Однажды южной ночью (джен)

Азельба любила смотреть на спящий город. Благословенная Всемогущим Хатшара, столица Восвы, дышала тишиной и ночным покоем. Огромная золотистая луна гляделась, точно в зеркало, в морской залив, по обоим берегам которого раскинулся город, — будто плеснули золотой краски поверх темно-синей. Черные в темноте кипарисы тянулись там и тут к звездному небу.

Ночной ветерок с моря приятно обвевал Азельбу, чуть шевелил тяжелые шелковые складки ее темно-красного покрывала и подол платья. Именно отсюда, думалось ей, с балкона женской половины султанского дворца, открывался самый чудесный вид на Хатшару. Но тщетно искала Азельба сегодня привычного покоя в давно знакомом зрелище — в могучих портовых укреплениях и тонких, как стан юной красавицы, башнях, в святилищах Всемогущего Макутхи, во дворцах из белого и желтого эмесского мрамора, казавшихся в темноте одинаково темно-серыми, в далеких огоньках светильников в руках ночной городской стражи.

«Неспроста», — думала Азельба, хотя сама не смогла бы ответить себе, что за тревога объяла нынче ночью ее сердце.

От внутренних покоев балкон отделяла вышитая шелковая занавесь. Звуков она не скрывала, и Азельба с изумлением услышала внутри легкие шаги и шорох. Чуть обернувшись, она увидела пляшущий в чьей-то руке огонек светильника, оставленного, как всегда, на ночь. Кто держал его, она не сомневалась. Спустя миг по мраморному полу зашуршал подол вышитого наряда.

А-сунда Гузалли, старшая и любимая дочь пресветлого владыки Пагиха, султана Восвы, отбросила завесу и в два прыжка подскочила к узорной мраморной ограде балкона. Как ни была встревожена Азельба, она в который раз залюбовалась своей питомицей, каждое движение которой напоминало стройных и величавых газелей из пустынь Срединного Матумайна.

О красоте а-сунды Гузалли третий год слагали песни. Светильник в руке бросал золотистые отблески на ее лицо, нетронутое южным солнцем, обычно пышущее теплым румянцем, а сейчас непривычно бледное. Гузалли прикусила алую нижнюю губу и прикрыла тонкой ладонью свой светильник, вытягивая шею и словно прислушиваясь к чему-то. И лишь теперь она заметила Азельбу.

— Ой!

Светильник едва не упал на пол. Азельба легко поднялась и, подбежав к Гузалли, подхватила его.

— Няня, я… Что ты здесь делаешь?

Азельба мягко взяла Гузалли за руку и повела к тому месту, где сидела. На балконе стоял низкий матумайнский диван без спинки, заваленный подушками; на него и уселась Гузалли — вернее, почти плюхнулась без капли привычного изящества, которым всегда дорожила.

— Ты же знаешь, что я люблю порой посидеть здесь ночью, — улыбнулась Азельба, устраиваясь на прежнем своем месте, и поставила светильник рядом. — А вот ты, моя золотая птичка… Отчего ты не спишь? Уже поздно, я слышала, как недавно сменилась стража внизу.

— Да? — невпопад отозвалась Гузалли, что усилило тревогу Азельбы. — Я просто… Мне что-то не спится, няня. Бывает…

— Это нехорошо, моя а-сунда, — качнула головой Азельба. — Вдруг пресветлый повелитель пожелает завтра навестить тебя, когда придет выбирать себе наложницу, или пригласит сыграть с ним в «короля в башне» — а ты встретишь его бледной и сонной. Может быть, мне спеть тебе? Или рассказать сказку?

Гузалли улыбнулась, пряча под ресницами свой пылающий взор.

— Нет, Азельба, сейчас я не хочу ни песен, ни рассказов. А ты… ты и так устаешь за день… Отчего бы тебе не пойти спать? Давай я провожу тебя…

Невольная улыбка Азельбы растаяла. Подавшись вперед, она удержала за рукав Гузалли, которая уже поднялась с дивана.

— Не надо, моя черноокая газель, я тоже не хочу сейчас спать. Если ты не желаешь ничего слушать, я просто посижу здесь с тобой.

