Каждому королю своя королева (гет)

В золотых стенах Иерусалима, где каждый камень дышал историей и верой, правил король Балдуин IV. Его имя было на устах всех: от скромных крестьян до могущественных рыцарей. Но известны были не только его мудрость и отвага. Все знали и о его недуге, о проклятой болезни, что медленно, но верно истощала молодое тело, оставляя лишь тень прежнего могучего правителя.

Слухи, как ядовитые змеи, ползали по королевству. Одни шептали о скорой кончине, предрекая смуту и хаос. Другие, напротив, верили в чудо, в божественное вмешательство, которое продлит жизнь любимого короля. Но, независимо от веры, реальность была неумолима: трон Иерусалима нуждался в преемнике. Вопрос о том, кому передать власть в случае смерти, становился всё более острым, вызывая тревогу и напряжение среди знатных семей.

Именно в этот период неопределенности, когда будущее королевства висело на волоске, среди знати разошлась новость, словно глоток свежего воздуха или, быть может, искра, способная разжечь пожар. Поговаривали о поиске невесты для короля. Эта весть, казалось бы далекая от политических интриг, на самом деле была шагом, призванным укрепить династию и обеспечить стабильность, хоть и не на определённое время.

В этот момент, когда надежда и страх переплетались в воздухе, семья Бат-Шевы, одна из уважаемых и влиятельных в королевстве, почувствовала, что их шанс на возвышение настал. Отец девушки, человек проницательный, был тесно знаком с королем. Он не раз видел Балдуина на своих приемах, наблюдал за ним, изучал его характер и, главное, чувствовал уязвимость. Осознав, какую возможность открывает новость о поиске невесты, Леви не стал медлить. С твердой решимостью, граничащей с дерзостью, он предложил свою дочь в качестве кандидатуры.

Бат-Шева Леви II была известна своей красотой и умом. Ее отец видел в ней не просто невесту, но и будущую королеву, способную не только украсить трон, но и оказать влияние на политику, веря, что молодость и свежесть могут принести Балдуину утешение, а ее благородное происхождение — укрепить его положение.

Предложение было принято двором, как и многие другие. Король, уставший от постоянных советов и предложений, согласился на смотр невест, видя в этом скорее политическую необходимость, чем личное желание. Он понимал, что его брак — это не просто союз двух сердец, а вопрос государственной важности, способный успокоить знать и обеспечить преемственность власти, да и в случае чего переложить ответственность на более крепкие и надежные плечи.

Шева, в отличие от других претенденток, не трепетала перед королём. Она видела в нём не только правителя, но и человека, страдающего и нуждающегося в поддержке. На первом же смотре она поразила короля своим спокойствием: не заискивала, не льстила, а говорила с ним как с равным, проявляя сочувствие и понимание его боли.

Король, привыкший к страху и почтению в глазах окружающих, был удивлён смелостью и прямотой, чувствуя в ней нечто большее, чем просто красивую девушку, — силу духа и мудрость, которые могли бы стать ему опорой в трудное время. После нескольких встреч Балдуин принял решение. Это решение вызвало неоднозначную реакцию при дворе. Одни считали, что король сделал мудрый выбор, выбрав девушку из влиятельной семьи, способную укрепить его положение. Другие, напротив, были недовольны, считая, что девушка слишком молода и неопытна, чтобы стать королевой. Но правитель был непреклонен. Он видел в ней не только будущую королеву, но и человека, способного понять и поддержать его.

Свадьба была назначена. Город готовился к торжеству, украшая улицы цветами и флагами. Народ ликовал, надеясь, что брак короля принесёт им долгожданный мир и процветание. Но не все были рады этому союзу. В тени дворцовых интриг зрели заговоры. Некоторые знатные семьи, недовольные выбором короля, плели интриги, стремясь помешать свадьбе и захватить власть. Они видели в юной особе угрозу своим амбициям и готовы были на всё, чтобы её устранить.

Воздух в покоях Бат-Шевы был густым от запаха благовоний и невысказанных слов. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь витражи, раскрашивали пылинки в золотистые и алые оттенки, но для юной принцессы они несли лишь холодное равнодушие. Её мир, до этого состоявший из уроков вышивания, чтения древних свитков, редких прогулок по королевскому саду и, что неожиданно, уроков боя на мечах, внезапно сузился до размеров одной-единственной, неотвратимой новости.

Родители, герцог и герцогиня, уже всё решили. Решение, не подлежащее обсуждению, касалось будущего их рода. В те времена, когда династии сплетались, как нити в гобелене, никто не задумывался о том, будет ли такой брак действительным в глазах тех, кто его заключал. А уж тем более, не спрашивали, хотят ли будущие наследники связывать свои жизни с тем или иным человеком. Это было особенно распространено среди знатных королевских семей, где кровь и титулы ценились превыше чувств.

Девушку выдавали замуж. Не за какого-нибудь графа или барона, чьи земли граничили с их владениями. Нет, невесту отдавали самому королю Балдуину IV, королю Иерусалима. Это был не просто брак, а политический союз, заключенный с одной единственной целью: укрепить дипломатические связи. В королевстве, раздираемом внутренними распрями, где каждая фракция тянула одеяло на себя, этот союз должен был стать якорем стабильности. Союз с самим монархом должен был продемонстрировать единство и силу, заставив замолчать недовольных.

Бат-Шева знала о короле не понаслышке. Его имя звучало в уголках дворца, в шёпоте придворных. Он был молод, как и она, но эта молодость была омрачена болезнью, которая медленно, но верно забирала силы. Лепра. Это слово, произносимое с ужасом и жалостью, витало в воздухе, как невидимый призрак. Она видела его лишь однажды, на пышном приёме, где он, в белой одежде, измождённый, но с гордо поднятой головой, принимал поздравления. Глаза, глубокие и печальные, казалось, видели сквозь толпу, сквозь фальшивые улыбки и лесть.

Юница стояла в сторонке, словно статуя, но внутри бушевала буря. Взгляд, прикованный к узорам на полу, был полон невысказанных вопросов и тревог. Каждый шорох, каждый вздох родителей казался предвестником неизбежного. Она ждала слов, которые определят её судьбу, свяжут с человеком, которого видела лишь мельком, чьё имя звучало как приговор.

Леви, её отец, был воплощением спокойствия и силы. Его взгляд, направленный на Балдуина, был острым, проницательным. Он искал в лице будущего зятя, короля Иерусалима, малейшие признаки сомнения, недовольства. Союз с дочерью, пусть и благородного рода, был для короля, человека, чья жизнь была омрачена тяжёлой болезнью, шагом, требующим мужества и, возможно, жертвы. Леви понимал, что мужчина, несмотря на свой статус, мог испытывать внутренние терзания. Затем взгляд Леви переместился к дочери. Он видел юное лицо, бледное от напряжения, как дрожат тонкие пальцы, сцепленные за спиной.

В воздухе повисла небольшая пауза, наполненная невысказанными мыслями и надеждами. Напряжение, витавшее в зале, казалось, можно было потрогать. Нарушить эту тишину решился отец девушки. Отец девушки сделал шаг вперёд. Он вежливо склонил голову в знак приветствия перед королём Иерусалима, чья судьба была так тесно переплетена с судьбой его семьи. — Ваше Величество. — произнёс Леви уверенно, но в голосе проскальзывали тёплые нотки вежливого уважения. Он надеялся, что король согласится на брак с его дочерью. Но в то же время, как никто другой, знал, насколько тяжела болезнь, терзающая монарха. Эта мысль омрачала радость, но долг и политическая необходимость были сильнее личных переживаний.

Балдуин IV, несмотря на все своё внутреннее состояние и тяжёлое, изнуряющее заболевание, попытался подавить любую реакцию на слова мужчины. Его лицо оставалось почти непроницаемым. Он тихо хмыкнул, звук был едва слышен в тишине зала, заглушаемый маской. Затем, медленным и тихим голосом, который, казалось, нёс в себе отголоски веков и бремя власти, он ответил: — Я хочу жениться на вашей дочери, если она, конечно, не против. — Его взгляд, несмотря на слабость, был прямым и пронзительным. Он посмотрел на Бат-Шеву, словно ища в её глазах ответ, который мог бы облегчить собственную участь или, наоборот, подтвердить неизбежность.

Бат-Шева подняла взгляд на короля. Сердце сжалось. Она видела страдания, слышала шёпот придворных о болезни. Затем посмотрела на отца, на мать, чьи лица выражали смесь надежды и тревоги, понимая, что у неё не было других вариантов. Брак с королём был не просто союзом двух людей, это был долг перед королевством, перед семьёй, перед будущим.

Молча, с достоинством, которое девушка унаследовала от своего отца, кивнула. Это было тихое согласие, но в нём звучала вся решимость юной женщины, принимающей свою судьбу. В этот момент, в тишине королевского зала, был заключён союз, который должен был изменить ход истории, союз, рождённый из долга, политики и, возможно, скрытой надежды на лучшее будущее.

Леви и Хана, мать невесты, обменялись довольными взглядами. Это молчаливое одобрение в ответ на предложение руки и сердца их дочери наполнило радостью. Даже они не ожидали, что всё так хорошо пойдёт. Бат-Шева станет королевой Иерусалима! Это был невероятный взлёт, шанс, о котором они даже не мечтали.

Леви откашлялся, стараясь скрыть волнение. — Для нас это большая честь. Бат-Шева — послушная и добродетельная девушка. Мы уверены, что она будет верной женой и преданной королевой.

Хана кивнула, добавляя: — Она воспитана в благочестии и уважении к власти, будет заботиться о вас, как о своём собственном отце, и будет стремиться к тому, чтобы ваше королевство процветало.

Девушка, услышав слова родителей, почувствовала, как сердце забилось быстрее, незаметно посмотрев на короля, на его маску, скрывающую изуродованное лицо.

Мужчина, наблюдая за этой сценой, почувствовал тепло в груди. Балдуин IV видел не просто родителей, отдающих свою дочь, а семью, которая понимала значение этого союза. Он заметил не только красоту девицы, но и потенциал, который, надеялся, расцветёт под его слабым крылом.

Иерусалим, город вечной молитвы и борьбы, сегодня замер в торжественном молчании. В самом сердце, в величественных стенах Храма, готовилась церемония, которая должна была переписать историю. Воздух был пропитан ароматом ладана и тяжестью предчувствия.

У алтаря стоял король. Молодое лицо, некогда сияющее юношеской красотой, теперь было изборождено следами недуга, который неумолимо пожирал тело, скрывая всё это за слоями одежды и бинтами. Он был бледен, движения были скованы, и казалось, что едва держится на ногах, поддерживаемый лишь силой воли и долгом. Но в глазах, несмотря на физическую слабость, горел огонь решимости. Король должен был исполнить свой долг до конца.

Рядом с ним, словно хрупкий цветок, расцветший посреди пустыни, стояла Бат-Шева, в белоснежном одеянии, лицо на половину скрыто роскошными тканями, которые она медленно стянула, показав лик. Видит, как страдает будущий муж, как угасает его сила, чувствуя, как каждый вздох отзывается в сердце болью. Но девушка знала, что сейчас не время для слёз: скоро она станет королевой, и её роль требовала стойкости. Она чувствовала на себе взгляды всего двора, священнослужителей, врагов, которые, несомненно, присутствовали среди толпы, затаившись в тенях, понимая, что путь назад закрыт.

Этот брак, заключённый по политическим соображениям, теперь стал пожизненным приговором. Её судьба, будущее, счастье — всё было неразрывно связано с судьбой короля Иерусалима.

Церемония началась. Священник произносил слова молитвы, и голос эхом разносился по сводам собора. Корона, тяжёлая и богато украшенная, была возложена на голову Балдуина.

Бат-Шева наблюдала за ним, и сердце сжималось от жалости и восхищения. Она видела в нём не только больного человека, но и короля, который, несмотря ни на что, продолжал нести свой крест, зная, что впереди ждут трудные времена. Иерусалим, окружённый врагами, нуждался в сильном лидере, а мужчина, несмотря на свою болезнь, был единственным, кто мог возглавить.

Шёпот, словно рой пчёл, облетел зал. Люди, привыкшие к строгим правилам и устоявшимся традициям, не могли скрыть своего изумления.

— Невероятно, — прошептала одна дама, прикрывая рот. — Король, такой больной, и выбирает себе жену...

— Мужество, — вторил ей пожилой рыцарь, его взгляд был устремлён на монарха. — Даже в таком состоянии не сдаётся. Ищет утешения, продолжения рода. Это достойно короля.

Но не все разделяли это восхищение. В тени колонн, где собирались более консервативные представители знати, звучали иные голоса.

— Неравный брак, — шипела одна женщина, её лицо исказилось от неодобрения. — Что это за союз? Он скоро умрёт, а она останется одна, с королевским титулом, но без власти. Это неразумно.

— Иудейка, — вторил ей мужчина, его голос был полон пренебрежения. — Наши традиции, обычаи... Всё это летит в бездну.

Они говорили о том, что король, чья жизнь висела на волоске, совершает рискованный шаг. Кто-то говорил, что этот брак, возможно, продиктован отчаянием, а не любовью или политическим расчётом. Что Балдуин обрекает свою страну.

Настал момент давать клятвы. Правитель, собравшись с силами, которые, казалось, покидали его с каждым ударом сердца, взял руку невесты в свою. Ладонь была сухой и холодной от бинтов под перчатками, скрывающими язвы, неумолимо пожиравшие его тело. Он чувствовал, как дамские пальцы, тонкие и изящные, слегка дрожат в его хватке, но старался говорить твёрдо, чтобы голос звучал властно, как подобает королю. Ему хотелось кашлять, грудь разрывало от боли от каждого вдоха, но он сдерживался, стискивая зубы до скрипа. Мужчина не хотел показывать свою слабость перед ней, перед этим молчаливым двором, перед Богом, который, казалось, отвернулся от него.

— Я, Балдуин IV, — произнёс он, и каждое слово давалось с трудом, словно вырывалось из самой глубины страдающего существа. — Беру тебя, Бат-Шева Леви II, в жёны, чтобы любить и беречь в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. — Голубые глаза, несмотря на слезящуюся пелену, были устремлены на девушку. Мужчина пытался передать ей всю ту надежду, что ещё теплилась в измученном сердце: надежду на то, что эта клятва станет не просто формальностью, а истинным союзом, что он сможет найти утешение, силу, что есть место для любви и преданности.

Шева ответила тем же. Девушка знала, что выходит замуж за того, чья жизнь висела на волоске, понимала, на что обречена, выходя замуж за короля, которого может ждать скорая смерть. Для неё он был не только больным человеком, чья страна нуждалась в сильном лидере, но и тем, с кем она была готова разделить эту ношу.

После обмена клятвами архиепископ благословил брак. Слова эхом разносились по сводам собора, освящая этот союз, заключенный под сенью не только королевской власти, но и неизбежности. Балдуин и Бат-Шева, теперь муж и жена, обменялись взглядами. В этом молчаливом обмене было больше, чем в любых словах.

Мужчина медленно повернул голову и посмотрел на свою новоиспечённую жену. Юница стояла рядом с ним, её длинные волнистые волосы спадали на спину, а взгляд казался сосредоточенным и серьёзным. Лицо выражало спокойствие, но он, король, привыкший к маскам и фальши, почувствовал беспокойство, несмотря на её сдержанность. Он тихо хмыкнул, звук был сухим и надтреснутым, и произнёс, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Каково тебе быть женой прокажённого?

— Не знаю… — тихо ответила она, подняв взгляд на своего нового мужа. Шева всматривалась в больные глаза — единственное, что она видела, кроме плотной маски, скрывавшей большую часть лица. Во взгляде не было ни злости, ни отвращения, ни даже страха, который он привык видеть в глазах тех, кто осмеливался смотреть на него. Ей всё же было жалко короля, поражённого этой ужасной болезнью, и она не видела смысла винить его в том, что было вне его власти. Поэтому старалась говорить совершенно спокойно, словно обсуждала погоду.

Балдуин IV понимал, что внешний вид и сама болезнь отпугивают большинство людей, заставляя их отворачиваться или прятать глаза. Он не видел ничего, кроме сочувствия. Это было так непривычно, неожиданно. Внутри него, в той части души, которая ещё не была поражена болезнью, возникло чувство облегчения, смешанное с робкой надеждой. Он нашёл жену с состраданием. — Я знаю, что всё это тяжело для тебя, — проговорил он, его голос стал чуть мягче. — Быть женой короля, который… который таков. Но обещаю, я буду делать всё возможное, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты не жалела о своём выборе.

