лазейку.

Одним движением ножа Вульдельт перерезал путы первого пленника. Ему предстояло не просто освободить их из материальных оков — сегодня он собирался вырвать их из-под власти господ, земных и демонических.

— Всё это сотворили с вами ваши господа, — голос Вульдельта в сыром подземелье звучал подобно ударам молота по наковальне. — С милостивого согласия вашей барыни эти изверги упивались вашими муками. Думаете, они раскаются? Думаете, их гложет вина? Нет! Они наслаждались каждым вашим стоном, попивая вино в золотых кубках. Ваши близкие там, наверху, гниют от голода, пока эти кровопийцы жируют. Вы для них — лишь грязь на подошве. Но помните: грязь бывает вязкой. Грязь может затянуть в бездонную пропасть самого спесивого рыцаря!

Он обвел взглядом их израненные, помеченные колдовскими клеймами тела.

— Есть лишь один способ выжечь эту скверну — свет возмездия. Идите наверх. Тихо проберитесь в залы и конюшни. Заприте двери людской и запалите её со всех сторон. Пусть очищающее пламя довершит начатое.

Хромающий, жаждущий крови сброд пополз к лестницам. Вульдельт проводил их взглядом, чувствуя холодное удовлетворение: феодальная иерархия рушилась на глазах, порядок захлебывался в зачатках хаоса.

Сам же костоправ двинулся по темному тоннелю, ведущему к реке. Вонь стояла невыносимая — смесь сырости, нечистот и сладковатых миазмов, достойных самого Великого Нечистого. Наконец ход круто пошел вверх.

Деревянная дверь, отделявшая его от ночного воздуха, поддалась на удивление легко, точно калитка в заброшенном саду. Вульдельт оказался на берегу Сиртелль; рокот быстрого течения заполнял пустоту ночи. Но сквозь плеск воды до его слуха донеслись иные звуки: звон цимбал и надрывный плач гуслей. Торжество гедонистов было в самом разгаре.

Выбравшись из зарослей колючего, змеевидного кустарника, скрывавшего лаз, Вульдельт замер. В полуверсте от него, на холме, высилось одинокое могучее дерево. Его искривленный силуэт четко проступал на фоне ядовито-зеленого свечения костра, лизавшего небеса под безучастным взглядом Моррслиб.

Словно вор в ночи, Вульдельт прокрался к самому краю оскверненной поляны. Между двумя ревущими кострами, на ковре из палой каштановой листвы, кипела сплошная конвульсирующая масса нагих тел. Грань между господами и слугами стерлась в едином порыве скотского экстаза: прихвостни кудесника, стражники и служанки сплелись в неистовой оргии. В этой свалке участвовал и домашний скот, чей надрывный блеск сливался с людскими стонами в единый тошнотворный хор. Вульдельт почувствовал, как ехидная улыбка кривит его губы — он почти ощутил желание причаститься к этому «празднику» плоти, но лишь для того, чтобы вонзить в него сталь.

Ближе к искривленному древу высился жертвенник, покрытый искусной резьбой. На нем, бледная в свете Моррслиб, лежала та самая стриганка. Бедняжка была лишь ключом к ритуалу — ради её крови был вырезан целый табор. Над одурманенной девой, точно демонический колосс, возвышался Франческо. В его кулаке хищно блеснул обсидиановый кинжал.

Внезапно Вульдельт ощутил холодное острие между лопаток.

— Попался, крысеныш, — торжествующе прошипел голос над самым ухом.

— Нет, это ты попался, — отчеканил костоправ.

Резким, нечеловечески быстрым движением он развернулся, перехватывая вооруженную руку. Секунда — и противник повален на землю, а его собственный кинжал по рукоять ушел в мягкое брюхо.

— Кхе... Что за колдовство ты... — захлебнулся кровью умирающий.

— Тебе уже не узнать, — бросил Вульдельт. Перед ним в предсмертных судорогах затих Фриго — тот самый шпик с кошачьей мордой.

А на поляне безумие достигло апогея. Кудесник воздел руки к зелено-черному небу:

— В эту ночь мы вожделеем! Мы жаждем! О Черная Коза Лесов с легионом Младых, услышь свое стадо! Приди, о Искушенная! Этим клинком я вскрою бутон невинности, дабы нектар её соблазнил тебя!

