То чего никогда не будет (гет)

Лили Эванс ненавидела свои волосы. Медь, кровь, ржавчина — слишком ярко, слишком вызывающе. Они были знаком, клеймом, которое она была обязана прятать. Слова матери эхом отдавались в висках каждый раз, когда она тугими, безжизненными косами укладывала непокорные пряди: «Не привлекай внимания. Наша сила — в тени». Слой пудры на веснушках делал её лицо идеальной, безжизненной маской. Так и должно быть.

Только с ним она позволяла маске треснуть.

Они встречались в заброшенной оранжерее, где воздух был густым и сладким, как трупный яд ночных цветов. Лунный свет, пробиваясь сквозь пыльное стекло, превращал её волосы в жидкую медь.

Регулус стоял на коленях перед ней, его лицо погружено в огненную гриву, что она наконец распустила.

— Я тону в них, — прошептал он, его голос был хриплым от благоговения. — Как в болотной топи. Они пахнут дымом и диким мёдом.

Его пальцы, осторожные и уверенные, разгребали прядь за прядью. Он не просто гладил их — он изучал, как археолог древний свиток. Лили зажмурилась, подавляя дрожь. Никто не смел прикасаться к ним. Никто.

— Не смотри на меня, — выдохнула она, отворачиваясь.

Но он поймал её подбородок пальцами. Его собственные глаза, серые и глубокие, как зимнее море, были полны той самой одержимости, которой её учили бояться.

— Я хочу утонуть, — просто сказал Регулус.

И он погружался. Его взгляд скользил по её лицу, сметая невидимый слой пудры. Он видел. Видел каждую крошечную звездочку на её коже.

— Одна, — его губы, холодные и мягкие, прикоснулись к коже у виска.

— Две... — ещё один поцелуй, у основания носа.

— Три...

Он вёл тихий счёт, целуя каждую веснушку, словно снимая заклятие, наложенное ею самой. Под его прикосновениями таял ледяной панцирь, и Лили чувствовала, как что-то тёмное и древнее шевелится у неё внутри, отвечая на его вызывающую нежность.

Она рискнула посмотреть ему в глаза. И увидела в них не страх, не осуждение, а бездонное понимание. Он не просто любил её маски. Он обожал чудовище, что пряталось под ними.

— Они не умеют читать мысли, — вдруг сказала она, её голос прозвучал чуждой ей твёрдостью. — Моя мать лгала. Я просто боялась, что кто-то увидит в них то, что видишь ты.

Регулус прижал лоб к её лбу, его дыхание смешалось с её дыханием.

— Что я вижу, Лили?

— Конца, — прошептала она. — Ты видишь свой конец.

И это была правда. В её зелёных, как ядовитый бархат, глазах он видел гибель, которой так жаждала его уставшая душа. И он шёл ей навстречу с распростёртыми объятиями.

Они были проектом. Идеальным. Лили Эванс — его самым удачным воплощением: красивая, умная, покорная. Её учили прятать веснушки и заковывать медь волос в тугие косы. Учили опускать взгляд, чтобы не пронзить окружающих силой, что бурилась в глубине изумрудных очей. Она не винила родителей. Дети не в ответе за грехи предков, а магия Эвансов была темным, забытым наследием, которое требовалось скрывать.

Семья Блэков, как любил повторять отец, была эталоном. Орион Блэк не понимал, что чистокровность, доведенная до абсолюта, становится бомбой. Его сыновья были двумя типами взрыва. Сириус — ярким, громким, протестным факелом, освещающим лицемерие. Регулус — тихим, глубоким, непредсказуемым. Взрывом, который поглощает звук и свет, прежде чем уничтожить всё вокруг.

Они были знакомы с детства. Две куклы на взрослом приеме, разученно повторяющие светские ритуалы. Неловкая шутка судьбы.

А потом они выросли.

Помолвки были назначены. Браки — расписаны. Но там, где взрослые видели лишь шахматные фигуры, магия плела свою собственную партию.

Сначала — взгляды.

Регулус смотрел прямо. Открыто. Его серые глаза, холодные и пронзительные, как сталь, буравили её защитные слои, оставляя засечки на рёбрах и въедаясь в самую глубь, туда, где дремала её истинная суть. Это был взгляд собственника, исследователя, готового разобрать её на части, чтобы понять механизм.