Бат-Шева молча кивнула, немного расслабившись. Король старался быть добрым и внимательным, несмотря ни на что, и это немного успокаивало. Они стояли рядом, окружённые тихим бормотанием людей, а время будто застыло. Девушка положила свою тонкую руку на его, чувствуя, насколько ему тяжело держаться на ногах. Её пальцы легли поверх его перчатки. Правитель едва ощутил прикосновение, тепло ладони; он посмотрел на чужую руку и слегка сжал, не ожидая такого жеста. Даже несмотря на то, что его теперь уже жена была вынуждена согласиться на брак, она так аккуратно и нежно держала его руку, словно боясь, что эта единственная опора в этот момент может исчезнуть.

Ночь опустилась на замок, словно бархатный плащ, укрывая от суеты прошедшего дня. Пир, шумный и многолюдный, наконец-то утих, оставив после себя лишь приглушённый гул уходящих гостей и лёгкий аромат вина и жареного мяса. Король Иерусалима сидел у камина, глаза устало скользили по языкам пламени, пляшущим в очаге. Каждый отблеск отражался, словно тысяча маленьких воспоминаний, проносящихся перед взором.

Церемония была торжественной, а пир — щедрым. Но теперь, когда всё стихло, на плечи короля давила тяжесть бесконечных забот. Тело, измученное болезнью, требовало покоя, но разум, словно неугомонный страж, продолжал бдеть, перебирая в памяти события дня, оценивая последствия, предвидя грядущие испытания, был погружён в свои мысли, когда тихие шаги нарушили безмолвие зала. Шаги были лёгкими, почти неслышными, но в этой ночной тишине они прозвучали отчётливо. Балдуин повернул голову, привыкший к темноте, без труда различил силуэт в дверном проёме.

Бат-Шива Леви II стояла там, словно призрак, окутанная полумраком, девичье лицо было скрыто тенью. Мужчина молча указал свободной рукой на стул напротив себя, приглашая её сесть. Жест был простым, но в нём читалось многое: усталость, потребность в тихом присутствии, возможно, даже невысказанная нежность.

Девушка подошла, шаги были плавными, как течение реки. Она села, платье тихо зашуршало, и теперь, в свете камина, он мог видеть её лицо. Оно было слегка бледным, но в глазах горел тот же огонёк усталости, что и в его собственных. Она не произнесла ни слова, лишь посмотрела на него.

Балдуин IV посмотрел на неё и вдруг понял, что впервые сидит наедине с женщиной в такой близости. Не то чтобы он избегал женского общества, просто обстоятельства жизни возводили невидимые стены, которые редко кто осмеливался преодолеть. Король тихо кашлянул, стараясь подавить очередной приступ, который, как всегда, оставлял после себя жгучую боль в груди и слабость. Кашель — постоянный спутник, невидимый враг, который медленно, но верно отнимал силы.

— Ты не против, если я сниму маску? — спросил он тихим, почти шёпотом голосом, чтобы не вызвать у неё лишнего беспокойства. Маска была его щитом, защитой от мира, жалости, страха, но сейчас, в присутствии новой жены, показалась ему лишней.

— Конечно, не против… — ответила юница. Всё же слегка побаивалась, но старалась этого не показывать, чтобы не расстроить своей реакцией. Понимала, что он ни в чём не виноват. Болезнь была крестом, испытанием, и её присутствие здесь, в этот момент, было не попыткой осудить или испугаться, а скорее тихим выражением поддержки.

Правитель Иерусалима кивнул, снял перчатки и медленно, с усилием, поднял руку к лицу. Пальцы, покрытые бинтами, коснулись прохладного металла маски, почувствовал её вес, холод, отчуждённость. Затем, со скрипом, снял её. Когда предмет оказался в руке, Шева увидела чужое лицо, изборождённое болезнью. Он посмотрел на неё с волнением, ожидая реакции, и приготовился к отвращению и ужасу на лице девушки. Девушка не отвернулась, не закричала. В этот момент, когда снял свою маску перед ней, хрупкой женщиной, почувствовал, как что-то внутри него начало таять. Стены, которые он возводил годами, начали рушиться. — Спасибо, — прошептал он, голос стал немного крепче, чем раньше.

Леди внимательно смотрела на его лицо, пытаясь уловить каждую черточку, каждую тень. Во взгляде читалось волнение. Она видела боль, скрытую за маской королевского достоинства, и усталость, которая, казалось, пронизывала до самых костей. — И… И как тебе живется с таким недугом? — спокойно спросила Бат-Шива, не прерывая зрительного контакта, не отводя глаз.

Балдуин остановился, удивленный реакцией. Ожидал всего что угодно: отвращения, страха, жалости, смешанной с презрением, но подобное спокойствие, эта прямая, без тени колебания, встреча взглядов — это было нечто новое. Он хмыкнул, звук был немного хриплым, и медленно ответил: — Тяжело. Очень тяжело. Больно, трудно ходить, говорить, жить. Проказа медленно пожирает меня, но я не могу ничего поделать с этим. — Сделав небольшой перерыв, внимательный взгляд скользнул по женскому лицу, словно ища подтверждения своим словам или, возможно, пытаясь понять, что она видит на самом деле. Затем продолжил почти шёпотом: — Я знаю, что многие считают наказанием от Господа за мои грехи…

— За какие же грехи господ мог проклясть вас? — спросила она, не меняя спокойной интонации в голосе, глядя ему в глаза. Можно было подумать, что она мастерски скрывает отвращение к больному лепрой, но нет, вела себя с ним, как с обычным человеком.

От её вопроса прокажённый слегка удивился. Он ожидал осуждений или слов о грехах, но не вопросов. Хмыкнув, снова подавляя очередной приступ мучительного кашля, он ответил: — За всё, что я успел натворить в жизни... За все битвы, сражения, кровь на моих руках, за тех, кого я убил... — В голосе чувствовалась боль и даже какая-то вина или стыд.

— Ох... Я многое слышала о ваших военных и политических заслугах, но неужели защищая свою страну, убивая других, это грех? — спросила девушка, тон был мягким и внимательным.

Король прикрыл глаза, словно пытаясь прогнать образы прошлых битв и кровопролития в своей голове. Даже спустя много времени помнил лица тех, чьи жизни отнял. — Убивая других... Даже если ты защищаешь свою страну, если это ради блага людей, всё равно у тебя на руках остаётся чьи-то жизни, семьи... Как Господь может это простить?

— И то верно... — в комнате повисла пауза. — Но, — продолжила Шива, — вы сделали это не из злобы или жажды власти. Вы защищали свою землю, своих людей. Это не грех, это долг. И Господь, я уверена, понимает это.

Балдуин открыл глаза и посмотрел на жену с удивлением. — А ты, девочка, необычная. Ты видишь мир иначе, чем другие... — Так сидел молча и смотрел на огонь в камине. В голове проносились разные мысли, он ощущал себя совершенно разбитым после событий этого дня: брак, пир, церемония, внимание всего двора. Казалось, всё настолько нереальным... Повернул голову к своей жене. — Ты не брезгуешь мной? Моя болезнь и внешность не вызывают чувства отвращения?.. — Спокойствие девушки казалось ему просто невероятным, он ожидал чего-то совершенно другого.

— Но был ли у меня выбор? — Она повернулась, и Балдуин увидел в её глазах не укор, не ненависть, а лишь усталую покорность. — Никто не спрашивал, готова ли я к этому, к жизни с… С тобой. Это было прихотью моей семьи, поэтому самым мудрым решением я вижу принятие этой ситуации. А осуждать вас в этом — совершенная глупость…

Прокажённый сидел на своём троне, обложенном подушками. Слова юницы обрушились на него, как холодный душ. Он знал, что их брак чисто политический, заключённый ради укрепления королевства. — Даже несмотря на мою болезнь, на то, что я больной и некрасивый, что у меня нет надежды на завтрашний день? — прошептал он, голос слабый, ожидая отвращения, жалости, чего угодно, но только не этого спокойного принятия.

— А у кого он есть? В городах бушуют болезни и войны, никто не застрахован от этого, поэтому стоит ценить и благодарить Бога за каждый прожитый миг и принимать всё, как есть…

Её слова пронзили его, словно кинжал, но не ранили, а исцелили. В них была мудрость, не свойственная её возрасту. Она говорила так, словно видела смерть в лицо и не боялась. Мужчина молчал, подавляя очередной приступ кашля, который разрывал грудь, но в этот момент, глядя в глаза Бат-Шевы, он ощутил проблеск надежды. Аккуратно взяв её хрупкую ладонь в свою, его пальцы были костлявыми и деформированными. — Умные слова… Ты удивляешь меня всё больше, милая моя.

Будущая королева слегка улыбнулась, её улыбка была печальной, но искренней. — Благодарю…

В опочивальне повисла неловкая, но в то же время успокаивающая тишина. Балдуин смотрел на свою жену, на эту юную девушку, вынужденную разделить с ним его бремя. Тихо хмыкнул, всё ещё удерживая тонкую руку в своей, словно боялся случайно сломать кисть, да и из-за слабости держал немного вяло. Но вместе это спокойствие и мудрость удивляли, и с лёгкой улыбкой спросил у неё: — Сколько тебе лет, моя дорогая?

— Уже двадцать, — сказала девушка, по-прежнему сидя в скромной позе.

Правитель аккуратно погладил тонкую ладошку большим пальцем.

— Такая молодая, а уже умнее многих, — отпустил ладонь. Его взгляд снова скользнул по лицу, задержавшись на глазах, в которых, казалось, отражались древние знания. — Наверное, я крайне невежлив, даже не предлагаю даме ничего выпить. Вино? Или, быть может, воды?

— Что вы, что вы... Не стоит, — прошептала Шева, щёки слегка порозовели. — Я не привыкла к таким угощениям. И, если позволите, я бы предпочла не задерживаться.

— Ты так вежлива… — Голос стал глубоким и бархатистым, прозвучал в тишине, словно ласковое прикосновение. — Прошу, называй меня на "ты", мы уже не чужие люди. — Он медленно встал со своего места, его хромота была почти незаметна, лишь легкое напряжение в плечах выдавало недуг. Направился к небольшому столику, на котором стояли изящные бокалы и бутылка тёмного вина. — Вино? Что тебе больше нравится, дорогая? — Аккуратно наполнил себе бокал, его пальцы, несмотря на болезнь, были ловкими. Затем остановился, ожидая её ответа, его взгляд прикован к ней.

— Думаю, тоже, что ты… — Девушка немного улыбнулась, пытаясь скрыть свою робость.

Прокажённый кивнул, губы тронула слабая улыбка. Аккуратно наполнил второй бокал вином, внимательно следя за тем, чтобы не пролить ни капли. Балдуин IV подошёл к ней и сел обратно, протянув бокал с вином. — Будь осторожна, дорогая, вино довольно крепкое. — Выдохнул, рассматривая красную жидкость за стеклом, словно видел в ней отражение своей собственной судьбы. — Бат-Шева, верно? — спросил её имя, подняв взгляд. Он, конечно, помнил его, но хотел уточнить, правильно ли запомнил.

— Да. — Ответила, кивнув один раз, аккуратно взяв предложенный бокал, её пальцы едва коснулись его.

Король наблюдал за тем, как она брала в руки вино. Движения были мягкими, словно опасалась случайно разбить хрупкое стекло. Правитель сделал глоток вина, чувствуя терпкий вкус, затем спросил: — Вино тебе по нраву?

— Честно, я не особо люблю пить, но иногда приходится делать исключение, не считаю это чем-то неблагородным. — Тоже сделала крохотный глоток, не торопясь, пробуя вкус. Оно действительно было довольно крепким, но чувствовалась приятная терпкость.

Мужчина внимательно следил, как она пьёт, как слегка морщится от крепости первого глотка, и ему захотелось улыбнуться этому жесту. Хмыкнув, сделал ещё один глоток, чувствуя приятное тепло в груди. — Ты права, милая, время от времени всё-таки можно позволить себе немного. Это не делает человека менее благородным, поверь.

Вино в их кубках переливалось янтарным светом, отражая тусклое пламя свечей, освещавших просторную комнату. За окнами дворца давно сгустилась ночь, окутав Святой город бархатной темнотой. Они говорили, но слова их были легкими, словно перышки, не касаясь ни государственных дел, ни тягот королевской жизни.

Они говорили о детских воспоминаниях, о любимых книгах, о мечтах, которые казались такими далекими и несбыточными. Муж узнавал о её детстве, о матери, которая научила вышивать. Бат-Шева, в свою очередь, слушала его рассказы о первых годах правления, о битвах, которые он помнил как вчера, о том, как научился находить утешение в звёздах, когда мир казался слишком враждебным.

Время текло незаметно. Каждый новый рассказ, каждая улыбка, каждый взгляд — всё это было шагом к сближению, к тому, чтобы увидеть друг в друге не только короля и королеву, но и просто мужчину и женщину. Балдуин чувствовал, как напряжение, которое он носил в себе годами, постепенно рассеивается.

Но ночь неумолимо приближалась. Король взглянул на окно, где теперь лишь слабый отблеск луны пробивался сквозь плотные шторы. — Уже поздно, — сказал он. — Завтра важный день. Твоя коронация. Ты должна быть отдохнувшей и полной сил.

Бат-Шева кивнула, но внутри промелькнула лёгкая грусть. — Я понимаю, Ваше Величество.

Король Иерусалима поднялся, протягивая ей руку. — Я провожу тебя в твои покои. Ты там уже освоилась? — Он не хотел настаивать на том, чтобы они провели эту ночь вместе. Это было бы слишком поспешно, слишком навязчиво, понимая, что им обоим нужно время, чтобы привыкнуть к новой реальности, к этому неожиданному повороту судьбы, который связал их жизни.

Они шли по тихим коридорам дворца, освещённым лишь мерцанием факелов. Шаги эхом отдавались в полумраке, создавая ощущение уединённости. Балдуин чувствовал лёгкое волнение, видя, как девушка идёт рядом, её силуэт грациозно вырисовывался в свете факелов. — Ты не боишься завтрашнего дня? — спросил он, нарушая тишину.

Юница остановилась и повернулась к нему. В карих бусинах отражался свет факела, делая их более выразительными. — Боюсь? Скорее, я чувствую трепет. Это… большая ответственность. Но я верю, что справлюсь. И я знаю, что ты будешь рядом.

— Я всегда буду рядом, — тихо ответил мужчина, и в голосе звучала искренность.

Они подошли к двери, ведущей в её скромные покои. Король остановился, не решаясь войти. — Отдыхай, хорошо? Завтра будет долгий, но прекрасный день.

Шева улыбнулась, её улыбка была тёплой и ободряющей. — Спасибо... Спокойной ночи.

Она вошла в свои покои, и дверь тихо закрылась за ней, а он остался стоять в коридоре, слушая, как за дверью стихают шаги, чувствуя, что этот вечер был важен, начало чего-то нового, что могло вырасти из этой беседы и этого нежного прощания, зная, что завтрашняя коронация станет не только формальным актом.

Сон долго не шёл в покои Бат-Шевы. Тяжёлый день оставил после себя гулкое эхо в душе, не давая разуму успокоиться. Слишком много событий, неожиданных поворотов. Она лежала на мягкой постели, вдыхая аромат лаванды, который должен был убаюкивать, но вместо этого лишь подчеркивал бодрствование. В голове прокручивались обрывки разговоров, мелькали лица, звучали голоса, которые ещё утром казались частью какого-то далёкого, нереального мира.

Бат-Шеву, всегда готовили к жизни по расчёту. Это было неизбежно для девушки из знатного рода, даже если бы отец не принадлежал к высшей знати, рано или поздно ей предстояло выйти замуж, чтобы укрепить положение семьи, обеспечить себе достойное будущее, но представляла себе это иначе. Видела себя женой какого-нибудь богатого графа, чьи земли простирались до горизонта, чьи замки возвышались над долинами. Таких мужчин было множество в окружении её семьи — статных, уверенных в себе, с родословными, уходящими вглубь веков. Они были частью богатого мира, тех балов и приемов, где она, хоть и не всегда, но присутствовала, представляя себе их дворцы, богатство, влияние. Это был понятный, предсказуемый путь.

