Власть отражений (джен)

— Кажется, этот человек любил тебя, — говорит незнакомец с лицом Игоря. — Я вижу это в его мыслях.

— Любил, — сонно бормочет Лика. — Деньги свои он любил! По саунам шляться, не знаю…

Он смотрит внимательно. Глаза у него цепкие, черные, как у сокола. Страшные глаза, хищные — как у Игоря.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — наконец отвечает он.

Дыня спит на боку и храпит — почему-то Лика не хочет его будить. В их спальне жарко и просторно, и Лика вдруг отчетливо вспоминает, что запирала ее на ночь.

— И вообще — как вы сюда попали?!

Он оборачивается к зеркалу:

— Все отражения — в моей власти.

— Тоскуешь? — спросила Тоня, входя в тесную тёмную комнату, отведённую для гостей. Высокая гордая Дина в молчании сидела у окна — курила. Море сегодня было сердитое: с гневом накатывали на берег огромные пенистые волны. — Не позавтракала даже.

— Что-то не захотелось, — отозвалась Дина. Голос её был звонкий, но сиплый и обманчиво холодный. «Всю ночь проплакала», — решила проницательная Тоня.

Закинув полотенце на плечо, она подняла к Дине раскрытую ладонь. Дина нахмурилась, но не сказала ни слова: доверяла Тоне.

— Мама, — произнесла Тоня вдруг. — Мама у тебя… далеко. Вот и тоскуешь.

— Верно. — Дина усмехнулась и стряхнула пепел с сигареты. — Но это неважно. Пустяк.

А мир устроен так, что всё возможно в нём,

Но после ничего исправить нельзя.

Она хочет коснуться его искажённого гневом лица,

(другого лица, веснушчатого и курносого)

провести рукой по спутанным волосам.

Хоть немного унять его боль…

Чтобы он понял, как сильно ей жаль,

Как сильно она любит его — именно сейчас, в это мгновение,

Что её сердце разрывается от материнской нежности, от сознания того ужаса, что она и подобные ей совершали все эти столетия…

«Мальчик мой… прости меня за то, что мы с тобой сотворили…»

В глазах Зеркальщика — лишь бесконечно холодная тьма.

«Прощай».

Кирилл, Саша

Ежегодно их возили в Алушту, в Профессорский уголок — к горам, к фруктовым деревьям, к старым советским трамваям — подальше от пыльного московского лета. Но если Саша радовалась морю и небу, то Кириллу почти мгновенно надоедали и купание, и жара, и дохлые медузы, плавающие у берега. Весь отдых он ныл, что делать здесь нечего без компа и нормальной еды, а однажды вообще отравился, и Саша тайком носила ему запретные сладости.

Орэль | Верона

— Что ж ты натворил, дурень! — Верона всплескивает руками. — Чужих если не жалко — подумал бы о родных! Ждут небось, плачут…

— Некому по мне плакать, сударыня, — отвечает Орэль.

— Думаешь, жалеть тебя буду, черта? Кабы не так. Столько кровушки из-за тебя пролито — никого, кто помочь тебе вызвался, не уберёг. Да и мне помочь тебе нечем.

— Но вы же — богиня! — теряет показное смирение Орэль. — Вы не можете быть бессильны! Не сидите сложа руки, пока я умираю!

Верона горько усмехается:

— А сколько, сколько таких же, как ты, умерло и сейчас поди умирает? Бедняков, сироток — им я даже больше помочь хочу. Только судьбу деньгами не купишь, слезами не умолишь. Как должно быть — случится.

Глупый он, француз этот: старый, седой как лунь, а ума словно у мальчишки. Жалко его, жалко — да мало от жалости толку, Аржан понимал.

Соврала им Стефания. Какое ей дело до немощного старика! Столько крови пролили здесь бравые парни-следопыты, а она и бровью не повела. А кровь эта уже травой порастает — и не вспомнит никто о парнях, которые за жизнь чужую свою отдали…

Кто мы для хранителей? Песчинки, муравьи. У них там свои игры — большие, опасные. Им не до нас… Смотрят свысока, со своего Беловодья, как боги — как люди, что стали богами.