Лили смотрела из-под опущенных ресниц. Ей не позволялось смотреть прямо. Но от этого её украдкой брошенные взгляды становились только острее. Они были как тонкий клинок, входящий между рёбер, — не сразу замечаешь, а потом уже истекаешь кровью. Она изучала его тихую ярость, читала в нём того же пленника, что и она.

Потом пришли действия. Едва заметные. Случайное касание тыльной стороной ладони, когда он подавал ей бокал с огненным виски. Его палец на секунду задержался на её коже, и по руке, будто по фитилю, пробежала горячая волна. Воздух затрепетал, зарядился озоном.

Однажды, в библиотеке Хогвартса, застав её за изучением древнего тома по некромантии, он подошёл так близко, что её огненные волосы почти коснулись его чёрного мундира.

«Ищете способ растопить обидчиков, мисс Эванс?» — его голос был тише шелеста страниц.

Лили не отпрянула. Она медленно подняла на него взгляд, нарушив все материнские запреты. И позволила ему увидеть — не покорную дочь, не идеальный проект, а бурлящую магму, готовую прорваться наружу.

«Нет, мистер Блэк. Я ищу способ контролировать вулкан.»

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Это было опаснее любой угрозы.

«Как скучно, — прошептал он. — Вулканы созданы для извержений.»

Его рука поднялась, и он, не отрывая от неё взгляда, медленно, с невыносимой нежностью, выдернул шпильку из её безупречной причёски. Прядь медно-рыжих волос, будто живая, упала ей на плечо.

Искры магии заплясали у них над головами, а под кожей у Лили взыграла та самая лава, сдержать которую становилось всё невозможнее. Они стояли, объединенные тихим согласием на взаимное уничтожение, два идеологических оружия, решивших направить себя друг на друга.

Лили Эванс, или, как назвали её при рождении, Лилиана Кариана Эванс, усвоила главный урок ещё в детстве: говорить, когда тебя не спрашивают — плохо, а произносить вслух то, чего не желают слышать, — больно. Больно до слёз, до крови, до выжженной пустоты внутри.

Регулус был умным ребёнком. Он говорил исключительно то, что его мать жаждала услышать. Сириус был на это неспособен — и младший Блэк учился сразу на чужих ошибках. Брат ошибался часто, слишком часто. Он не боялся делать то, что хотел, в отличие от Регулуса. А юный Блэк не понимал: зачем нарушать установленные нормы, если они — стены, защищающие от хаоса?

В старинных фолиантах, которые он так любил читать (чтение было одной из немногих дозволенных ему свобод), писали, что ведьмы с огненными волосами — посланницы дьявола. Их магия сильна и необузданна, как Дикая Охота. И ещё в детстве, на одном из скучных светских приёмов, он увидел её — девочку, сошедшую со страниц тех самых легенд. И понял сразу, с безошибочной ясностью: она — особенная.

Спустя годы её образ, загадочный и яркий, всё чаще всплывал в глубине сознания, заставляя мысли метаться в замкнутой черепной коробке, как пойманные птицы.

Лилиан стала той, кто заставил Регулуса задуматься о нарушении правил. Ведь по этикету — нельзя прикасаться к незамужней даме без позволения. Нельзя желать схватить её в свои объятия и до хруста костей прижать к себе. Нельзя хотеть человека так сильно, что все правила, цели и многовековые планы начинали казась ничтожными, и их хотелось сжечь в синем пламени её магии, чтобы жить — не завтра, не когда-то, а так, как хочется прямо сейчас. В эту минуту. В эту секунду.

Жить так, словно этот вздох — последнее, что у тебя есть.

Все Блэки были аристократами до мозга костей. Они рождались, уже следуя этикету, росли по написанным до них правилам и умирали, отточенными манерами вводя в заблуждение весь волшебный мир.

Но всё это было ложью.

За фасадом благородства скрывалась простая, уродливая правда: все Блэки были безумны. Они лишь притворялись нормальными, играя роли, написанные для них кровью предков. Их семья была собранием величайших лицемеров. Каждое «благородство» — ядовитой ложью.

Каждый Блэк сходил с ума по-своему. Матушка — страдала от неконтролируемых всплесков магии, в гневе разбивая хрусталь и искривляя пространство. Отец — не выносил ничего неидеального, ни пятнышка на мантии, ни выбившейся из строя мысли. Сириус — был направляемым, его безумие выливалось в яростный, разрушительный бунт против самой сути их клетки.