Сегодняшний день перевернул всё с ног на голову, принес нечто совершенно иное, что заставляло сердце биться в странном, тревожном ритме. Закрыв глаза, девушка, пытаясь отогнать навязчивые мысли, но образ короля Балдуина IV, молодого, а уже отмеченного печатью болезни, с его пронзительным взглядом и решимостью, стоял перед ней так ясно, словно был здесь, в этой комнате.

Коронация приближалась, и с каждым мгновением тревога нарастала. Она знала, что этот день может изменить не только её жизнь, но и судьбу всего королевства. Весь двор шумел, готовясь к торжеству. Бат-Шева чувствовала, как на хрупкие плечи постепенно ложится огромная ответственность. Юница должна быть рядом с королём, поддерживать его, несмотря на болезнь, а он должен предстать перед народом как символ силы и надежды.

Когда Шева шагнула в тёмный коридор замка, сердце забилось быстрее. Стены, обитые камнем, казались ещё более угнетающими в этот момент, шла рядом с мужем, мужская фигура рядом казалась величественной, несмотря на хрупкость, которую выдавала страшная болезнь. Он смотрел вперёд, и в голубых глазах читалась решимость, которая вдохновляла, но одновременно пугала.

— Ты готова? — спросил король, обернувшись к ней, пристально смотря на жену сквозь прорези маски.

— Я… — Бат-Шева замялась, не зная, что ответить, чувствуя, как голос дрогнул. Но в этот момент поняла, что не может позволить себе слабость. — Я готова, Ваше Величество.

Балдуин кивнул, но не стал говорить, что она может к нему обращаться без всех этих любезностей, но если так хочет, то пусть. Они продолжили свой путь. Каждый шаг приближал их к залу, где ждали подданные и множество гостей. Шева ощущала тяжесть своего нового положения, но рядом с ним находила в себе некую уверенность. Его дух был несгибаем, и это передавалось ей, наполняя смелостью.

Когда они вышли из коридора в огромный, залитый светом зал, шум толпы обрушился на них. Тысячи глаз устремились к ним, ожидая, требуя. Девушка почувствовала, как её ноги стали ватными, но она крепко сжала мужскую руку, и это стало якорем. Правитель повернулся к ней, и в голубых глазах, несмотря на боль, которую тот, несомненно, испытывал, будущая королева увидела не только власть, но и доверие; оно было самым ценным, что он мог ей дать.

Церемония началась. Бат-Шева стояла рядом с Балдуином, чувствуя, как собственная жизнь переплетается с чужой судьбой, с судьбой этого королевства. Когда корона была возложена на девичью голову, она почувствовала, как собственное сердце забилось в унисон.

Воздух был густым от аромата ладана и свежесрезанных цветов, а солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие витражные окна, окрашивали пол в калейдоскоп ярких цветов. Король Иерусалима смотрел на так, словно видел впервые, словно вся жизнь до этого момента была лишь подготовкой к этому мгновению.

Дама помнила их первую встречу — случайную, почти комичную, на шумном светском вечере. Он тогда вернулся с дальних походов, закатив небольшой пир среди знати, а она — дочь состоявшегося графа, мечтающая о большем, чем предначертанная ей судьба. Их миры казались такими похожими, но что-то неуловимое притянуло взгляды друг к другу. Сначала это было любопытство, затем — уважение, крепкое, как корни старого дуба.

Леви, отец Бат-Шевы, был человеком, чьи глаза видели больше, чем просто блеск золота и шёлка. Его проницательность, отточенная годами наблюдения за людьми и их скрытыми мотивами, сделала его ценным советником и желанным гостем при дворе. Он не раз видел короля Балдуина IV на своих приёмах, наблюдал за ним, изучал, словно опытный врач, исследующий пульс больного. И главное, Леви чувствовал уязвимость — тонкую нить, пронизывающую кажущуюся непоколебимость монарха.

Хана, его жена, была не меньшего статуса, чем супруг. Род, столь же древний и уважаемый, как и род Леви, давал право на гордость и уверенность. Поэтому их дочь, Бат-Шеву, нельзя было назвать простолюдинкой, чья судьба решалась случайным браком с королём. Её происхождение, воспитание, ум — всё соответствовало статусу нового мужа, самого короля. Это не была сказка о Золушке, где простая девушка внезапно обретает корону. Это была история о союзе двух знатных родов, о политическом расчёте, прикрытом блеском королевской славы.

Бат-Шева, молодая и прекрасная, была выбрана не только за свою красоту, но и за ум, за спокойствие, за способность быть опорой. Леви знал, что дочь не будет просто украшением трона. Она была воспитана в духе долга, что брак с королём — это не только привилегия, но и огромная ответственность. Он видел в ней ту силу, которая могла бы стать противовесом слабостям правителя, ту мудрость, которая могла бы направить в трудные минуты.

Теперь, стоя здесь, под сводами древнего собора, они стали частью истории, традиции, чего-то гораздо большего. Слова священника, наполненные торжественностью и смыслом, о верности, поддержке, о создании новой семьи, звучали как абстрактные понятия. Бат-Шева стояла словно изваяние, эти строки так далеки от той реальности, которая сейчас царила вокруг. Девичий взгляд был прикован к полу, к узорам старинного камня, который, казалось, хранил в себе отголоски бесчисленных церемоний, радостей и скорбей. Затем — лёгкое, но ощутимое прикосновение к голове. Корона. Не та пышная, тяжёлая корона, которую Шева видела на портретах королев, а изящная, небольшая тиара, но даже этот вес, хоть и не был непомерным, ощущался как нечто значительное.

Слова мужа, произнесённые с благословением, о правлении, о будущем, пролетали мимо ушей как далёкое эхо — звуки, лишённые той глубины, которая должна их наполнять. Внутри царила тишина, наполненная не страхом, но каким-то странным, отстранённым спокойствием. Она поняла, что этот момент — поворотный. Что с этой тиарой на голове, с этими словами, прозвучавшими в стенах собора, жизнь изменится навсегда. Сейчас, стоя под сводами, она чувствовала себя скорее сторонним наблюдателем, чем участником, словно смотрела на себя со стороны — на эту женщину, которой предстояло стать королевой Иерусалима. И в этой отстранённости, тишине готовилась принять свою новую роль, даже если слова о ней пока звучали лишь как далёкое эхо.

Зал был залит золотистым светом тысяч свечей, их пламя отражалось в полированном мраморе пола, создавая иллюзию мерцающего озера. Музыка, нежная и торжественная, струилась по залу, увлекая в свой ритм придворных, одетых в шелка и бархат. Но для Бат-Шевы Леви II, теперь уже королевы, этот блеск и великолепие казались чужими, почти пугающими. Каждый шаг по этому сверкающему полу был пропитан тревогой: она чувствовала на себе взгляды сотен глаз, оценивающих, обсуждающих, ожидающих. Ожидающих увидеть королеву, достойную своего положения, а не ту, что ещё вчера была просто дочерью знатного и богатого человека, чья жизнь была далека от дворцовых интриг, уж тем более королевских обязанностей.

Рука, тонкая и бледная, дрожала в ладони Балдуина, а он, казавшийся таким уверенным, таким спокойным, потянул её. Бат-Шева, словно марионетка, подчинилась движению, увлечённая в лёгкий, непринуждённый танец, который казался сейчас сложнее, чем любая битва.

— Чего же стесняешься, сударыня моя? — его голос был тихим, но проникал сквозь шум зала, касаясь, как ласковый ветерок. Правитель вёл движения, а рука на её талии была твёрдой, но нежной, пытаясь втянуть в ход танца, в этот круговорот, который должен был быть праздником, а не испытанием.

Королева не могла ответить. Слова застревали в горле, скованные страхом. Девушка боялась ошибиться, споткнуться или выдать свою неуверенность, ощущая себя чужой в этом мире, в этом платье.

— Неужели тебя так смущает моё положение? — продолжал мужчина, глаза цвета летнего неба смотрели на неё с пониманием. — Абсолютно. Не бойтесь, не думайте о плохом, оно и не случится. — Слова, простые, искренние, словно сняли невидимые оковы.

Шева медленно подалась, тело начало откликаться на движения танца, почувствовала, как напряжение покидает худые плечи, как страх отступает перед спокойствием. — Я... я просто... — начала она, но шёпот был едва слышен.

— Просто королева, — закончил король за неё, улыбаясь. — И это прекрасно. Позвольте мне показать вам, как это может быть прекрасно. — Повернул её, а она, уже не так робко, последовала за ним. Музыка стала ближе, её ритм уже не казался угрожающим, а скорее приглашающим. Юница начала чувствовать лёгкость в ногах. Взгляды придворных больше не казались ей осуждающими, а скорее восхищёнными. Они видели не неуверенную девушку, а королеву, танцующую с королём.

Шева, забыв о своём статусе, о взглядах придворных, о шёпоте, который, несомненно, уже начал витать в воздухе, шагнула навстречу. Движения стали смелее, увереннее. Она смотрела на него, и в этот момент он был для неё не королём, не правителем, а просто мужчиной, чья душа резонировала с её собственной.

— А знаете, ваше величество, — произнесла девушка, тонкий голосок, обычно сдержанный и мелодичный, теперь звучал с новой, неожиданной силой, — а мне плевать, что скажут люди о нас… И только с вами мне хорошо. — Слова сорвались с губ, словно птица, вырвавшаяся из запертой клетки. Она не боялась. В светлых глазах, полных света и тепла, видела отражение своей собственной смелости.

Балдуин ненадолго остановился. Он смотрел на свою жену, и в его глазах читалась нежность и что-то ещё, более глубокое, чем просто симпатия. — А ведь я говорил, нам некого винить… — проговорил он. — И не стоит называть меня на "вы", мы уже не чужие люди, душа моя.

Эти слова, произнесенные так просто, так искренне, словно сняли последние барьеры между ними. "Душа моя" — это было больше, чем просто ласковое обращение. Это было признание, подтверждение того, что они нашли друг в друге что-то большее, чем просто союз двух влиятельных людей.

Королева почувствовала, как сердце забилось быстрее, шёпот людей, осуждающие взгляды — всё это стало неважным. В этот момент существовали только они двое, их танец, слова, зарождающееся невинное чувство платонической любви.

Король снова взял за руку, и они продолжили свой медленный танец. Теперь это уже не просто танец, а диалог душ, разговор без слов, где каждое движение, каждый взгляд говорили о том, что они нашли друг в друге нечто бесценное, что не подвластно ни людским пересудам, ни королевским обязанностям. Под звёздным небом, в золотом сиянии зала, сердца бились в унисон, и в этом единении обретая истинное счастье.

Ночь опустилась на Иерусалим, окутав его бархатным покрывалом, усыпанным бриллиантами звёзд. В царских покоях, где ещё недавно звучали торжественные гимны и восторженные возгласы, теперь царила тишина, нарушаемая лишь шелестом пергамента и тихим скрипом пера. Новоиспечённая царица сидела у высокого окна, вглядываясь в мерцающий город. Пальцы, недавно украшенные тяжёлыми царскими кольцами, теперь осторожно, но ловко выводили буквы на бумаге. Письмо родителям.

Сердце билось в унисон с тихим стуком в груди. Что написать? Как передать им всю бурю чувств, что бушевала в ней сегодня? Коронация. Слово, которое вчера казалось далёким, нереальным, сегодня стало судьбой.

— "Дорогие мои, мама и папа," — начала девушка, обдумывая каждое слово. — "Сегодня был день, который навсегда останется в моей памяти. День моей коронации. Жаль, что вы не смогли прийти." — Она остановилась, вспоминая, как солнце заливало золотом зал, как толпы людей, склонив головы, приветствовали её приход. Вспоминая тяжесть короны на своих волосах, ощущение власти, которое одновременно пугало и вдохновляло. — "Всё прошло… величественно," — написала она, пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы слишком хвастливо, но и не скрывали истинного масштаба события. — "Я видела столько лиц, столько надежд, да ненависти в глазах некоторых людей. Это… это очень волнительно." — Девица задумалась. Как описать свои ощущения? Неужели просто "волнительно"? Нет, это было нечто большее. Это было чувство, будто она стоит на пороге новой жизни, где каждое слово, каждый поступок будет иметь значение для целого народа. — "Я чувствовала себя, как будто стою на вершине горы, и весь мир лежит у моих ног," — затем, немного поколебавшись, добавила: — "Но эта вершина очень высокая, и путь по ней будет непростым." — Шева вспомнила взгляд короля. Его уверенность, сила, взгляд, в котором зарождалась любовь. Он был рядом, поддерживал её. — "Балдуин был рядом со мной, — чувствует, как тепло разливается в груди. — "Его поддержка бесценна. Он мой якорь в этом новом, бурном море." — Представила себе их лица, когда они прочтут эти строки. Мамины ласковые глаза, папину мудрую улыбку. — "Я знаю, вы всегда верили в меня," — почувствовала, как слёзы подступают к глазам. — "И я постараюсь оправдать ваши ожидания. Я буду стараться быть достойной этой чести." — Она старалась описать детали, которые могли бы их заинтересовать: о наряде, о музыке, о торжественном обеде, но всё это казалось второстепенным по сравнению с тем, что чувствовала внутри. — "Я скучаю по вам, это было самое искреннее, что могла сказать. Очень скучаю. Но я знаю, что вы гордитесь мной."

Юница аккуратно сложила письмо, перевязала его лентой и положила на стол. Ночь продолжала окутывать дворец, а Бат-Шева, царица Иерусалима, сидела у окна, глядя на звёзды, и думала о своём будущем, о своём народе, о том, как важно нести этот груз с достоинством, с любовью и с верой: верой в себя, в мужа, верой в то, что даже в самой тёмной ночи всегда есть место для света.

Тихий, почти неслышный стук в массивную деревянную дверь покоев заставил Бат-Шеву обернуться. Взгляд, до этого устремленный на мерцающее пламя свечи, скользнул к источнику звука. — Входите, — крикнула она не очень громко, чувствуя в себе легкую нотку ожидания.

Дверь, словно нехотя, приоткрылась со скрипом, нарушая тишину комнаты. На пороге показался Балдуин. Маска, которую он обычно носил в присутствии других, исчезла, оставив на его лице лишь тень усталости и нежности. Тусклый огонёк свечи, дрожащий в воздухе, едва освещал фигуру, делая его похожим на призрака из старинных легенд. — Ты не занята? — спросил он. Голос был тихим, почти шёпот. Одна рука была заведена за спину, словно скрывая что-то, а другой он опирался о дверной косяк, словно ища опоры.

Королева улыбнулась. Эта улыбка была искренней, освещающей лицо теплом, которое не мог затмить даже скудный свет. — Нет, уже не занята, — ответила девушка, вставая с места. Её движения были плавными, грациозными, когда она подходила к мужу. В глазах читалось облегчение и немного радости от его появления.

Мужчина подошёл ближе, и теперь Шева увидела, что тот держал в руке. Это был пышный букет белоснежных ландышей, их нежные маленькие колокольчики склонялись под собственной тяжестью, словно жемчужины. Аромат цветов наполнил комнату, смешиваясь с запахом воска и старого дерева. — Это для тебя, — сказал король, протягивая букет.

Пальцы в бинтах слегка коснулись девичьей руки, когда Шева принимала цветы. В этом простом жесте было столько нежности, невысказанных слов, что девушка почувствовала, как сердце наполняется теплом. Она прижала букет к груди, вдыхая тонкий, сладкий, пряный аромат весны. В этот момент, среди тишины покоев и мерцающего света свечи, почувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.

— Эти ландыши... — начал Болдуин, его голос был мягким, как бархат, но в нём звучала какая-то особенная, почти осязаемая нежность. Он протянул Бат-Шеве букетик белоснежных колокольчиков, их тонкий аромат тут же наполнил комнату. — Я подарил тебе их как знак надежды. Знаешь легенду о них? — спросил он, пристально смотря на возлюбленную.

Взяла цветы, их прохладные лепестки коснулись пальцев, почувствовав лёгкое покалывание, словно от прикосновения росы. — Не знаю... — тихо ответила девушка, отрицательно помотав головой. Ей даже стало немного стыдно: выросшая в тени старинного замка, среди книг и историй, не знала легенды о таких простых, но таких прекрасных цветах.