Лес отозвался нестройным хором козодоев и зловещим кваканьем лягушек. Вульдельт замер, выжидая. Он видел насквозь этого «мастера» — обычный служитель Жаждущей Суки, ослепленный собственным высокомерием. Никчемный южанин, возомнивший, что может повелевать силами Эмпиреев.

Главный еретик — а иначе этого выродка именовать не стоило — полоснул обсидиановым лезвием по предплечью стриганки. Густая, темная кровь тонкой струей потекла в подставленный золотой кубок.

— Принц Излишеств жаждет экстаза, а не смерти, — самодовольно пророкотал культист, упиваясь собственной значимостью.

— Ха-ха-ха-ха! — над поляной раскатился ледяной, полный презрения смех Вульдельта. — Готовьтесь встретить свою судьбу, ценители дряблых кожаных мешков!

Вульдельт стоял на возвышении, его фигура казалась неестественно огромной в неверном свете костров. Он яростно жестикулировал, точно дирижер в оркестре проклятых.

— Правду и любовь — изжить, дабы вершин достичь! В бой иду я, Вульдельт Вульдельтсон! — Его голос гремел, перекрывая напевы. — Тебе не видать этого демона, Франческо. Я сам завладею его силой! Вы даже не подозревали, кого впустили в свой дом. Неужели вы и впрямь поверили, что я — лишь бродячий костоправ?

Цимбалы и гусли, что доселе подыгрывали ритуалу, внезапно начали раздражать его своим дребезжанием. Вульдельт властно простер руку в сторону музыкантов — и инструменты, вырванные невидимой силой, взмыли в ночную высь, исчезая во тьме.

— Вообще-то, мы с самого начала почуяли, что ты тип мутный, — бесцеремонно перебил его Франческо. — Явился из ниоткуда, начал фокусы показывать... На что ты надеялся? Остаться инкогнито? Очередной выскочка из имперских Магистериумов. Глупец, ты понятия не имеешь, с какими силами связался!

— Это я-то глупец?! — Вульдельта захлестнула ярость. Сравнение с «лицензированными» чародеями Альтдорфа было для него горше смерти. — Сравнивать меня с этим имперским отребьем? Ты — никчемный самоучка, клянчащий крохи со стола богов! Я есмь чистое порождение потоков Хаоса!

С этими словами Вульдельт вскинул ладонь. В самом центре его руки с влажным хрустом разверзлось хищное око — Ведьмин Глаз. Он бешено вращался, взирая на присутствующих с нечеловеческой злобой.

— Изменчивый бог одарил меня с рождения, а вы — лишь навоз под моими сапогами! Впитав мощь этого духа, я возвышусь до Демон-Принца! А вам, червям, я, так и быть, позволю стать моим стадом. Трепещите перед Чемпионом!

Франческо поднес кубок к губам, но не успел сделать и глотка. Прямо из воздуха соткалась черная фантомная лапа. Она стальным обручем сдавила тело культиста, лишая его возможности пошевелиться.

— Хитер, да больно глуп! — злорадствовал Вульдельт, стремительно слетая с холма.

Он пронесся сквозь толпу беснующихся тел, точно черный вихрь. Оказавшись подле оцепенелого Франческо, костоправ мертвой хваткой вцепился в золотую чашу.

— Отдавай, это моё!

Но в этот миг его колдовская воля дрогнула. Франческо, прорычав краткую литанию на темном наречии, сбросил призрачные оковы. Завязалась дикая, постыдная потасовка — двое колдунов, позабыв о величии, вцепились друг другу в глотки, перетягивая кубок с кровью.

Над поляной взвыл ветер, закручивая облака в гигантскую воронку. Гул козодоев и лягушек слился в единый безумный рокот, а Моррслиб, взиравшая из самого центра небесного водоворота, казалось, ядовито усмехалась, предвкушая кровавую развязку.

— Ой... — только и успел выдохнуть Вульдельт, когда его сапог скользнул по мокрой траве.

Костоправ с размаху приложился об землю, и драгоценное содержимое золотого кубка веером выплеснулось в зияющее дупло старого каштана. Несколько густых рубиновых капель медленно поползли вниз по морщинистой коричневой коре.

— Ты! Идиот! — взвизгнул Франческо, хватаясь за голову.

— Ты сам его выпустил! — огрызнулся Вульдельт, пытаясь подняться.