Аржан французу и не сказал, что Стефания врет. Не поверил бы француз: теплится в нем упрямая, почти детская надежда.

Домой бы вернулся, к родным. Погибнет здесь, на чужбине — плакать будут. А есть ли кому по нему плакать?..

Агапа, Зеркальщик

— Забавное тело ты выбрал, Зеркальщик. С занятной историей. Надменный, жестокий человек, что готов был идти по трупам ради богатства. Железное сердце, тёмное, злое — ни проблеска света… Но вдруг, после: безумец, жалкий, в рванье — такой слабый, лишенный всего. Он тебе противился? Плакал, должно быть? А, может, увидел отражение себя? — ведь тоже был предан всеми, кому доверял… Не осквернит ли собой Источник этот страшный, злой человек? Вдруг его тьма закралась в глубины твоей души.

— Больно кусаешься, порождение Умбры. Этот мальчишка, земной… он для тебя — игрушка, зверек, мимолетная забава? Ты боишься, не отрицай, я вижу; не за себя, за себя бояться ты не умеешь. Мне это нравится. Ты не похожа на них: они в Беловодье трясутся за свои шкуры, за власть, скопленную годами. Как дряхлый змий, лишённый крыл, чахнет над златом…

Я не убью его, сейчас не убью. Но позже мы с ним вступим в битву. И тогда я узнаю, кто тебе этот смертный: забавный ручной зверек или…

Она смотрит упрямо — должно быть, злится.

— Хватит. На сей раз ничья.

Кирилл | Юла

Нередко Кирилл вспоминал женщину, которая спасла ему жизнь. Он ничего не знал о Юле, даже её настоящего имени, но он был писателем и умел мечтать. (В конце концов, в чём задача творца? Изображать не то, что было, а то, как должно быть.)

Иногда он воображал, что она служила… ну, допустим, в Чечне и писала нежные романтические стихи со странным лесбийским подтекстом.

Иногда — что жила в холостяцкой однушке, ездила на дачу на старой «буханке» и слушала русский рок. Грезила Дальним Востоком и тихо берегла память о первой и единственной своей любви к давно женатому однокласснику. А ещё пугала соседей — неженским увлечением огнестрельным оружием…

Развязка была неизменна — выстрел. Всё обрывалось из-за бестолкового Избранного, который не то, что мир спасти — защитить сам себя оказывался не способен.

Этот сюжетный поворот не выдерживал критики, но исправлять его было поздно.

Макс/Светка

Ночи в тайге особенные. Мало на свете осталось мест, где жив ещё первобытный миф; где сходит с тебя, городского, неверие, и смотришь ты в ночь глазами ребёнка, которому все страхи и сказки припомнились…

Тринадцатилетний Макс тормошит задремавшую Светку, указывает в глубину леса: погляди! Не леший ли притаился за кустом? Не бабка Агапка воет вдали с волками?

Светка ворчит:

— Дай поспать.

— Девчонки, — отмахивается Макс.

Лидер сектантов Чёрной Берёзы/Надежда Игоревна Князева

— Мать услышала наши молитвы! — вскричал фанатик. — Она явила нам свой божественный лик!

Надежда Игоревна похлопала его по мохнатой щеке:

— Ну-ну, голубчик, и совсем обычный у меня человеческий лик.

Ким/Саша

— Дура, — сплюнул Ким. Ну приведет он Густава, ну расскажет она свой «секрет» (да видно ведь — нет никакого секрета!). А Густав что? Прикажет шкуру с неё содрать! Ия тогда его еле остановила.

Дура. Но смелая. Смелые дуры Киму нравились.

Он обернулся и посмотрел в сторону землянки.

— Как тебя там?.. Саша?

Дамир/Агапа

Во снах ведьма тревожит сердце Дамира образами его жены и дочери — тех единственных, кого он любил. Тех, что погибли давно, за тысячи верст от злой и дикой земли, куда выслал его Совет...

— Открой Врата — и вы снова будете вместе.

— Нет.