Балдуин улыбнулся, осторожно взял одну из её ладоней, ту, что не держала цветы, и переплел пальцы. — Это очень интересная легенда, милая моя, — начал он, глаза скользили по милому лицу, словно он пытался прочесть в нём что-то сокровенное. — Говорят, что когда-то давно, когда мир был ещё молод, а боги ходили среди людей, на земле жила прекрасная девушка по имени Мария. Она проливала слёзы у распятия Иисуса Христа, и там, где слезинки падали на землю, где касались почвы, вырастали эти маленькие белые колокольчики. Согласно этой истории, нежные цветы украшают небесные врата рая, поэтому ландыши символизируют чистоту и принятие. — Он закончил рассказывать легенду, осторожно наклонив голову к голове девушки, дыхание коснулось чужих волос.

Внезапно, словно из глубины памяти, всплыло воспоминание. Смутное, размытое, как сон, но отчётливо связанное с этими цветами. Чей-то голос, рассказывающий юной принцессе эту же легенду. Голос, полный любви и нежности. Шева вспомнила, как сидела на коленях, маленькая, с заплетенными косичками, и слушала, затаив дыхание. Ландыши… небесные врата… чистота…

Уже и забыла эту историю. Годы, полные тревог и страстей, жизнь во дворце, с интригами и опасностями, вытеснили из памяти детские сказки, но сейчас, услышав вновь, она почувствовала, как что-то знакомое разливается по венам. Кто рассказал девочке эту легенду? Мать? Няня? Но никак не могла вспомнить. Ощущение тепла и безопасности, связанное с этими цветами, было неоспоримым.

Король заметил её задумчивость. Он не знал, что творится у неё в душе, но видел, что подарок произвёл глубокое впечатление. Он надеялся, что цветы принесут ей утешение, напомнят о чистоте и невинности, которые, несмотря ни на что, всё ещё жили в ней. Правитель нежно взял руку жены, и Бат-Шева вздрогнула, словно проснувшись. Посмотрев на него, в глазах мужчины она увидела благодарность и что-то, чего он не мог понять.

— Спасибо, Ваше Величество, — прошептала юница, и голос дрогнул. — Они прекрасны.

В тишине покоев слышалось лишь тихое потрескивание свечей и едва уловимый аромат цветов, наполнявший воздух обещанием. И Шева, держа в руках эти нежные цветы, молилась о том, чтобы легенда о небесных вратах оказалась правдой.

Столько дней прошло, время шло единым потоком, всё шло потихоньку, ничего не случалось. Бат-Шева и Балдуин IV жили своей супружеской жизнью, но сложно это назвать идеальной. Их дни были похожи один на другой, как гладкие, отполированные морем камни, лежащие на берегу. Ни острых углов, ни ярких красок, ни внезапных волн, разбивающихся о скалы. Только ровное, монотонное течение.

Бат-Шева, с её милыми чертами лица и глазами цвета лесного ореха, давно перестала ждать чего-то особенного. Она научилась находить утешение в мелочах: в аромате свежеиспеченного хлеба, в тихом шелесте страниц книги, в узорах, которые рисовала на пыльном оконном стекле. Худые руки, полные жизни и желания, теперь умело справлялись с домашними делами, а душа, казалось, укрылась под толстым одеялом спокойствия, граничащего с апатией.

Правитель Иерусалима, напротив, был человеком, который всегда стремился к большему. Его амбиции, некогда пылавшие ярким огнём, теперь тлели, как угли под пеплом. Вечера он проводил, погружённый в бумаги, или в кресле у камина, с бокалом вина и непроницаемым выражением лица. Разговоры с женой были хоть и короткими, поверхностными, но не лишены той искры, которая связывает две души.

Замок, иногда наполненный смехом и мечтами, теперь казался не просто большой, хорошо обставленной коробкой. Мебель была дорогая, картины на стенах — изысканные, но всё это было лишь фоном для их тихой, безмолвной жизни. Они ели за одним столом, иногда спали в одной постели, но между ними всё же лежала пропасть, которую они старались не замечать.

Иногда, в редкие моменты, когда лунный свет проникал в спальню и освещал спящее лицо девушки, король чувствовал укол чего-то похожего на сожаление. Он вспоминал молодость, страсть, уверенность в том, что любовь способна преодолеть любые преграды, но эти воспоминания, как призраки, мелькали на периферии сознания, не способные нарушить привычный ход вещей.

Королева тоже иногда ловила себя на мысли о том, что могло бы быть иначе. Видела счастливые пары на улицах города, слышала звонкий смех, радостные разговоры, и в груди поднималась тихая тоска, но быстро отгоняла эти навязчивые мысли. Зачем терзать себя воспоминаниями о несбывшемся? Время шло, она научилась жить в настоящем, каким бы оно ни было.

Юница принесла в жизнь прокажённого свет и радость, была не просто женой, но и верной спутницей, мудрой советчицей и той, кто умел разглядеть в суровом воине нежную душу. Их союз, заключённый по расчёту, медленно, но верно перерос в тёплую, искреннюю любовь, о которой шептались придворные с восхищением. Казалось, ничто не может омрачить счастье. Судьба, как известно, любит испытывать даже самые крепкие узы. Невидимая, коварная тень начала сгущаться над безмятежной жизнью молодых — болезнь правителя.

С каждым месяцем симптомы становились более явными и тревожными. Его руки дрожали чаще, лицо бледнело, а в светлых глазах, обычно полных решимости, появлялась тусклая усталость. Сердце императрицы было неразрывно связано с сердцем возлюбленного, чувствовала эту перемену острее всех, видела, как угасает пламя в глазах мужа, как смех становится тише, а движения — медленнее. Каждый вздох, стон боли отзывался невыносимой мукой.

Ночи стали для девушки временем бессонных бдений. Она сидела у его ложа, держа его руку, чувствуя, как слабеет его пульс. Шептала ему слова утешения, рассказывала о своих мечтах, о будущем, которое они должны были разделить. Но в глубине души терзал страх, холодный и липкий, который она старалась скрыть, чтобы не добавлять тревоги. Несмотря на свою хрупкость, она проявляла невероятную силу духа, не позволяла себе поддаться отчаянию. Став женой, Бат-Шева понимала, что ей нужно быть и опорой, словно ангел-хранитель. Её дни наполнились заботой, а ночи — молитвами.

Иногда, когда Балдуин чувствовал себя чуть лучше, они вместе сидели у окна, глядя на залитый солнцем двор. Он брал её руку, и в очах, хоть и ослабленных, мелькала прежняя нежность. — Шева, — шептал он, — ты — моё солнце. Даже когда тучи сгущаются, я знаю, что ты рядом...

— Ваше Сиятельство, прошу, выпейте это, — сказал Арье, протягивая королю небольшую чашу с вонючим травяным отваром.

Тот же с недоверием посмотрел на предложенное. Отвар действительно источал аромат, который мог бы заставить взвыть даже самого стойкого воина, — смесь перебродившей травы, земли и чего-то неопределённо-гнилостного. Арье Кац, его личный целитель, человек с глазами цвета выцветшей стали, видевшими слишком много: не только бледное лицо монарха, но и тени прошлых битв, шёпот болезней и, возможно, даже предвестие смерти. В них застыла усталость, которую не могли скрыть ни годы практики, ни мастерство в приготовлении самых изощрённых снадобий. Лекарь стоял с невозмутимым выражением лица.

Одетый в простую, неброскую одежду, как и все остальные целители, не выделялся не нарядом, а аурой человека, который не просто лечит, но и выживает. Его одежда, словно часть самой природы, отражает спокойствие и мудрость, которые он привносит в эту комнату.

На нём грубая рубашка цвета медной коры, её натуральная текстура приятно контрастировала с гладкостью королевских шелков, которые обычно окружали Балдуина. Рубашка проста, но не лишена достоинства, словно подчёркивая, что истинная сила и исцеление исходят не от роскоши. Поверх этой рубашки надета жилетка цвета тёмного дуба. Насыщенный, землистый оттенок напоминает о вековых деревьях, стойких и незыблемых. Посередине жилетки проходила тонкая бежевая полоса, словно луч света, пробивающийся сквозь густую листву, добавляя едва заметный акцент образу.

Но настоящее украшение этого облачения — накидка оттенка лесного мха, мягкого, приглушённого зелёного цвета, который сливался с тенями. Накидка будто окутывает Арье Каца аурой спокойствия и умиротворения, словно он сам часть древнего леса, хранящий свои тайны, а на руках — перчатки того же цвета. Они искусно сшиты, плотно облегая ладони, но не стесняя движений.

На нём узкие штаны землянистого цвета. Этот оттенок, напоминающий влажную почву после дождя или спелые ягоды, был не кричащим, но глубоким и насыщенным. Штаны более широкие у бёдер, создавая мягкий, но уверенный силуэт. Это идеальное сочетание, позволяющее свободно двигаться. Ткань штанов плотная, способная выдержать любые испытания, будь то долгая прогулка по лесу или работа в мастерской. Землянистый цвет придавал Арье вид человека, тесно связанного с природой, с землёй, с её ритмами. Завершали образ самые классические сапоги. Не было в них ничего вычурного или модного, никаких лишних деталей. Только чистые линии, прочная кожа и надёжная подошва.

Его руки, тонкие и жилистые, знали толк в каждом корешке, в самых изощрённых снадобьях, в каждой капле яда, в каждом шёпоте древних заклинаний и молитв. Они могли успокоить лихорадку, остановить кровотечение, а при необходимости — причинить боль.

Сегодня не боль была его целью. Пациент метался в жару, дыхание было прерывистым, а кожа покрывалась холодным потом. Кац не испытывал жалости, лишь холодный расчёт и профессиональное любопытство. Болезнь была врагом, а он — воин в этой войне. Движения мужчины были точны, уверенны. Врач не боялся боли, которую могут причинить некоторые из растений, если их неправильно приготовить; знал, что грань между исцелением и отравлением тонка.

Вспыльчивость Арье была легендарной. Он мог разразиться яростью из-за малейшей ошибки; его гнев был подобен удару молнии, не стеснялся в выражениях, и такие слова могли ранить глубже любого скальпеля, не боялся нападать ни физически, ни словесно. Слабость вызывала у него презрение, а не сочувствие. Несколько дней назад, когда один из придворных лекарей осмелился предложить сомнительное средство, тот схватил жертву за горло, прижав к стене. Серые глаза горели яростью, а голос был низким и угрожающим: — "Ты хочешь убить короля, глупец?" Или просто занять моё место?!" — прорычал он, прежде чем оттолкнуть несчастного.

Ночь тогда тянулась медленно. Арье давно не спал, не смея опустить веки, зная, что может проиграть, но будет бороться до последнего вздоха, используя все свои знания, всю свою жестокость. Потому что Кац не был человеком, который сдаётся; он целитель, который знает, как заставить цепляться за существование, даже когда сама жизнь готова отступить.

— Что это, Арье? — голос Балдуина был хриплым, словно он только что проглотил песок. Последние дни были для него мучительными. Болезнь теперь сковывала тело, лишив сил. Лекари из королевской академии разводили руками, их дорогие эликсиры и припарки оказались бессильны.

— Это наше последнее средство, — ответил врач, голос был тихим, но твёрдым. — Я собрал травы в самых отдалённых уголках Иерусалима, там, где, как говорят, земля помнит древние тайны. Это отвар, который должен пробудить силы, спящие в вашем теле, которые болезнь пытается удушить.

Мужчина усмехнулся, но усмешка получилась слабой и болезненной. — Силы, спящие в моём теле? Я чувствую только, как они покидают меня, Арье. Я слаб, как новорождённый младенец. — Именно поэтому, — Кац подошёл ближе, смотря прямо в глаза пациенту. — Болезнь питается вашей слабостью. Этот отвар может быть неприятен, но вам нужно его выпить.

Король посмотрел на чашу. В ней, помимо мутной жидкости, плавали какие-то тёмные, похожие на корни, кусочки. Вспомнил рассказы о шаманах, которые пили подобные настои, чтобы говорить с духами. Неужели Арье прибег к таким методам? — Ты уверен? — спросил он, в словах прозвучала нотка страха. Страха не перед смертью, а неизвестностью, что может скрываться в этом вареве.

— Я уверен, что это наш единственный шанс, мой господин, — лекарь поставил чашу на прикроватный столик рядом с больным. — Я буду рядом. Я позабочусь о вас.

Балдуин долго смотрел на чашу. Лунный свет, пробившийся сквозь щель в ставнях, осветил её, и в мутной жидкости мелькнули какие-то искорки, словно крошечные звёзды, чувствовал, как тело отказывается подчиняться, как сознание туманится. Если не сделает этого сейчас, возможно, уже никогда не сможет.

Собрав последние остатки воли, король взял чашу. Его пальцы дрожали. Он поднёс ёмкость к губам. Запах ударил в ноздри с новой силой, вызывая рвотный позыв. Правитель зажмурился, пытаясь сосредоточиться на словах врача, на его обещании, сделал маленький глоток. Вкус оказался хуже, чем запах: горький, землистый, с привкусом чего-то едкого, что обжигало язык и нёбо. Казалось, будто проглотил саму грязь, смешанную с горькой травой. Прокажённый закашлялся, пытаясь избавиться от этого ощущения, но отвар уже начал действовать. Первым пришло ощущение лёгкого жара, разливаясь по венам, словно раскалённая лава, заставляя расслабиться.

Арье, осторожно придерживая голову короля, уложил того на подушку. — Отдыхайте, ваше Величество, вам нужен отдых, — сказал лекарь, выходя из комнаты и прихватив со стола таперт с горящей свечой.

В полумраке комнаты, освещённой лишь тусклым светом из коридора, Бат-Шева, прижав руки к груди, с тревогой смотрела на удаляющуюся фигуру. Её губы шептали слова, полные отчаяния и надежды: — С ним всё хорошо?..

Кац остановился в дверном проёме, его плечи слегка опустились. Он повернулся, и в полумраке лицо казалось ещё более измождённым, чем обычно. Взгляд полон усталости и той горькой правды, которую он вынужден был нести. — Милочка моя, — недовольно выдохнул врач, в голосе звучала злость, но и глубокое, всепоглощающее разочарование. — Вы же прекрасно понимаете его ситуацию, с чего задавать лишние вопросы?

Бат-Шева вздрогнула от слов, но не отступила. Девичьи глаза, полные слёз, не отрывались от лица мужчины. Королева знала, что он прав, видела, как болезнь медленно, но верно пожирала её мужа, как некогда могучий воин, чья сила и харизма внушали трепет, теперь был слаб и беспомощен. — Но... но отвар... — прошептала она, её голос дрожал. — Вы сказали, что он может помочь.

— Может, — согласился Кац, голос стал тише, почти ласковее. — Но это не чудо, дорогая Бат-Шева. Это борьба с болезнью, которая уже пустила глубокие корни. Отвар облегчит его страдания, даст ему силы, возможно, замедлит её ход, но он не вернёт ему прежнего здоровья. — Он сделал шаг к ней, и в тусклом свете свечи, которую он держал, в глазах блеснул хищный огонёк. — Я делаю всё, что в моих силах, — сказал он. — Я дам ему лучшее, что есть в моих знаниях. Теперь остаётся только ждать и молиться.

Бат-Шева кивнула, слёзы текли по щекам. Юница понимала, что даже самые лучшие лекарства не могут победить всё, но в словах целителя, в его усталом, но всё ещё полном решимости взгляде, увидела проблеск надежды, что Балдуин проживёт ещё хоть немного, сможет найти покой, а она будет рядом с ним до самого конца.

В этот момент, когда тишина снова начала сгущаться, Арье тихо рассмеялся. Смех был странным, почти весёлым, словно он вспомнил что-то, что забавляло. Он взглядом указал в сторону закрытой двери в покои монарха. — И как же тебя угораздило выйти за него? — спросил медик, тон был неожиданно лёгким, почти шутливым, но в нём чувствовалась и искренняя заинтересованность. — Неужто твои родители так хотели власти при королевском дворе?