Но оправдания уже не имели смысла. Каштан содрогнулся. Дерево затрепетало в предсмертной агонии, в одно мгновение сбросив всю листву и пожухлые плоды. За спинами колдунов раздались леденящие душу стоны. Бешеный ветер раздул костры, подняв в небо вихрь раскаленных искр.

В тусклом, колеблющемся свете участники оргии начали меняться. Их тела плавились и срастались в немыслимые, многорукие громады. Люди сплетались с животными, превращаясь в пульсирующие комки плоти, покрытые хитиновыми клешнями и извивающимися жгутиками. Одно из этих существ, волоча за собой шлейф из слизи и разорванных шелков, подползло к Франческо.

— Помоги... мне... — прохрипело оно. В бесформенном месиве лиц еще можно было узнать Матильду де Нез, бывшую Маргаритку из Лионесса.

— А-а-а-а-а! — захлебывающийся крик расколол ночную тишину.

Каштан преобразился окончательно. Его сучья вытянулись, превращаясь в многосуставчатые пальцы с бритвенно-острыми когтями, а на месте дупла разверзлась бездонная, усаженная рядами зубов пасть.

— Я... ЖАЖДУ! — проревел демон, чьим телом стало древо. Его голос походил на скрип тысячи сухих стволов.

Вульдельт и Франческо в последний миг успели отпрянуть, когда когтистые ветви полоснули по воздуху там, где они стояли секунду назад. Не сумев достать зачинщиков, одержимый каштан сгреб в охапку всю свиту Лематье. Дерево подняло извивающуюся массу плоти высоко над землей, смакуя добычу.

— Ням-ням! — чавкнуло чудовище с каким-то утробным аппетитом и принялось методично заталкивать кричащих культистов в свою пасть.

Вульдельт понял: пора уносить ноги, пока их самих не пустили на десерт. Видимо, та же здравая мысль посетила и «великого иллюзиониста». Но стоило им сорваться с места, как сучковатые петли обвили их лодыжки.

— Ху-да... — прошамкало дерево набитым ртом, подтягивая их к себе.

— О, Великий Повелитель Желаний! — взмолился Франческо, извиваясь в хватке дендро-демона. — Разве ты не узнаешь меня? Того, кто призвал тебя в этот бренный мир?!

Демон не любил долгих речей. Не дав кудеснику закончить его слезную тираду, древесная лапа вскинула его вверх и коротким, точным движением отправила прямиком в клыкастую бездну. Раздался отчетливый хруст костей, и вопли Франческо Лематье де Урбино стихли навсегда.

Вульдельт забился в когтистых путах, точно муха в паутине. Франческо уже исчез в бездонном нутре, и костоправ понимал: он — следующий в этом кровавом меню.

— Мама! — вырвалось у него, когда демон поднес его к разинутой пасти, с которой на траву хлестала смесь сукровицы и вязкой, вонючей слюны.

В предсмертном оцепенении Вульдельт выплеснул остатки своей воли. Фантомная лапа, сотканная из чистой магии, зачерпнула из костра добрую горсть пышущих жаром углей. Не обращая внимания на фантомную боль, обжигавшую его собственную руку, Вульдельт в последний миг швырнул горящие головешки прямо в глотку дендро-демону.

Тварь поперхнулась. Из пасти повалил едкий дым, сухие ветви мгновенно занялись рыжим пламенем. Хватка ослабла, и Вульдельт мешком рухнул на землю, больно ударившись о корни. Не тратя времени на раздумья, он вскочил и припустил прочь так, что пятки засверкали.

Уже на границе поляны он обернулся. Охваченный огнем каштан бился в конвульсиях, пытаясь сбить пламя, а его могучие корни с грохотом вырывались из земли, заставляя почву содрогаться. Рука Вульдельта ныла от невидимого ожога — цена колдовства была высока.

Впереди, на фоне иссиня-черного неба, полыхал замок Тиффоне. Очищающее пламя, обещанное сервам, превратило баронское гнездо в гигантский факел. Когда Вульдельт добрался до поселения, его встретил хаос: оголтелая чернь в кровавом безумии добивала тех стражников, что не сгорели заживо в людской. Несчастных насаживали на колья под улюлюканье толпы.

— О Дева, что ж творится-то! — Вульдельт узнал голос старого Михо. Старик в ужасе взирал на крушение своего мира. — Где ж это видано, чтоб холоп на господина руку поднимал?!