А Регулус… Регулус начал сходить с ума по рыжей особе.

Сначала это были просто взгляды. Долгие, изучающие, жаждущие. Потом — случайные, едва заметные касания тыльной стороной ладони, от которых на коже вспыхивал огонь, а воздух трещал от статики. Но этого было мало. Слишком мало для того безумия, что пустило корни в его крови.

Его мысли, тихие и послушные прежде, переродились в навязчивую идею. Мысль стала помешательством. Помешательство — всепоглощающим желанием.

Он больше не хотел просто смотреть. Он хотел обладать.

Обладать её огненными волосами, как владеют сокровищем. Обладать её волей, подчинить её древнюю, дикую магию своей собственной, такой же тёмной и безумной. Он хотел вплести её в генеалогическое древо Блэков не чернилами, а кровью и общим безумием, сделать её своим самым ценным, самым опасным фамильным проклятием.

Правила, этикет, долг — всё это было прахом. Оставалась только она. Рыжая ведьма, ставшая наваждением, ради которого он был готов сжечь дотла весь свой безупречно безумный мир.

Лили не была глупой. Она была ребёнком, воспитанным по образу и подобию. Она должна была стать точной копией матери — холодной, вытянутой по струнке, одним словом — идеальной. Но её нельзя было описать одним словом. Она была живой. Настоящей — из плоти и крови, а не из фарфора и стекла, как хотели родители.

Она пыталась. Неистово, отчаянно. Быть хорошей. Лучшей. Безупречной. Но всегда находилось нечто, что разбивало вдребезги все хрупкие защитные оболочки, которые она так усердно возводила.

Одним таким разрушителем стал Регулус Блэк.

Его тёмные глаза видели не идеальную куклу. Они смотрели куда-то вглубь, в самую суть, заставляя кожу покрываться мурашками, а дыхание — замирать. И именно его взгляд снова и снова заставлял её делать тот самый, первый, настоящий вдох после долгой спячки.

Он хотел прикоснуться к ней. Она знала это. Она читала это в каждом его взгляде, чувствовала напряжённой кожей. Она знала всё. Но не могла позволить.

Ей нельзя было сдаться. Сломаться так просто. Она боялась. Боялась куда сильнее, чем розог гувернантки или молчаливого неодобрения отца.

Потому что каждое его случайное касание било больнее розог, обжигало сильнее отцовских заклятий. И было слаще, чем украденная в детстве шоколадная плитка. Каждое прикосновение было ударом тока, от которого по телу расходилась волна огня, и казалось, что сама магия начинала искрить и петь в воздухе, грозя воспламениться.

Она была гордой. Она была Силой. Но больше всего на свете она боялась его. Боялась эмоций, что он в ней вызывал. Боялась того, что настоящая Лилиана, дикая и неуправляемая, может оказаться сильнее, чем безупречная Лили.

Они никогда не станут идеальной парой. Их имена не будут провозглашены на пышной свадьбе под одобрительные тосты родни. Не для них улыбки родителей и благосклонность света.

Их удел — стать теми, кем будут шептаться в салонах, закладывая изящные руки. Теми, о ком сложат красивые и тёмные легенды, где любовь будет не сиянием, а пожаром. Их имена, вопреки воле всех предков, навеки впишет в генеалогические древа не пергамент и чернила, а сама Магия.

Они станут расколом. Трещиной, что разделит общество на два враждебных лагеря. Они — живое, дышащее сомнение, которое они посеют в умах, заставляя усомниться в незыблемости всех правил.

Они не искали любви. Они жаждали чего-то большего. Того, для чего нет слов в книгах, что не описывается в поэмах. Их тянуло друг к другу с неумолимой силой природной стихии, против которой бессильны любые доводы.

Их отношения не начинались нежным ростком. Они обрушились, как лавина, накрыв с головой, завалив метрами и тоннами снега. Они засыпали их — без доступа к кислороду, к здравому смыслу, к самому страху. Под этой толщей не было ничего, кроме них двоих, их желания и их общей, безумной правды.

Родители не поняли. Не приняли. Не оценили.

Но это уже не имело никакого значения. Лавину не остановить.