Шева вздрогнула от неожиданности. Вопрос целителя, столь далекий от их нынешней трагедии, выбил из колеи. Вытерла слезы тыльной стороной ладони и посмотрела на собеседника. — Нет, господин Арье, — ответила она. — Мои родители… они не думали о власти. И я не думала о власти, когда выходила за него. — сделала шаг к окну в конце коридора, глядя на темнеющее небо. — Я вышла за него, потому что он добрый, сильный. Видела в нём не правителя, а человека, который нуждался в любви, в поддержке. И я люблю его таким, какой он есть, со всеми его достоинствами и недостатками. — Взгляд карих глаз вернулся к Кацу, и в нём теперь читалась не только печаль, но и глубокая, непоколебимая преданность. — Власть — это лишь пыль, которая оседает на вещах. А любовь — это то, что остается, даже когда всё остальное исчезает. И не жалею ни об одном дне, проведенном с ним, — прошептала женщина, и одинокая слеза, словно жемчужина, скатилась по щеке, оставляя влажный след на бледной коже.

— Ох, за все свои тридцать пять лет не видел такой преданности королю Иерусалима, хотя, знаете, милая, это больше похоже на глупую наивность и слепую веру, — с ехидством в голосе сказал знахарь, пристально смотря на королеву, словно в его голове мелькал какой-то коварный план.

Бат-Шева подняла голову, глаза девушки, несмотря на печаль, горели внутренним огнём.

— Глупая наивность, говорите? — голос был едва слышен. — Возможно, но эта наивность позволила мне пройти через многое, что сломило бы других, а эта вера давала мне силы, когда надежды не оставалось вовсе.

Арье усмехнулся, его губы изогнулись в кривой улыбке.

— Силы? Или иллюзии? Иллюзии, за которые вы так отчаянно цепляетесь, чтобы не видеть истинного положения вещей. Иерусалим на грани. Враги у ворот, а вы сидите здесь, перебирая письма и вспоминая прошлое.

— Прошлое — это то, что делает нас теми, кто мы есть, — ответила королева, крепче сжимая кулаки. — Именно воспоминания о его мудрости, любви — это даёт мне силы бороться.

— Он оставит лишь хаос, — парировал Арье, делая ещё один шаг к ней. — И потом вам предстоит решать, как с этим справиться, моя дорогая Шевушка. Или, может, вы позволите мне решить за вас? — В его глазах мелькнул блеск, который королева видела и раньше. Человек, который видел в людях лишь инструменты для достижения своих целей, который не знал, что такое любовь, сострадание или верность, чьи амбиции безграничны, а моральные принципы гибки, как воск.

Бат-Шева почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Прекратите так разговаривать со мной, — ответила правительница, голос дрожал от наступающего страха. Её начинала настораживать эта манера речи лекаря, да и этот пристальный взгляд на себе, словно она была очередным пациентом, чьё состояние он оценивал для дальнейших манипуляций. — Я вам не позволю управлять Иерусалимом.

Целитель превосходно усмехнулся. — Управлять? — склонил голову набок. — Я лишь предлагаю вам помощь, Ваше Величество. Помощь в навигации по бурным водам, которые вот-вот обрушатся на город. Вы видите лишь верхушку айсберга, прекрасная моя. Я же вижу глубину и знаю, как избежать крушения. — сделал ещё один шаг, сокращая расстояние между ними.

Девушка инстинктивно отступила, рука потянулась к стене, находя опору, да и в поисках чего-то, что могло бы сойти в качестве оружия. — Вы говорите о хаосе, но сами его сеете, — прошептала она, взгляд прикован к лицу мужчины, пытаясь прочесть истинные намерения. — Вы пытаетесь посеять страх в моём сердце, чтобы я доверилась вам. Но я не позволю.

— Страх — это естественная реакция на неизвестность, — возразил оппонент, шёпот стал тише, почти интимным. — А я предлагаю вам знание о том, что грядет и как это остановить. Вы ведь не хотите, чтобы народ страдал, не так ли?

Бат-Шева почувствовала, как эти слова проникают под кожу, вызывая сомнения. Королева знала, что Иерусалим находится в плачевном положении. Враги собирались у границ, а внутренние разногласия ослабляли город, но довериться этому человеку без сердца было равносильно предательству всего, во что она верила. — Я не позволю вам использовать мой народ. Я сама буду решать судьбу Иерусалима и найду способ справиться с любым хаосом, который придёт. Без вашей помощи.

Арье Кац остановился. Лицо оставалось непроницаемым, но в глубине взгляда мелькнула тень разочарования, смешанного с чем-то более тёмным. — Как скажете, моя королева, — произнес он. Голос снова стал ровным, но теперь звучала какая-то скрытая угроза. — Но когда хаос поглотит вас, не говорите, что я не предупреждал. И помните: иногда самый верный путь к спасению лежит через руки того, кто готов их испачкать. — Врач поклонился, но в этом поклоне не было ни уважения, ни покорности. Это был жест хищника, отступающего, чтобы подготовить новый, более смертоносный бросок.

Девушка смотрела ему вслед, чувствуя, как напряжение медленно покидает тело, оставляя после себя лишь холодную решимость. Знала, что тот так просто не отступит. Его амбиции подобны ядовитому плющу, оплетающему всё на своем пути. Подошла к окну, глядя на раскинувшийся под ней Иерусалим. Город, который так любит и которому поклялась служить. Город, который лекарь видит лишь как ступеньку к своей власти. В голове проносились слова: "Он оставит лишь хаос". Возможно, он прав? Может, грядущие испытания были куда страшнее, чем она может себе представить? Но одно она знает точно: она не позволит этому человеку, лишëнному всякой человечности, решать судьбу народа.

Сутки тянулись будто нарочито долго, словно само время, уставшее от вечного бега, решило замедлить свой ход. Арье Кац проводил с монархом всё больше и больше времени, его присутствие стало почти неотъемлемой частью королевской спальни. Это время, когда даже сама королева Бат-Шева Леви II, законная супруга короля, чувствовала себя чужой.

Здоровье Балдуина IV не ухудшалось, но и не улучшалось, оно застыло в каком-то подвешенном состоянии, словно невидимая нить, связывающая прокажённого с жизнью, вот-вот могла оборваться. Лекарь, с глубокими знаниями трав и микстур, с внимательным взглядом, изучающим каждый вздох короля, казалось, боролся с невидимым врагом, который не поддавался никаким известным ему средствам.

Шева, чьё сердце разрывалось от беспокойства за мужа, пыталась быть ближе к нему: приносила свежие цветы с цветочного поля, читала любимые стихи, говорила с ним обо всём, даже если он отвечал лишь слабым кивком или тихим, невнятным бормотанием. Но каждый раз, когда несчастная приближалась к ложу монарха, Арье словно коршун вставал на пути: — "Ваше Величество, королю нужен покой", — говорил он мягким, но настойчивым голосом, глаза теперь излучали холодную решимость. — "Тишина — лучшее лекарство для него сейчас". — Иногда он говорил более прямолинейно: — "Ваша милость, вы просто мешаете мне делать мою работу. Господин нуждается в моём полном внимании".

Юница чувствовала, как сердце сжимается от обиды и непонимания. Как целитель проводит часы у постели мужчины, как склоняется над ним, шепчет что-то, что она не могла расслышать. Видела его руки, умело смешивающие снадобья, его пальцы, проверяющие пульс. Но также видела, как он отталкивает её, как будто королева была помехой для больного, а не любящей женой, желающей облегчить страдания своего мужа.

Были ли это просто слова лекаря, заботящегося о своём пациенте? Или в них скрывалось что-то ещё? Бат-Шева не могла отделаться от смутного подозрения, что Арье Кац не просто лечит короля, но и держит его в какой-то своей, неведомой ей власти. Его постоянное присутствие, его контроль над доступом к монарху, его отстранённость от неё — всё это складывалось в тревожную картину.

Женщина вспоминала, каким сильным всегда был Балдуин, как он любил жизнь, как он смеялся. Теперь он слаб, один глаз затуманен мутной плёнкой, а его дыхание поверхностно. И рядом с ним всегда Кац — человек, который, казалось, знает о правителе больше, чем кто-либо другой, который, казалось, держал в своих руках не только его здоровье, но и судьбу. В этом полумраке дворца, между любящей женой и загадочным врачом, разворачивалась драма, исход которой неизвестен, а напряжение росло с каждым медленно тянущимся мгновением.

Солнце, вечный странник, поднималось и опускалось, окрашивая небо в палитру от нежно-розовых рассветов до багровых закатов, но для Каца эти перемены были лишь фоном для одной-единственной картины. Серые глаза, цвета грозового неба, неотрывно следили за Бат-Шевой — королевой, воплощением грации и власти, но для него она стала чем-то большим. Он видел её в каждом движении, взмахе руки, повороте головы. Его взгляд был прикован к ней, словно магнитом, и ничто другое не могло отвлечь.

Иногда, когда Шева смеялась или её губы складывались в улыбку, на губах доктора могла заиграть ухмылка — не добрая, а скорее хищная, предвкушающая, иногда она обнажала чуть желтоватые зубы, словно голодный зверь, готовый броситься на добычу. Особенно остро это проявлялось, когда кто-то осмеливался говорить с дамой за пределами царских покоев. Арье наблюдал за ними, за их взаимодействиями, за трепетом девушки перед королём, и в мыслях вспыхивала ревность, смешанная с презрением. Он не мог выносить, когда кто-то приближался к ней и касался её женского внимания.

Постоянно ласково звал, отказываясь говорить по-другому: "Моя прекрасная Шевушка", "Моя королева", "Моя единственная". Эти слова, произнесённые низким, бархатным голосом, звучали как угроза. Он хотел, чтобы она слышала их, чтобы они проникали в сознание, напоминая ей о его присутствии, о желании... Пытался приблизиться к ней совсем близко, словно хотел раствориться в её ауре. Его пальцы, длинные и тонкие, тянулись к ней, словно корни, ищущие влагу. Кац хотел коснуться, почувствовать тепло кожи, ощутить дыхание, но каждый раз, когда почти достигал своей цели, что-то останавливало. Возможно, это королевская стать или же собственная, извращённая форма уважения.

Но желание не угасало. Оно только росло, питаемое каждым днём, взглядом, вздохом. Арье оказался пленником своей одержимости, и девушка, сама того не ведая, была его тюремщицей. А дни тянулись, но для медика мир оставался чёрно-белым, освещённым лишь одним, неугасимым пламенем — его любовью, жаждой.

Однажды, в редкий момент, когда судьба, казалось, решила сыграть с ним злую шутку, целитель оказался рядом с ней. Не на официальном приёме, а в тихом уголке дворцового сада, где Бат-Шева, устав от придворной суеты и болезни своего благоверного, искала уединения. Он увидел её, сидящую на скамье под раскидистым гранатовым деревом; её лицо было задумчивым.

И тогда, поддавшись внезапному порыву, Кац подошёл, упав перед ней на колени. — Дорогая моя, свет ты мой, солнце ясное, — начал он, голос дрожал от волнения, — я достану тебе все звёзды Иерусалима, положу весь мир к твоим ногам. Тебе не стоит ничего, кроме как принять меня... — крепче сжал девичью руку в своей, едва коснувшись губами перчатки, которая скрывала нежную кожу. В этот момент он чувствовал себя героем древних мифов и легенд, готовым на любые подвиги ради своей возлюбленной; видел в карих глазах отражение своих звёзд, своих мечтаний, но реальность оказалась куда более суровой.

— Прекратите это немедленно! — неожиданно прикрикнула королева, резко прижав руку к своей груди. Тон голоса, обычно мелодичный и спокойный, теперь звучал испуганно. В очах, которые ещё мгновение назад лекарь видел полными мечтательности, теперь плескалось недоумение.

Слова, которые Арье произнёс, показались ему самыми искренними и прекрасными, но для неё они прозвучали как угроза, как вторжение в личное пространство. Перчатка, которую он так нежно коснулся, стала барьером, символом пропасти. Мужчина почувствовал, как его мир, и без того хрупкий, рушится. Звёзды Иерусалима, которые он обещал ей, внезапно показались ему холодными и далёкими. Отступил, чувствуя, как краска заливает лицо. Его одержимость, страсть, любовь — всё это оказалось лишь личным, болезненным миром, в который он не смог впустить никого, кроме себя. Королева, солнце, свет — теперь увидела в нём лишь навязчивого, безумного человека.

Но лекарь не был из тех, кто легко отступает. В его душе зародилось нечто новое, тёмное и решительное. Он не собирался сдаваться, получит желаемое, даже если придётся взять силой. Мужчина остался на коленях, но теперь его ладони легли на колени Бат-Шевы, придвинувшись ближе. — Вы дама моего сердца, я преклоняюсь перед вами, — прошептал он, и в голосе прозвучала новая, зловещая нотка. — Что же ещё вашей душе надобно? — Мерзкая улыбка снова расползлась на лице, а в голове уже созревал план. Он смотрел в испуганные глаза, и тон стал ещё более вкрадчивым, но в то же время наполненным ядом. — Скажи мне, — пальцы слегка сжали ткань платья, — ты действительно любишь его? Эту чахоточную развалину... Что же он тебе может дать, кроме страданий?

"Чахоточная развалина…" — это было последнее, что она ожидала услышать от человека, который называл себя преданным поклонником и был самым близким слугой и лекарем короля. Эти слова, произнесённые с такой ядовитой интонацией, ранили сердце глубже, чем любое физическое насилие. Они были ударом по её верности, любви к Балдуину. Королева собрала все последние силы. — Он даёт мне то, чего ты никогда не сможешь понять, Арье! Даёт мне любовь, и это всё, что мне нужно.

Эти слова, казалось, ударили Каца. Улыбка сползла с бледного лица, оставив лишь гримасу ярости. Он не привык к отказам, к тому, что его желания могут отвергнуть. Мир, построенный на иллюзиях и самоуверенности, начал трещать по швам. — Любовь? — зло прошипел он в ответ. — Ты называешь эту слабость любовью? Ты называешь свои страдания любовью?! — Он наклонился ещё ближе, дыхание обжигало чужое лицо. — Я дам тебе всё, чего ты желаешь, моя прекрасная Бат-Шева. Дам тебе то, что этот больной прокажённый никогда не сможет тебе дать, — наследника...

Рука, всё ещё сжимавшая ткань платья, начала медленно скользить вверх, к талии. Шева замерла, чувствуя, как холодный ужас сковывает всё тело. Она знала, что слова больше не помогут, что этот человек не остановится.

Церковь в тех столетиях диктовала нравы и устои, которые явно не приветствовали такого рода отношения: посягательство на брачный союз, влечение к чужой жене — постыдная вещь. Подчиненный знатной даме молодой человек фактически дарует избраннице свою свободу, а женщина в свою очередь получает выбор: принять или отвергнуть этот серьёзный дар.

Принимая подобное внимание, дама не становится более свободной: ведь любой дар требует вознаграждения. Это отношения по контракту: может пользоваться привилегиями, а также вниманием той, которой подарил свою свободу. Но есть один очень важный нюанс: дама, будучи замужней, не может вольно распоряжаться своим телом. Истинным хозяином оставался муж, а посягнуть на такую собственность — серьёзное преступление, за которое сурово наказывали.

Подобные связи, окутанные покровом секретности, держались вдали от посторонних ушей и глаз, которые могли бы испортить всю картину. Влюблённые, чьи сердца бились в унисон, но чьи пути были преграждены условностями, могли подолгу находиться в неопределённом состоянии. Женщина, чья душа трепетала от нежности, не сразу шла навстречу желанию своего верного любовника. Это ожидание, полное томления и предвкушения, рождало мечты о блаженстве — о соединении нагой плоти, столь желанном, как и духовная близость, что обещала растворить границы между душами.

Но для Арье Каца, лекаря при дворе, эти тонкости человеческих страстей были лишь мелочами, не имеющими значения. Волновало лишь одно: достижение цели. Он получил то, что хотел, и стоило лишь надавить на больное. Целитель знал, что королева, чья преданность королю была безгранична, готова пойти на многое ради своего больного супруга. Главное, чтобы сам правитель Иерусалима, погружённый в свои недуги, об этом не узнал. Такой вопрос, деликатный и опасный, решил быстро и без колебаний, просто запугав несчастную, играя на её страхах и безграничной любви. Слова, сказанные им, были острыми, как скальпель, проникая в самые уязвимые места.

Королева, чьё сердце разрывалось между долгом и любовью к мужу, оказалась в ловушке. Глаза, обычно полные достоинства, теперь отражали страх и отчаяние. Кац просто наблюдал за ней с холодным расчётом, видя в чужих мучениях лишь ступеньку к своему собственному успеху. Понимал, что в таком положении, когда жизнь любимого человека висела на волоске, девушка была готова на всё. Как искусный хирург, он умел находить те точки, которые приносили наибольшую боль, но и наибольшую податливость, молча наблюдая за тихим плачем страдалицы, к которой теперь ничего не испытывал.