— Нет у вас больше господ, старик, — бросил Вульдельт, переводя дыхание. — Сгинула барыня вместе с кудесником и всей его сворой.

— Чего же нам теперича делать? Кому служить? Кого слушать?! — запричитал Михо.

— Живите, как жили. А слушать... слушайте мудрого Ворона, — Вульдельт криво усмехнулся. — Срубите истукана, молитесь ему, бейте поклоны. Будете прилежны — он укажет путь.

— А с барыней-то... что сталось?

— Считай, увлеклась садоводством, — отрезал костоправ.

— Оно ладно... А с молодым хозяином как быть, ежели вернется?

— Каким еще молодым?.. — Вульдельт не успел договорить.

Со стороны реки, круша прибрежные кусты, на площадь ворвалось нечто. Мокрое, обожженное, пахнущее гарью и тиной демоническое древо с грохотом переставляло корни-лапы.

— Да отстанешь ты от меня когда-нибудь?! — взревел Вульдельт, хватаясь за голову.

Дендро-демон, не обремененный излишними раздумьями, коротким взмахом ветви подцепил первого попавшегося под руку серва и отправил его в пасть.

— О Дева! Что это?! — взвизгнул Михо, указывая на резво скачущее по деревне живое дерево.

— Ты у меня уже в печенках сидишь! Придется будить второго... — прорычал Вульдельт, зубами стягивая кожаную перчатку с левой руки.

Он принялся ожесточенно хлестать себя по ладони, не жалея сил.

— Просыпайся, гад! Кому сказано! — Вульдельт впился ногтями в собственную плоть, пока на второй руке, лениво и сонно, не приоткрылось еще одно ведьмино око. Зрачок злобно метнулся к лицу хозяина, а затем замер, уставившись на брата-близнеца на правой руке.

— Ты нужен нам, братишка, — прошептал костоправ, и голос его сорвался на змеиный шип. — Просто так я бы тебя не тревожил.

Вульдельт выбросил руки вперед, целясь пальцами в опьяневшего от крови дендро-демона, словно хищный ястреб, пикирующий на добычу. В воздухе, соткавшись из серого марева, возникли две исполинские фантомные лапы. Они с костяным хрустом вцепились в ствол и крону древесного монстра. Очи на ладонях Вульдельта расширились так, что едва не выкатились из орбит, наливаясь багрянцем.

Началась незримая борьба воли. Вульдельт скручивал пространство, пытаясь раздавить суть демона, но тварь Хаоса не желала сдаваться. На глазах у онемевших сервов кожа на руках костоправа стала грубеть, покрываясь серой чешуей, которая тут же оборачивалась жесткими черными перьями. Из глаз Вульдельта потекли кровавые слезы.

Одержимый каштан, ломая ветхие хижины, точно сухие спички, упрямо полз к своей жертве. Демон замер всего в десяти локтях, занося когтистые сучья для последнего удара.

— Единой силой нашей... пусть те, кто против нас, будут истреблены! — выкрикнул Вульдельт финальное заклятие, до белизны в костяшках сжимая кулаки.

Между магом и чудовищем проскочила крохотная искра. В тот же миг дендро-демон вспыхнул холодным фиолетовым пламенем. Огонь жадно пожрал его от корней до макушки, но не дал ни тепла, ни света. В ночное небо взвился призрачный, кричащий лик неведомого существа — и испарился в вышине. Могучий ствол взорвался мириадами мелких щепок. Ни гари, ни пепла — лишь гора сухого мусора на месте монстра.

Вульдельт долго лежал на сырой земле, глядя в равнодушное небо и вяло размышляя, куда, демоны его дери, делся ослик.

На следующее утро, кутаясь в обгорелый плащ и пряча изуродованные перьями руки, он сел в купеческую лодку. Сиртелль несла его вниз по течению, туда, где она впадала в полноводную Бриенну. О прошлом он не жалел, лишь обслюнявил два пальца чтобы уловить направление ветра Хаоса.

А спустя пять дней с Ирранских гор спустилась ватага орков. Зеленокожие не тратили время на ритуалы и пафосные речи — они просто вырезали всех, кто уцелел в замке Тиффоне, окончательно превратив это место в братскую могилу. Старый мир продолжал гнить, и Вульдельту в нем еще нашлось бы немало работы.