Власть отражений (джен)

— Кажется, этот человек любил тебя, — говорит незнакомец с лицом Игоря. — Я вижу это в его мыслях.

— Любил, — сонно бормочет Лика. — Деньги свои он любил! По саунам шляться, не знаю…

Он смотрит внимательно. Глаза у него цепкие, черные, как у сокола. Страшные глаза, хищные — как у Игоря.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — наконец отвечает он.

Дыня спит на боку и храпит — почему-то Лика не хочет его будить. В их спальне жарко и просторно, и Лика вдруг отчетливо вспоминает, что запирала ее на ночь.

— И вообще — как вы сюда попали?!

Он оборачивается к зеркалу:

— Все отражения — в моей власти.

— Тоскуешь? — спросила Тоня, входя в тесную тёмную комнату, отведённую для гостей. Высокая гордая Дина в молчании сидела у окна — курила. Море сегодня было сердитое: с гневом накатывали на берег огромные пенистые волны. — Не позавтракала даже.

— Что-то не захотелось, — отозвалась Дина. Голос её был звонкий, но сиплый и обманчиво холодный. «Всю ночь проплакала», — решила проницательная Тоня.

Закинув полотенце на плечо, она подняла к Дине раскрытую ладонь. Дина нахмурилась, но не сказала ни слова: доверяла Тоне.

— Мама, — произнесла Тоня вдруг. — Мама у тебя… далеко. Вот и тоскуешь.

— Верно. — Дина усмехнулась и стряхнула пепел с сигареты. — Но это неважно. Пустяк.

А мир устроен так, что всё возможно в нём,

Но после ничего исправить нельзя.

Она хочет коснуться его искажённого гневом лица,

(другого лица, веснушчатого и курносого)

провести рукой по спутанным волосам.

Хоть немного унять его боль…

Чтобы он понял, как сильно ей жаль,

Как сильно она любит его — именно сейчас, в это мгновение,

Что её сердце разрывается от материнской нежности, от сознания того ужаса, что она и подобные ей совершали все эти столетия…

«Мальчик мой… прости меня за то, что мы с тобой сотворили…»

В глазах Зеркальщика — лишь бесконечно холодная тьма.

«Прощай».

Кирилл, Саша

Ежегодно их возили в Алушту, в Профессорский уголок — к горам, к фруктовым деревьям, к старым советским трамваям — подальше от пыльного московского лета. Но если Саша радовалась морю и небу, то Кириллу почти мгновенно надоедали и купание, и жара, и дохлые медузы, плавающие у берега. Весь отдых он ныл, что делать здесь нечего без компа и нормальной еды, а однажды вообще отравился, и Саша тайком носила ему запретные сладости.

Орэль | Верона

— Что ж ты натворил, дурень! — Верона всплескивает руками. — Чужих если не жалко — подумал бы о родных! Ждут небось, плачут…

— Некому по мне плакать, сударыня, — отвечает Орэль.

— Думаешь, жалеть тебя буду, черта? Кабы не так. Столько кровушки из-за тебя пролито — никого, кто помочь тебе вызвался, не уберёг. Да и мне помочь тебе нечем.

— Но вы же — богиня! Вы не можете быть бессильны! — теряя показное смирение, восклицает Орэль. — Не сидите сложа руки, пока я умираю!

Верона горько усмехается:

— А сколько, сколько таких же, как ты, умерло и сейчас поди умирает? Бедняков, сироток — им я даже больше помочь хочу. Только судьбу деньгами не купишь, слезами не умолишь. Как должно быть — случится.