Сегодня в тишине королевских покоев разразился скандал. Огонь факелов освещал помещение, мерцая от малейшего дуновения ветра, словно предвещая бурю. Тяжёлые бархатные шторы, обычно скрывающие мир от глаз обитателей дворца, казалось, дрожали в такт нарастающему напряжению.

— Шева, душа моя, я тебе не позволю этого ни под каким предлогом, — хриплым от болезни, но не менее твёрдым голосом говорил своей жене Балдуин. Он сидел в кресле за шахматным столом, рассматривая клетки и фигурки на доске, словно пытаясь найти в них ответ на невысказанный вопрос. Болезненное лицо, обычно озарённое королевским достоинством, сейчас было омрачено тревогой и усталостью, хоть этого и не видно за маской.

Бат-Шева сидела напротив. Её стройная фигура, излучающая решимость, которая, казалось, могла бы сдвинуть горы, как всегда была скрыта за слоями одежды, а глаза, обычно полные нежности, сейчас горели огнём. Она сделала ход, поставив шах и мат в игре против мужа, и фигурка короля, символизирующая власть и уязвимость, замерла на краю гибели.

— Вы же прекрасно понимаете положение дел в Иерусалиме, и силы покидают тело с каждым днём. Мы не можем просто стоять в стороне, ждать неизвестного… — голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — В конце концов, я умею держать оружие и ездить на коне. Я не просто королева, я дочь своего народа и не могу смотреть, как он страдает.

Балдуин тяжело вздохнул. Взгляд скользнул по шахматной доске, затем остановился на лице женщины. Он видел в девичьих глазах не просто упрямство, а глубокую боль и непоколебимую решимость, понимая, что её слова — не просто пустой звук. Королева была не из тех женщин, которые прячутся за стенами дворца. Она росла в благородных условиях, там не было времени на безделье и лень, где постоянно приходилось учиться всем ремёслам или каким-то азам дел.

— Ты знаешь, что я ценю твою силу и преданность, — проговорил король. Тон стал чуть мягче, но не менее настойчивым. — Но это не твоя война. Твоё место здесь, рядом со мной, чтобы поддержать меня, чтобы быть опорой королевства, когда меня не станет. Ты не можешь отправиться на поле боя! Это будет просто безумие...

— Безумие — это сидеть здесь, когда наши земли в опасности, а наши люди в отчаянии! — воскликнула девушка. — Вы слабы, мой король, и я не могу позволить вам вести нас в бой в таком состоянии. Я смогу взять командование на себя, вдохновить наших воинов, показать им, что мы не сдадимся!

— Ты не можешь! — Балдуин резко ударил кулаком по подлокотнику кресла. Лицо покраснело от злости, что ему не повинуются. — Ты не обучена для этого! Не знаешь, что такое война, жестокость, потери этой бойни. Ты будешь рисковать своей жизнью, жизнью наших воинов, ради чего? Ради призрачной надежды?

— Ради нашего будущего... Ради Иерусалима! — Бат-Шева шагнула вперёд. Карие бусины её глаз встретились со светлыми глазами мужа. — Я не боюсь. Я готова. И если вы не можете вести нас, поведу я. Не позволю врагу топтать нашу землю, пока дышу.

Тишина, которая последовала за этими словами, была оглушительной. Она будто наполнена невысказанными страхами, неразрешёнными конфликтами и глубокой любовью, которая теперь боролась с долгом и ответственностью. Правитель смотрел на свою жену, на пылающий огонёк в глазах, на решительный взгляд, и в этот момент он увидел в ней не просто королеву, а воительницу, готовую встать на защиту своего народа.

Монарх знал, что сможет её легко остановить. Но эта решимость казалось была сильнее болезни, страхов и даже его королевского авторитета. Видел отражение той самой земли, которую они оба поклялись защищать, а теперь требовала жертв, которые ослабленный король уже не мог принести. — Шева… — прошептал он, и в этом шёпоте было больше смирения, чем гнева. — Ты уверена? Ты понимаешь, что это значит? Это не игра в шахматы, где можно начать заново. Это кровь, это боль и смерть.

Шева подошла к приоткрытому окну, глядя на мрачные облака, которые сгущались над горизонтом, среди тёмного неба. Ветер трепал её волосы, и она чувствовала, как холод проникает в самую душу. Слова, произнесённые с таким спокойствием, звучали как приговор. Обернулась к нему, и в её глазах читалась решимость. Королева знала, что мечты о свободе и справедливости могут привести к катастрофе, но она не могла просто закрыть глаза на страдания людей. В королевстве, где они правили, царили нищета и угнетение. Каждый день видела, как подданные страдают, и это разрывало ей сердце. — Я не могу просто сидеть сложа руки, — произнесла она, стараясь сохранить спокойствие. — Не могу игнорировать то, что происходит вокруг нас. Люди умирают, и я не должна оставаться в стороне.

Тон голоса Балдуина оставался неизменным — всё то же каменное спокойствие. Прокажённый подошёл ближе, и девушка почувствовала, как его тень накрывает её, словно предостережение.

— Ты должна слушаться своего мужа, что бы он ни говорил и что бы ни делал. Поэтому… — он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово. — Либо ты немедленно прекращаешь об этом думать, либо я прикажу закрыть тебя в темнице.

Девушка ощутила, как в груди закипает гнев. Шева знала, что муж любит её, но его любовь была обременена страхом потерять власть, за безопасность своей благоверной. Но правительница не могла позволить этому страху управлять её жизнью.

— Ты не можешь запереть меня! — произнесла она, звуча уверенно, несмотря на дрожь, пробегавшую по телу. — Я не могу просто закрыть глаза на страдания людей.

Король нахмурился, лицо под маской стало ещё более каменным, не понимал, как она может быть такой упрямой, как она может рисковать всем ради мечты оказаться на поле сражения, которая, по его мнению, была недостижима. — Ты не понимаешь, — произнёс он, стараясь сохранить спокойствие, но в его голосе уже слышалась нотка злости. — Ты не знаешь, что значит быть правителем. Каждый шаг, каждое решение — это игра на грани. Я не могу позволить тебе разрушить то, что я строил.

— И что же ты строил? — спросила жена, её голос стал более резким. — Королевство, где люди живут в страхе и нищете? Где их жизни не стоят ничего? Я не могу быть частью этого. Я не могу!

Массивная деревянная дверь королевских покоев, украшенная искусной резьбой и инкрустацией, тихонько скрипнула, приоткрывшись. В щель проскользнул луч света, осветив пышный ковёр и часть роскошного убранства комнаты. Но не это привлекло внимание, а тихий, но настойчивый голос, прозвучавший извне: — Я слышу крики раздора.

Голос этот принадлежал Арье Кацу, придворному лекарю. Услышав это, Бат-Шева, чьи щёки ещё недавно пылали от жаркого спора, тут же замолчала. Тело напряглось, а взгляд, до этого полный решимости, метнулся в сторону, стараясь избежать пристальных серых глаз. В них читалось не только злорадство, но и лёгкое осуждение.

Целитель, не дожидаясь приглашения, прошёл на порог. Фигура, облачённая в грубую, но аккуратную одежду, казалась воплощением порядка и спокойствия. Он окинул взглядом королеву, чьё лицо было искажено остатками гнева вперемешку со смущением, не скрывая своего неодобрения, произнёс: — Разве вас не учили, что спорить с Его Величеством — неблагородно для дамы?

Его слова, произнесённые с мягкой, но наигранной интонацией, были направлены не столько на то, чтобы унизить, сколько на то, чтобы показать всё своё уважение к правителю Иерусалима. Он отчитал девушку, чья пылкость, казалось, перешла все границы приличия. Спорить с королём, чья власть была абсолютной, а нрав — переменчивым, было делом рискованным, а спорить с законным мужем было и вовсе немыслимо в обществе.

Бат-Шева почувствовала, как жар заливает милое лицо, в тот момент, когда муж, настаивал на своём решении, которое казалось ей несправедливым и губительным, она не могла молчать. Девичье сердце было полно праведного гнева, и слова вырывались сами собой, словно неуправляемый поток.

Арье Кац, заметив её смущение, лишь чуть ухмыльнулся. Подошел ближе, серые глаза теперь смотрели с превосходством. — Ваше Величество, — обратился он к Балдуину, который теперь стоял в глубине покоев, — я пришел по вашему зову. Надеюсь, мои услуги могут быть полезны, вам не стоит лишний паз нервничать, тем более от проказов вашей прекрасной супруги.

Монарх лишь кивнул, взгляд скользнул по женщине, затем остановился на враче. В глазах читалось облегчение, смешанное с ноткой раздражения. Он не любил, когда его авторитет подвергался сомнению, особенно перед женой. — Да, Арье, — произнес король, голос мужчины был глубок и ровен. — Моя жена, как всегда, полна решимости отстаивать свои убеждения. Но иногда, даже самые благородные убеждения должны уступать место мудрости и рассудку. Так что лучше прислушаться к совету моего просвещённого слуги.

Королева Леви, стоя перед троном своего мужа, чувствовала, как внутри бушует буря. Слова, произнесённые с той самой ровной, непоколебимой уверенностью, которая всегда так раздражала её, пронзили сердце, как острые кинжалы. Арье Кац — не просто слуга и лекарь при дворе. Он тот, кто плетёт интриги, сеет раздор и, как она была уверена, стоит за всем, что произошло. И теперь собственный муж призывал прислушаться к "просвещённому" совету.

Девушке едва хватило сил, чтобы не расплакаться от горьких слов. Подступающие слёзы жгли глаза, но она стиснула зубы, заставляя себя сохранять внешнее спокойствие. "Нельзя об этом говорить, нельзя, что бы ни произошло", — эта мысль пульсировала в голове, заглушая все остальные.

После того, что сотворил целитель, Леви ненавидела его всем сердцем. Отобрать королевскую честь было страшным преступлением. Это не просто унижение, а разрушение сущности, достоинства. И теперь, когда Балдуин так легкомысленно отмахнулся от её страданий, назвав их лишь "решимостью отстаивать убеждения", Бат-Шева почувствовала, как ледяная пустота заполняет душу. Она помнила тот день, словно это случилось вчера: страх, стыд, отчаяние. Кац, с холодной, расчетливой улыбкой, со словами, которые звучали как приговор, забрал у неё нечто бесценное, что никогда нельзя вернуть. И никто, казалось, не видел всей глубины боли.

Надо молчать, потому что рассказать о произошедшем означало бы раскрыть правду, которая могла разрушить королевство. Мольбы женщины отвергнуты и названы женскими капризами или попыткой очернить верного слугу. Молчать, потому что она королева, а королевы должны быть сильными, даже когда сердце разбито.

Шева отвела взгляд в сторону, устремив его на тяжёлые гобелены, украшавшие стены тронного зала. На них были изображены сцены героических битв и триумфальных побед, но эти изображения теперь казались насмешкой. Собственная битва была невидимой, раны скрыты, а победа казалась недостижимой. Она знала, что ей предстоит долгий и трудный путь, полный боли и одиночества, но не сдастся. Однажды, когда придёт время, несчастная найдёт способ отомстить. Не ради себя, а ради чести, которую у неё отняли таким грязным способом. Ради справедливости, которая будто забыла о её существовании.

Дворцовые коридоры, некогда сияющие золотом и мрамором, теперь казались мрачными и холодными. Каждый шаг отдавался эхом, напоминая о том, как честь была растоптана, а достоинство втоптано в грязь. Она, дочь знатного рода, теперь королева Иерусалима, оказалась игрушкой в руках тех, кто должен был её защищать.

— Ох, и не смейте принижать мою честь! — крикнула она, уходя в свои покои и оставив позади монарха и придворного врача. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая её от мира, который так жестоко предал.

— Бесы бушуют… — коротко отрезал Арье. Взгляд мужчины, привыкший к болезням тела, теперь с равнодушием скользил по двери, за которой скрывалась разгневанная особа. — Не навредит ли её разум наследнику? — спросил он. — Не стоит ли дать снадобье от страхов и навязчивых мыслей? Эта женщина всех здесь изведёт.

Король тяжело выдохнул, смотря на дверь, за которой бушевала буря, и чувствовал, как собственное сердце сжимается от боли. — Не думаю, Арье… Но ты в этом больше разбираешься, поэтому доверяю тебе. Раз на то воля Господа, что послал нам чудо.

Но Бат-Шева не нуждалась в снадобьях. Её разум ясен как никогда. Страх и навязчивые мысли были вытеснены одной, всепоглощающей мыслью: месть. Глубоко в душе она слишком горда, чтобы жаждать личной расправы.

— Господин… — медик повернулся к Балдуину, чья фигура, облачённая в белый бархат, казалась высеченной из тени. — Прошу глубочайше простить меня за мои сомнения, но вы уверены, что она сможет дать вам это?

Правитель, чьи мутные глаза, казалось, видели сквозь стены, медленно повернул голову. Он не ответил сразу, давая собеседнику возможность высказать свои опасения.

— Что же будет в том случае, если этого не произойдёт? — продолжил Кац, голос его стал тише, почти шёпотом. — Кто тогда займёт трон?

Молчание повисло в воздухе, тяжёлое и давящее. Чувствуя, как сердце колотится в груди, предвкушая нечто неизбежное, слуга знал, что король не склонен к сантиментам.

— Думаю… — наконец произнёс собеседник, — это решаемый вопрос. — Арье затаил дыхание. Он знал, что Балдуин не любит неопределённости, и слова "решаемый вопрос" могли означать что угодно: от хитроумного плана до беспощадной расправы. — В любом случае, — продолжил он, и в его голосе появилась стальная нотка, — престол займёт Шева. Других вариантов я не принимаю.

Лекарь почувствовал, как по спине пробежал холодок. Шева, всегда тихая и незаметная, казалось, далека от дворцовых интриг и борьбы за власть. Правитель видел в ней нечто, чего не видели другие. — Но, господин… — попытался возразить Арье, но монарх поднял руку, останавливая его.

— Я сказал: Шева — моя воля. Никто другой не сможет выполнить эту роль и занять это место. Я не позволю королевству погрузиться в хаос из-за чьих-то слабостей.

Доктор опустил голову, чувствуя себя бессильным: спорить с ним бесполезно. Король был как скала, непоколебимый в своих решениях. Но сомнения не утихали: доктор видел, как хрупка была нынешняя наследница, как легко она поддавалась влиянию. И мысль о том, что такая юная и неопытная может оказаться на троне, вызывала у него тревогу, но и просто ему хотелось быть единственным, кто имеет право на престол. — Но, господин, — снова осмелился Кац, — она ещё так молода и никогда не проявляла интереса к управлению.

Балдуин усмехнулся горько и безрадостно. — Молодость — это не порок, а интерес. Интерес можно воспитать или привить. Главное — это кровь с моей волей, и Шева будет править.

Государь снова повернулся к карте, взгляд устремился вдаль, словно он видел не только линии на пергаменте, но и будущее, которое сам строил. Арье же остался стоять, ощущая тяжесть и предчувствие грядущих перемен, понимая, что решение — это не просто выбор наследника. Это был акт воли, который мог изменить судьбу королевства, и боялся, что эта воля, сколь бы сильной она ни была, может оказаться слишком тяжелой ношей для тех, кто окажется под её тенью.

Лекарь вышел из королевских покоев, тихонько прикрыв за собой дверь. Медленно ступая по коридору, ощущая, как внутри него зарождается маленький червячок злобы, стремительно пожирающий всё на своём пути и нашептывающий, что, если родится наследник, у него не будет шансов оказаться на престоле.

— Мерзкая иудейка, будь ты проклята, — думал про себя мужчина, в душе проклиная королеву. Поняв, что, совершив прелюбодеяние, сам загнал себя в ловушку. Сунув руки в карман, он нащупал внутри маленький бутылёк. На губах заиграла злорадная улыбка. Кажется, он придумал, как выйти из ситуации.

Его шаги становились всё увереннее, а червячок злобы разрастался. Арье Кац представлял себе, как будет править, как его имя будут произносить с благоговением. Но для этого нужно было избавиться от помехи — от той, что носила под сердцем чужое для Балдуина дитя.