Гузалли поджала губы, чуть дернула шеей, словно пыталась оглянуться или прислушаться, Всемогущий весть, к чему. Ее тонкие пальцы в чеканных перстнях теребили вышивку на широких рукавах верхнего платья. И взор она по-прежнему отводила или прятала, точно боялась взглянуть в глаза верной няне.

— Уже поздно… — прошептала Гузалли, еле шевеля побледневшими губами. — Азельба, ступай, я приказываю… Я правда хочу побыть одна…

Азельба качнула головой, не двигаясь с места.

— Нельзя, звездочка моя, ты же знаешь. Опасно юным девам оставаться одним, даже здесь, во дворце пресветлого султана — да продлит Всемогущий его дни. Ты же а-сунда… И тебе уже пятнадцать. Наверняка твой могучий отец скоро подыщет тебе жениха, если уже не нашел.

— Не хочу слышать о женихах! — отмахнулась Гузалли. — Так и скажу отцу, когда он пожелает меня видеть. И о каких опасностях ты говоришь? Что может со мной случиться здесь, во дворце? Тебе, видно, приснился нынче днем дурной сон, няня. — Она уселась рядом с Азельбой, обняла ее, припав лицом к груди, как в детстве. — Не рухнет же Матумайн на дно морское, если ты ненадолго оставишь меня?

Азельба взяла Гузалли за плечи и мягко, но решительно отстранила, так, чтобы смотреть ей в глаза.

— Так всегда говорят, моя милая девочка, — сказала Азельба с грустной улыбкой. — Всегда нам кажется, что беда случится с кем угодно, только не с нами. Ты же знаешь, моя Гузалли, как я очутилась в рабстве?

— Да, ты говорила, — кивнула Гузалли, в ее черных глазах читалось недоумение. — Работорговцы похитили тебя из твоего родного Сурдега…

— Не совсем, — ответила Азельба и вздохнула.

Эту историю она не рассказывала ни одной живой душе, даже покойному своему господину, избравшему ее когда-то своей наложницей. Что ж, сейчас самое время поведать ее Гузалли.

— Я была дочерью мелкого торговца из Сурдега, — начала Азельба. — А ты, моя птичка, лучше приляг на диван, вот так… Это долгий рассказ… Я была молода и хороша, хотя не так, конечно, как ты. Однажды я увидела на улице юношу, который показался мне прекраснее всех на свете, и я сказала себе: «Вот тот, кому я с радостью отдам мое сердце!»

При этих словах Гузалли, едва улегшаяся на подушках, резко выпрямилась, уронив одну. С губ ее сорвался легкий вскрик, больше похожий на выдох. Однако она промолчала.

— Однажды он сам нашел меня, когда я шла со служанкой за покупками. Он как-то отвлек служанку и заговорил со мной. Мы условились встретиться в нашем маленьком саду, и он пришел туда вечером, тайком от отца, и поклялся мне в любви. Он говорил, что отец мой никогда не согласится отдать меня ему, поэтому мы должны тайно бежать…

Гузалли вновь дернулась, широко распахнув глаза.

— И вы бежали?

Азельба вздохнула.

— Я была юна, глупа и влюблена, к тому же росла без матери. Будь я тогда такой, как сейчас, я бы спросила себя: «Почему он уверен, что отец не согласится отдать меня ему? Ведь они даже ни разу не говорили об этом! И почему он ничего не рассказывает о себе — кто он, откуда, кто его отец и мать, как он трудится и где живет?» Но тогда… тогда я не спросила ни о чем, просто поверила. И мы убежали, моя а-сунда.

— И на вас напали разбойники-работорговцы и убили его, а тебя захватили в плен? — прошептала Гузалли.

— Нет, моя резвая козочка. — Азельба вновь качнула головой. — Все было гораздо хуже. Вместо свадьбы и счастья с любимым меня ждали позор и рабство. Мы выбрались ночью из города, и там нас поджидали трое его приятелей… как я теперь понимаю, они вместе уже не в первый раз проделывали такое. Они увезли меня куда-то, в свое убежище, и там… вчетвером…

Азельба закрыла лицо руками, будто вновь переживала былой ужас и позор. Гузалли смотрела на нее ни жива ни мертва.