Бутылёк в кармане казался тяжёлым, наполненным не просто жидкостью, а решением всех его проблем. Это опасно, и может стоить ему жизни, но жажда власти была сильнее страха. Видел себя на троне, окружённым роскошью и почётом, а королева станет лишь неприятным воспоминанием.

Остановился у окна, глядя на звёздное небо. Луна казалась холодной и равнодушной, как собственное сердце. Должен действовать быстро, пока не поздно, пока план не раскрыли. Сжав бутылёк в руке, врач сделал глубокий вдох. Время пришло. Время для перемен. Время для его восхождения.

— Вы уверены в этом? — едва слышно спросила Бат-Шева, сидя на стуле возле письменного стола в своих покоях. Её пальцы нервно теребили край шёлкового платья, а взгляд, обычно полный жизни и блеска, сейчас был омрачён тревогой.

Балдуин подошёл ближе к своей жене, аккуратно сев на стул напротив. Его лицо, на котором теперь не было маски, обычно суровое и сосредоточенное, сейчас смягчилось. Он мягко взял её руку в свою, его большой палец нежно поглаживал кожу. — Я очень на это надеюсь, душа моя, ибо надеяться сейчас — наше единственное оружие, — тихо ответил он. Шёпот был полон нежности, но и той же неуверенности, что читалась в глазах девушки. — Мы прошли через столько испытаний, столько потерь… Если, наконец, небеса даровали нам такое чудо, то в ближайшее время наши надежды воплотятся в жизнь, и ты подаришь мне маленькую копию себя…

Он не закончил фразу, но Бат-Шева поняла: маленькую копию себя, наследника, продолжение их рода, которого они так долго и страстно желали. Столько ожиданий, молитв, разочарований — всё это тогда давило на неё. Но несколько месяцев назад всё рухнуло в одночасье. Главное, что её благоверный счастлив в неведении. — Но, доктор… он был так осторожен в своих словах, — прошептала она, вспоминая визит другого придворного лекаря. Его слова были полны терминов, но за ними скрывалась та же неопределённость. "Есть признаки, Ваше Величество, но…" — это "но" звучало в ушах, как приговор.

Мужчина сжал её руку крепче. — Осторожность лекаря — это долг. Мы видим больше, чем просто признаки, видим свет, который вернулся в твои глаза, чувствуем твою перемену. Ты стала более уязвимой, но в то же время и более сильной. Он улыбнулся, и в этой улыбке была вся его любовь и вера. — Я вижу, как ты заботишься о себе, как ты стараешься. Это уже само по себе чудо, я верю, что это будет вознаграждено. Монарх усмехнулся, едва заметно дёрнув уголком губ. На мгновение он прикрыл глаза, словно отгоняя болезненные воспоминания. На лице промелькнула тень, такая глубокая и печальная, что Шева невольно вздрогнула. — Дорогая, — тихо произнёс он, открывая глаза. В них плескалась усталость, но и какая-то странная, смиренная мудрость. — Не хочу, чтобы мой ребёнок унаследовал проклятие за гордыню, которое преследует меня с самого детства, видел, как она разрушает жизни, как отравляет души, боролся с ней всю свою жизнь и боюсь, что эта борьба никогда не закончится. На мгновение замолчал, словно собираясь с силами, и супруга молчала, заворожённо слушая. — Хочу, чтобы он был мудрым, справедливым, милосердным, — продолжил он, глядя куда-то сквозь неё. — Чтобы он любил свой народ и служил ему верой и правдой. Но больше всего я хочу, чтобы он был свободен от той тьмы, которая живёт во мне. И, чтобы он скорее появился на этот свет живым и здоровым, чем похожим на своего отца. Пусть он будет похож на тебя, унаследует твою доброту и силу духа. — В этих словах звучала такая искренняя мольба, такая глубокая любовь к ещё не рождённому чужому ребёнку.

В этот момент, в тишине их покоев, между ними возникла невидимая связь, сотканная из страха, надежды и любви. Они были вместе перед лицом неизвестности.

Королева не выдержала. Слёзы сами выступили в уголках её карих глаз, горячие и горькие. Она быстро утёрла их рукавом своего платья, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие королевского достоинства. Но сейчас достоинство казалось таким далёким и незначительным. — Обещаешь, если у нас родится наследник, ты будешь любить его всем сердцем? — Губы ощутимо дрожали, а голос едва слышался в тишине. Вопрос был не просто просьбой, а мольбой, вырвавшейся из глубины материнского инстинкта, смешанного с вечным страхом перед правдой.

Король поднял голову. Глаза, глубокие и светлые, встретились с глазами собеседницы. Он увидел слёзы, боль, и во взгляде отражалось столько же нежности, сколько и той самой боли, которую женщина так боялась. — Конечно, обещаю, милая… — Он кивнул, осторожно взяв девичью руку. Пальцы, хоть и немного грубые из-за бинтов, были удивительно тёплыми. — Я буду любить его не меньше тебя, буду стараться быть самым понимающим и любящим отцом, несмотря на моё проклятие и внешний вид. — Правитель говорил это не как клятву, а как истину, высеченную в душе, что проклятие, таинственная болезнь, исказившая тело и наложившая тень на его существование, было постоянным напоминанием. — Я знаю, что мой облик может пугать, — продолжил он, а взгляд стал более сосредоточенным, — но я обещаю, что моё чадо никогда не почувствует этого. Увидит только любовь, защиту и мою мудрость. Я научу его всему, что знаю, и буду оберегать от всех опасностей, как внешних, так и тех, что могут таиться внутри.

Шева смотрела на него. Страх постепенно угасал, сменяясь надеждой. Она знала, что муж не просто король, но и человек с невероятной силой духа. Проказа была крестом, но он нёс его с достоинством, которое восхищало каждый день. — Ты… ты действительно так думаешь? — прошептала она.

— Я не просто думаю, я чувствую это, — ответил Балдуин, прижимая её руку к своей груди. — Моя душа ждала этого момента всю жизнь — возможности стать отцом, несмотря ни на что. И я обещаю тебе, что наш ребёнок будет самым любимым существом на свете, будет нашим светом и будущим. Сделаю всё, чтобы он вырос сильным, добрым и счастливым.

Монарх наклонился и нежно поцеловал жену в лоб. В этом поцелуе не было ни тени проклятия, только безграничная любовь и обещание, которое он дал не только ей, но и тому невидимому существу, которое уже билось в её чреве. Девушка закрыла глаза, чувствуя, как тепло обещания разливается по телу, успокаивая тревоги. В этот момент, глядя на своего мужа, она видела не искажённого проклятием короля, а любящего отца, готового отдать всё ради своего ребёнка. И это было самое прекрасное зрелище, которое она когда-либо видела, но понимала, что это всего лишь ложь сознания.

Время текло медленно. Каждый удар сердца Арье отдавался глухим эхом в тишине его покоев, отмеряя секунды, приближающие к цели, которая манила и пугала одновременно — королева Бат Шева Леви II. Её красота была подобна нежному цветку, а дарованная браком власть — острым шипам, которые он жаждал сломать.

План расправы зрел в душе долгие дни, питаемый обидой и жаждой возмездия, что кто-то посмел иметь возможность взойти на трон, кроме него. Кац, имел доступ к самым сокровенным уголкам дворца, знает множество тайных ходов, слышит каждый шёпот придворных, видит страхи и слабости тех, кто стоял на вершине власти. Но королева, она неприступна, как горная вершина, окутанная туманом.

Мышьяк. Это было его оружием. Чистый, без запаха, без вкуса, способный тихо и незаметно унести жизнь любого живого существа. Лекарь достал его из самых дальних уголков своей аптеки, где хранились редкие и опасные ингредиенты для снадобий. Теперь оставалось лишь одно — вручить его.

Но вот только, как это сделать? Девушка редко покидала свои покои, вечно окружённая стражей и верными служанками, находясь всегда под присмотром. Медик знал, что любое подозрение, любая малейшая ошибка — и его ждёт неминуемая казнь.

Он перебирал в голове разные варианты. Подменить обычное вино? Слишком рискованно... Добавить в еду? Служанки всегда пробовали блюда перед подачей... Подсыпать в личный кубок с водой? Но она пила только из серебряных сосудов, которые тщательно мылись.

Каждый день приносил новые разочарования. Мужчина чувствовал, как план, некогда такой чёткий и осуществимый, рассыпается на мелкие кусочки, как песок сквозь пальцы. Он видел Шеву в коридорах дворца, её грациозную походку, мягкий взгляд, и в нём разгоралась новая волна ненависти. Она была так близко, и в то же время так далеко.

Однажды, когда целитель готовил для короля отвар от лихорадки, его осенила мысль. Королева часто навещала своего супруга, когда проказа давала о себе знать, и снова ослабевал. Благоверная приносила ему цветы, читала книги, утешала. В эти моменты она менее бдительна, более уязвима.

Арье с энтузиазмом начал готовить новый отвар для короля, разливая в две посуды, добавив в одну чашу небольшое количество яда. Он точно знал, что королева, будет пить вместе с мужем, чтобы разделить с ним недуг. Это был тонкий расчет, игра на любви и заботе. Но даже такой хитростный план полон опасностей. Если Балдуин почувствует что-то неладное, если жертва заметит странный привкус… Кац чувствовал, как холодный пот стекает по вискам. Этот человек лекарь, искусный в своём ремесле, но в его душе таился и другой, куда более тёмный талант — талант убийцы. Это не первый раз, когда врач совершал подобные действия, но травить простолюдина, врага государства, и травить саму королеву Иерусалима, жену своего монарха, — это совсем другое. Чувство ответственности, смешанное с леденящим страхом, сжимало грудь.

— Вот, прошу ваше величество, — произнес Арье, голос звучал ровно, насколько это было возможно в его состоянии, чуть поклонился, ставя поднос на низкий столик рядом с ложем короля. Движения выверены, чтобы чаша с ядом оказалась ближе к королеве, когда она сядет рядом с мужем. Мужчина старался не подавать виду, будто ничего не было, а лицо оставалось непроницаемым.

Король, слабо кивнул. Королева, прекрасная даже в своём горе, склонилась над благоверным, её рука нежно гладила правителя по лбу. Она не заметила ничего необычного в действиях лекаря, всё внимание полностью поглощено страданием супруга.

Арье отступил на шаг, наблюдая. Видел, как Шева берёт чашу, как пальцы касаются прохладного металла, как подносит сосуд к губам, делает первый глоток. В этот момент в чёрствой душе боролись два человека: знахарь, который должен был спасать жизни, и убийца, который только что обрек на смерть одну из самых знатных дам королевства. Но это не конец... Ему предстояло наблюдать за последствиями, поддерживать видимость заботы, пока яд не сделает своё дело. И каждый глоток, каждый вздох девушки будет напоминать ему о той черте, которую он переступил. Черте, за которой нет возврата.

Медик смотрел на бледное лицо королевы, на её тонкие пальцы, сжимающие край покрывала, и чувствовал, как холодный пот стекает по спине. Это не было триумфом. Это было начало кошмара. Мышьяк действует медленно, коварно, и каждый день, проведённый рядом с ней, будет пыткой. Бат-Шева, некогда полная жизни и смеха, теперь лишь тень самой себя. Дни проходили в мучительных приступах рвоты, в изнуряющей головной боли, которая, казалось, раскалывала череп, в неутолимой жажде, не приносившей облегчения. Каждый глоток воды, каждый вздох девушка выдыхала с трудом.

Он играл свою роль безупречно. Улыбался королю, утешал его, предлагал свои услуги как верный советник. — Ваше Величество, я молюсь за скорейшее выздоровление королевы. Я приказал лучшим лекарям быть у постели, но, увы, болезнь эта коварна... — Слова слетали с губ Каца легко, как перья с птичьих крыльев, но внутри всё сжималось от отвращения, что ему приходится так старательно скрывать правду.

Король, обычно гордый и властный, теперь сломлен горем. Его тусклые, печальные глаза следили за каждым действием. Монарх проводил часы у постели жены, держа за руку, шепча слова любви и надежды. Арье наблюдал за этим, и в душе поднималась волна злобы. Эта любовь, эта преданность — всё это было ложью, построенной на предательстве.

Каждый вечер, когда мужчина оставался один в своих покоях, замечал своё отражение в воде чаши. Лицо бледное, глаза запали, щетина. Он видел в нём не себя, а монстра, который ради власти готов был пожертвовать всем. Пытался заглушить голос совести, убеждая себя, что это необходимо. Правитель слаб, королевство нуждается в сильной руке, но эти оправдания звучали пусто и фальшиво.

Теперь, когда мышьяк медленно делал своё дело, врач чувствовал себя пленником собственного замысла, вынужден поддерживать видимость заботы, улыбаться, утешать, в то время как внутри всё кричало от ужаса. Когда королева умрёт, король будет искать виновных, а он будет первым в списке подозреваемых. Ведь именно он, как никто другой, знал все тайны королевской семьи, все их слабости и страхи. Поэтому говорил всем, что болезнь королевы — загадочна и неизлечима, что она пришла из ниоткуда, не оставив никаких следов. Но пока должен играть свою роль верного, скорбящего слуги.

Но жалость не могла остановить убийцу. Тайком, когда никто не видел, Арье подмешивал яд в снадобья больной. Медленно, но верно, продолжал травить жертву, приближая конец. Это жестоко, но другого выхода медик не видел: он загнан в угол, и только смерть королевы могла спасти от гнева короля. Надеялся, что когда всё закончится, Балдуин поймёт, что слуга не желал ему зла, что действовал из последних сил, чтобы защитить.

Тяжёлая боль в животе не давала покоя Бат-Шеве. Она металась по роскошной постели, сотканной из шёлка и золотых нитей, но даже мягкость подушек не приносила облегчения. Каждый вдох давался с трудом, грудь сдавливало невидимыми тисками, а внизу живота пульсировала тупая, изматывающая боль. Это был не просто недуг, это был яд, медленно, но верно вытягивающий всю жизнь из юной королевы. Мышьяк — коварный, безмолвный убийца, подмешанный в отвар для её больного мужа. Токсин поражал организм, не жалея. Сначала это были лишь лёгкие недомогания, которые списывали на женские слабости. Потом боли стали сильнее, дыхание — прерывистее, а лицо — бледнее. Лекари разводили руками, предлагая лишь бесполезные отвары и молитвы. Никто не мог понять истинную причину страданий.

И вот, в один ужасный день, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в кровавые тона, Шеву пронзила острая, невыносимая боль. Она закричала, тело выгнулось дугой, а затем всё стихло. Когда служанки, испуганные стонами, ворвались в покои, они обнаружили королеву без сознания, а на простынях — следы крови. Выкидыш. Токсин, уже успевший поселиться в крови, не пощадил и нерождённое дитя. Эта потеря стала последней каплей. Женщина чувствовала, как жизнь покидает её, как силы иссякают с каждым ударом сердца. Она просто лежала, глядя в потолок, и думала о том, кто мог желать ей такой участи. Кто мог поднять руку на королеву Иерусалима, на мать, на человека, который хотел жить.

Мысли путались, боль усиливалась, холод проникал внутрь, веки тяжелели. Последнее, что она увидела, — встревоженные лица служанок, склонившихся над ней. А затем — темнота. Темнота, в которой не было ни боли, ни страха, ни сожалений. Только тишина, наступившая после того, как мышьяк вытянул всю жизнь, оставив лишь пустую оболочку на роскошном ложе. Отравленная и сломленная, ушла в небытие, оставив после себя лишь вопросы и горечь невысказанных слов.

— Шевушка... Душа моя... — шептал Балдуин, сжимая в холодной ладони тонкую руку почившей жены. Голос дрожал, едва сдерживая слёзы, которые медленно накатывались на глаза, прорываясь сквозь посеребрённую маску, скрывающую боль и усталость.

Тяжёлые бархатные шторы, обычно скрывавшие солнечный свет, казались теперь саваном, окутывающим всё вокруг. Правитель сидел на холодном каменном полу, плечи сотрясались от беззвучных рыданий. В деревянном ящике, обитом мягким замшем, лежало тело — холодное, неподвижное, словно застывшее во времени. На шелках, что нежно обвивали её, покоился комок — ребёнок, чья жизнь первым делом забрал яд, оставив лишь пустоту и горечь. На голове покойницы сияла корона, а белые одеяния, в которые она одета, напоминали тот день коронации — день, когда она была прекрасна и полна надежд.

Мужчина отчётливо помнил тот миг, когда впервые увидел благоверную в этих одеждах — светлую, величественную, словно сама судьба благословила их союз. Теперь же перед ним лежала лишь тень той радости, и сердце короля разрывалось от горя. Он наклонился ближе, губы едва касались холодной кожи, и тихо произнёс: — Ты была светом моего мира, и теперь без тебя всё вокруг погрузилось во тьму. Но я обещаю: память о тебе будет жить вечно, в каждом моём вздохе, в каждом решении...

Слёзы, наконец, прорвались, струясь по щекам, и король позволил себе оплакать не только любимую жену, но и невинного ребёнка, чья жизнь оборвалась прежде, чем успела начаться. Маленькое чудо, которое должно было, как он думал, не зная всей правды, стать продолжением их любви, стало ещё одной раной на истерзанном сердце. В тишине зала, наполненного холодом, печалью, звучал лишь шёпот — молитва о прощении, надежде на светлое будущее, которое теперь такое далёкое.

Внезапно тишину прорезал резкий, холодный голос. Арье стоял у стены, его фигура казалась высеченной из камня, лишённой всяких эмоций. Глаза, обычно полные хитрости и амбиций, сейчас были пусты, как два озера в пасмурную погоду. — Болезнь всё равно бы не дала ей и шанса, мы бы не смогли её спасти, — твёрдо и равнодушно ответил лекарь, словно произносил сухой факт, не имеющий никакого отношения к человеческим страданиям. Слова, как ледяные иглы, впились в истерзанную душу Балдуина.

Король поднял голову, белки́, красные от слёз, встретились с пустым взглядом. В этот момент он увидел не просто врага, не просто предателя, а воплощение зла, холодное и безжалостное, которое не знало ни любви, ни скорби. Когда тело Шевы забрали для дальнейших манипуляций перед похоронами, один слуга, помощник Каца, на ухо, вдали от всех, выдал его, рассказав правду: кто на самом деле виновен в смерти королевы.

— Ты убил мою жену, моего ребёнка, украл моё будущее! — крикнул Балдуин. Голос дрожал от сдерживаемой ярости, а глаза горели огнём, когда смотрел на слугу. — Отвечай мне прямо, чёртов предатель, ты это сделал?! У неё был шанс выносить наследника на Иерусалимский трон. Зачем? Почему ты всё испортил?

Арье пожал плечами. Движение было едва заметным, но в нём читалось полное отсутствие раскаяния. — Я сделал то, что должен был сделать, — произнёс он, шёпот стал ещё более ледяным. — Королевство нуждалось в сильном правителе. Эта иудейка слаба, она не смогла бы достойно править, а ребёнок был лишь моей ошибкой.

Эти слова были как удар хлыста. Правитель почувствовал, как внутри него что-то переломилось. Ярость, до этого погребённая под слоем горя, вырвалась наружу. Тут резко поднялся на ноги, как только смог. Тело дрожало, но не от холода, а от силы гнева. Кровь билась в висках. — Что ты сказал?.. — прорычал он, и его голос наполнился новой, пугающей силой. Сделал шаг к врагу, кулаки сжались. В глазах больше не было слёз, только холодный, решительный блеск. Внутри закралась буря, которая сметет всё на своем пути, включая того, кто посмел украсть его свет. Он схватил врага за запястья, и казалось, что сейчас задушит.

— Тот ребёнок от меня, — честно сознался виновник, поняв, что пути назад нет. — Несмотря на это, шансы очень малы. Шева могла умереть при родах, или наследник мог бы не дожить даже до года. Это не стоило такого риска. Вы могли передать трон кому-то другому, кто смог бы повести страну к светлому будущему. Например, мне.

Балдуин оттолкнул собеседника так, что тот ударился спиной о стену, возле которой стоял. — Как ты смеешь так говорить о моей жене?! Ты забыл, кто перед тобой стоит?! Я сам могу решить, кому передать трон. Я король, а ты лишь слуга! Что мне стоит приказать отрубить тебе голову прямо сейчас?! — Гнев не отпускал, заставляя совершать необратимые поступки. Такие слова и такое поведение просто вывели его из равновесия. Он сделал короткую паузу, стараясь успокоиться, сглотнув образовавшийся ком в горле. — Даже представить себе не можешь, каково это — потерять дорогого твоему сердцу человека... Всё отнял у меня! — Схватил Арье за грудки, пальцы крепко сжались на грубой ткани. — Ты здесь никто, чтобы решать за меня! — Резкий удар прилетел слуге в живот, заставив того согнуться пополам от боли. — Я доверял тебе все эти годы. Помогал мне во многом, не раз спасал в бою, ценил тебя, но это... Ты зашёл слишком далеко. — С этими словами прокажённый силой ударил оппонента о стену. На сером камне стали видны тёмные следы крови. — Предатель... Предал меня, моё сердце, душу. Мы были вместе на поле боя, делили шатёр, я доверил тебе свои тайны, планы, мечты, надежды.

— Вот именно! — сорвавшись, хрипло зашипел Кац. — Лучше бы я оказался на троне, чем эта женщина из знатной семьи, чьи родители только и делают, что считают деньги, мечтая спихнуть своих детей под королевский бок.

— Она была прекрасным человеком: нежной, мудрой, красивой и честной. Да, её родители хотели избавиться от неё, но она не заслужила такой смерти! — Балдуин встряхнул медика, словно маленького котёнка. — Отнял у меня всё, за что я боролся все эти годы... — Кулак врезался в лицо медика. Он хотел причинить ему как можно больше боли. — Казнить тебя самым страшным образом, чтобы ты понял всю мою злость!

День казни наступил, омрачённый серым небом и тяжёлым предчувствием. Толпа, собравшаяся на площади, шепталась; их взгляды были прикованы к фигуре, которую вели к эшафоту. Площадь гудела, как растревоженный улей. Неистовый шёпот, словно рой злобных насекомых, витал в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и предвкушения. Этот день был отмечен в календаре каждого жителя города красным, жирным крестом — день, когда виновник предстанет перед судом, который вершился не на каменных плитах зала заседаний, а на грубо сколоченном эшафоте.

Толпа была огромна, она заполнила каждый сантиметр площади, выплескиваясь на прилегающие улицы, где люди стояли на плечах друг друга, пытаясь хоть краешком глаза увидеть зрелище, которое обещало стать кульминацией долгих лет страданий. В глазах каждого, от старого крестьянина с мозолистыми руками до юной девушки с бледным лицом, читалась одна и та же эмоция — жгучая, всепоглощающая ненависть. Лекарь, некогда уважаемый, теперь был заклеймён как предатель, отравивший королеву.

И вот, сквозь плотную завесу людских тел, показалась фигура. Ведомый двумя стражниками, Арье двигался медленно, словно каждый шаг давался ему с неимоверным трудом. Некогда гордая осанка сломлена, плечи ссутулились под тяжестью взглядов, которые впивались в него, как тысячи острых игл. Лицо, обычно искажённое самодовольной усмешкой или презрительным прищуром, теперь было бледным и осунувшимся. Глаза, которые когда-то сверкали хищным блеском, теперь были пустыми, но даже в этом жалком зрелище, в измождённом облике, люди видели не раскаяние, а лишь подтверждение его низости.

Шёпот усиливался, превращаясь в рокот. Слова, произносимые сквозь стиснутые зубы, были полны проклятий и пожеланий скорейшего забвения. — "Пусть земля ему будет пухом..." — прошипела старуха, чьи дети были разорены. — "Пусть его душа найдёт покой в аду!" — прокричал молодой мужчина, чья невеста была увезена им силой. Каждый взгляд, направленный на слугу, был обвинением. Каждый вздох толпы был приговором. Они видели в нём не человека, а воплощение зла, которое наконец-то будет повержено. Все ждали этого дня, как ждут рассвета после самой тёмной ночи.

Голова гудела от недавних ударов, каждый пульсирующий удар отдавался в висках. Врач сплюнул кровь, но удержал равновесие, несмотря на то что руки были крепко связаны за спиной. Его тело, хоть и измученное, сохраняло стойкость, словно бросая вызов своим мучителям. Взгляд упал на Балдуина — человека, причину его нынешнего положения. Холодный, непроницаемый взгляд, в котором не было ни страха, ни мольбы, лишь безмолвное презрение. Губы мужчины плотно сжаты, он не собирался давать монарху ни малейшего намёка на свои чувства. Ни слова, ни вздоха, ни дрожи — ничего, что могло бы выдать внутреннее состояние.

Каждый удар сопровождался тихим шипением, словно змея, готовящаяся к последнему броску. Это было единственное проявление боли, гнева, отчаяния. Шипение, которое, казалось, проникало сквозь шум толпы, сквозь крики и проклятия, достигая ушей правителя, заставляя почувствовать лёгкий холодок.

Король встал с трона, подняв руку, чтобы толпа замолчала. Воздух застыл, пропитанный напряжением. Он смотрел прямо в лицо подсудимого, и взгляд не предвещал ничего хорошего. В нём читались гнев, разочарование и холодная решимость. Но тот, кто сидел перед ним, не дрогнул, а наблюдал в ответ с той же хладнокровной отстранённостью, которая когда-то завораживала, а теперь вызывала лишь отвращение. — Арье… — начал он медленно, но твёрдо, выделяя каждое слово. Сделал шаг ближе, и тени от колонн легли на фигуру в белом, делая её ещё более грозной. — Знаешь, за что тебя ждёт та казнь, которой ты на самом деле достоин?

Вместо ответа, который мог бы быть мольбой, раскаянием или даже вызовом, из уст Арье послышался тихий, пренебрежительный смешок. — Решил выбрать самое неприметное для меня? — спросил он, и в голосе прозвучала горькая ирония. — Неужели думаешь, что такая тварь, как я, не заслужила чего-то большего?

Слова лекаря повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Балдуин замер, рука, всё ещё поднятая, слегка дрогнула. Он ожидал признания, мольбы о пощаде, чего угодно, но не этого. Не этой дерзкой, циничной насмешки. — Большего? — прорычал главный, сорвавшись почти на крик. — Ты говоришь о большем, когда отравил мою жену, королеву Иерусалима? Когда искалечил сотни невинных жизней? Когда играл со самой смертью, как с игрушкой?

Целитель пожал плечами, взгляд оставался всё таким же спокойным, даже скучающим. — Я делал то, что считал нужным, Ваше Величество. Искусство исцеления требует жертв. Иногда жертв, которые не всегда понятны тем, кто стоит на вершине власти.

— Жертв? — шагнул Балдуин ближе, кулаки в перчатках сжались. — Ты называешь это жертвами? Ты превратил людей в чудовищ! Ты играл с их душами!

— Души — это лишь метафора, Ваше Величество. А вот плоть можно изменить: улучшить или уничтожить. Я лишь исследовал пределы возможного.

— Пределы, которые ты перешёл многократно! — отступил на шаг, грудь тяжело вздымалась. Тон, обычно ровный и властный, дрожал от праведного гнева. — Ты думаешь, что твои знания оправдывают твои деяния? Ты думаешь, что можешь стоять здесь и насмехаться над правосудием? Думаешь, я хочу дать тебе ощутить себя мучеником перед Богом? Нет. Ты будешь казнён самым позорным образом.

Кац, стоявший перед ним, не выказывал ни страха, ни раскаяния, посмеялся, и этот звук, подобный шелесту сухих листьев, прозвучал как вызов. — Мудрое решение, господин... — проговорил он, голос низкий и бархатистый, но в нём звучала сталь. — Всё продумал, специально хочешь, чтобы Бог не спас мою душу от мук.

Царь видел эту игру в чужих глазах, эту уверенность, которая так раздражала. — Для тебя нет места среди небес, — произнёс он, слова были холодны, как лёд. — После всего, что ты сотворил, нет шанса попасть в рай. Ты обречён на вечные страдания в аду, как подобает каждому вероломному предателю.

Доктор склонил голову, словно принимая приговор. — Вы правы, господин. Рай… это место для тех, кто верит в ваши законы, в вашу справедливость. А я… я всегда искал истину. Истина не всегда бывает приятной, не всегда вписывается в ваши рамки.

Когда Арье Каца подняли на эшафот, площадь замерла. Наступило глубокое молчание, казалось, можно было услышать биение сердца. В этот момент, когда верёвка была уже накинута на шею, в глазах мелькнуло что-то похожее на мольбу, но она тут же заглушилась рёвом толпы, которая наконец-то получила то, чего так долго жаждала.

И последний рассвет слуги наступил. Вместе с ним в сердцах жителей города зародилась надежда на то, что справедливость, пусть и такая жестокая, восторжествовала, и что их земли наконец-то будут свободны от тени злодеяний. Площадь, недавно гудевшая от ненависти, теперь наполнилась вздохами облегчения.

В стенах королевского замка Иерусалима, где некогда гремели пиры, теперь царила гнетущая тишина. Балдуин IV, некогда могучий и полный жизни король, медленно, но верно угасал. Тело, изъеденное проказой, становилось всё слабее, а душа — всё более одинокой.

Несколько недель назад мир рухнул в одночасье. Близкий придворный лекарь, которому он доверял как самому себе, оказался жалким и завистливым предателем, издевавшимся, а потом вовсе отравившим королеву Бат-Шеву, любимую жену монарха, ставшую для него светом и радостью. Боль от потери была невыносимой, но гнев тогда оказался ещё сильнее. Предатель был безжалостно казнён без промедления, но это не вернуло несчастному любимую.

С тех пор правитель погрузился в себя. Болезнь, казалось, лишь усугубляла горе от потери. Дни сливались в недели, недели — в месяцы, а он всё больше угасал. Слуги, некогда преданные и заботливые, теперь лишь с тревогой наблюдали за угасанием. Никто не мог развеять эту тоску, никто не мог облегчить страдания.

И вот, когда последние силы покидали измученное тело, король чувствовал, что последний час уже близится. Балдуин попросил принести ему портрет Шевы. Художник, стараясь передать всю красоту и нежность королевы, создал шедевр. На холсте девушку запечатлели в лучшие годы, с лучистыми глазами, нежной улыбкой и тёмными, золотистыми на свету локонами, обрамляющими прекрасное молодое лицо.

Дрожащей рукой мужчина взял портрет. Его взгляд, прежде тусклый и безжизненный, теперь загорелся слабым, но искренним светом. Долго смотрел на облик любимой жены, словно пытаясь вновь ощутить тепло. Помнил, как будто это было вчера: смех, звонкий, как колокольчик; грация, подобная танцу лебедя; мудрость, которая часто направляла в самые сложные моменты правления. Она была опорой, утешением, всем для больного. И когда её не стало, часть его души умерла вместе с ней. Боролся за королевство, за свой народ, за память о ней. Он сражался с сарацинами, с предателями, с собственным телом. Но теперь, когда силы покидали, битва окончена. И единственное, чего он желал, — это воссоединиться с ней.

— Скоро мы с тобой увидимся, — прошептал правитель. Голос едва слышен, как шёпот ветра. В глазах отражалась не только скорбь, но и надежда. Надежда на встречу с той, кого он любил больше всего на свете, той, кого потерял так рано и так жестоко.

С этими словами, глядя на прекрасный образ Бат-Шевы, король закрыл глаза. Его душа, наконец, обрела покой, отправляясь в тот мир, где, как он верил, ждала любимая королева. А портрет благоверной остался стоять у его ложа как безмолвное свидетельство великой любви и невосполнимой утраты.

Племянник, юный Балдуин V, сын сестры Сибиллы, был первым выбором. Мальчик, ещё не познавший тяжести короны, но носивший в себе кровь королей. При жизни, с трудом поднимая ослабевшую руку, возложил на голову своего наследника драгоценный венец. Это было не просто символическое действие, а завещание, высеченное в камне времени. Коронация была смелым шагом, призванным укрепить права юного короля и предотвратить возможные споры о престолонаследии.

Но жизнь, как известно, редко следует по проложенным королями путям. Балдуин IV, умирая, оставил королевство в руках графа Триполи, Раймунда III. Раймунд, опытный воин и хитрый политик, был назначен регентом при юном приемнике. Его задачей было управлять королевством, пока наследник не достигнет совершеннолетия.

Так и закончилась эта история — история, отмеченная борьбой и потерями, но чья душа нашла покой в вечной любви. Новый правитель, которому предстояло нести бремя короны, никогда не сможет понять глубину той любви, что связывала короля и его королеву, любви, запечатленной в красках на холсте и навсегда оставшейся в сердцах.