— Когда они натешились, — продолжила Азельба, совладав с собой, — они продали меня своим знакомым работорговцам. Те выходили меня, ведь я была сломлена телом и душой… я желала умереть и проклинала день моего рождения… Не знаю, отчего Всемогущий сохранил мне тогда жизнь руками лекарей… Но работорговцы берегли меня и явно надеялись продать подороже. Так я оказалась во дворце пресветлого повелителя.

— Но почему… — Гузалли осеклась, облизала губы. — Твой отец… Почему ты не послала к нему — ведь он мог бы выкупить тебя! А работорговцы получили бы намного больше денег! Если бы ты…

— Я не могла вернуться домой, — горько ответила Азельба, глядя на сжатые руки. — После всего, что было со мною. Я как будто разучилась верить в людей, даже в кровные узы. Поэтому я испугалась, что отец откажется платить за меня выкуп, а если заплатит, то лишь для того, чтобы наказать меня еще более жестоко… Ведь я отчасти сама была виновата… я поверила незнакомцу… хотя слышала, что на свете бывают такие злодеи… Некому было остановить меня…

Азельба замолчала. Гузалли в который раз оглянулась: внизу, в саду, заливались соловьи и чуть слышно шуршала трава под ногами стражников-евнухов. А может, и не только под их ногами.

— И что потом, няня?

— Потом… — Азельба вздохнула. — Потом я вновь уверила себя, что Всемогущий Макутха не вывел слова «счастье» в книге моей судьбы. Во дворце я встретила моего господина — ты знаешь, моя а-сунда, как это бывает: перед воинами выстраивают несколько десятков рабынь, и они выбирают себе женщин. Меня избрал десятник по имени Гебенг. Он был добр ко мне и даже обещал дать мне свободу и жениться, если я рожу ему сына. Но спустя несколько месяцев он погиб во время мятежа Нэроге — ты знаешь, когда это было, моя птичка, ты ведь у меня ученая. — Азельба улыбнулась сквозь слезы. — Наверное, я могла бы со временем полюбить его, но не успела. А мое чрево, увы, так и осталось пустым.

Гузалли сама глотала слезы, изредка отираясь рукавом. Азельба в который раз совладала с собой и мягко сжала руку своей питомицы.

— Прости, моя золотая звездочка, я совсем напугала тебя своим рассказом. Не плачь, деточка, не надо… Ведь не случись всего этого, я бы никогда не узнала тебя — и не прожила бы лучших лет моей жизни.

— Я родилась как раз вскоре после мятежа… — прошептала Гузалли.

— Верно, дитя мое. — Азельба вновь улыбнулась. — Хвала великому Макутхе, я попалась на глаза евнуху Имбаль-билак, любимой жены пресветлого султана. Он взял меня в ее покои, я сделалась ее ближайшей служанкой. Госпожа Имбаль тогда ждала третье дитя — тебя, моя птичка. Увы, Всемогущему было угодно забрать ее к себе, но перед смертью она поручила тебя мне. Так я стала няней а-сунды. И так обрела свое счастье.

Азельба умолкла. Гузалли, что странно, не спрашивала больше ни о чем, словно размышляла об услышанном — или о чем-то своем, только оглянулась в последний раз. Луна медленно плыла вверх по небу, и ветер стих. Что-то внизу зашуршало, звякнуло — и тоже стихло.

— Знаешь, няня… — сказала наконец Гузалли, будто смущенная. — Я пойду спать. Посиди со мной, пока я не усну…

— Идем, моя красавица. — Азельба мельком глянула на далекий город внизу, и ей показалось, что на нее вновь дохнуло привычным покоем. — Вон ты сколько золота на себя навесила — я помогу тебе раздеться. И посижу хоть всю ночь, никуда не уйду…

Гузалли скрылась за трепещущей завесой. Азельба забрала светильник и, глубоко вдохнув теплый, пряный ночной воздух, с улыбкой последовала за своей а-сундой.