Привет со дна (джен)

Магикс сверкал.

Он был тем самым ослепительным миражом, что красовался на открытках и голографических плакатах, манивших туристов со всех измерений. Небоскрёбы из розового кварца и сияющего стекла пронзали лиловое небо, отражая свет тысячи заклинаний. Воздушные кареты, запряжённые переливающимися существами, скользили по невидимым магическим артериям. Всё было вычищено, отполировано и сияло неестественным, идеальным светом. Настоящая сказка.

Но у каждой сказки есть своя цена.

Как у красивого, красного яблока на витрине — под блестящей кожурой всегда скрывалась гниль.

Стоило лишь отвести взгляд от сверкающих шпилей — и открывалась иная реальность. Нижний Город. Старые промышленные районы, где воздух дрожал не от чистой магии, а от густого, едкого смога. Здесь не летали изящные кареты — вместо них тяжёлые грузовые дирижабли с грохотом сбрасывали сырьё и забирали продукцию. Вместо хрупких домиков — серые, тесно прижавшиеся друг к другу многоэтажки, крыши которых почернели от времени и копоти.

Сюда стекались те, кому не нашлось места в сияющем Верхнем городе: люди с едва тлеющей магией, мигранты с забытых планет, неудачники, у которых чудо обернулось разочарованием. Они не были злодеями — просто топливом, на котором держалась эта сверкающая машина.

Именно здесь, в лабиринте узких улочек, жила Оливия Майер.

Из окна своей квартиры она видела гигантское здание «Мана-Фордж Индастриз» — железного зверя, дышащего едким дымом. Там работало большинство жителей района, включая её родителей. Завод перерабатывал магические отходы Верхнего города и космическое сырьё, превращая их в дешёвые зелья и одноразовые артефакты.

— Оливия! — окликнула мать, Элеонора, натягивая серый рабочий халат с эмблемой завода. — Не витай в облаках! Скоро смена. Отнеси документы в контору снабжения.

Отец, Артур, уже стоял у двери — молчаливый, понурый. Когда-то его считали талантливым учеником Базовой Магической школы, а теперь его ум был нужен лишь для того, чтобы следить за давлением в котле. «Стабилизатор» — звучало почётно, но за этим словом скрывалась унылая, выматывающая душу рутина.

Оливия взяла потрёпанную папку и оглядела жильё — крошечное, убогое, но чистое. Идеальная метафора их жизни: отчаянная попытка сохранить достоинство в мире, созданном, чтобы его отнять.

На улице её встретил привычный гул — крики, грохот машин, запах гари и дешёвых чар. Она была частью этого хаоса, продуктом города, рождённым не в сказке, а на её изнанке.

Проходя мимо чугунных ворот завода, Оливия видела, как родители растворяются в потоке рабочих. Они были винтиками системы, поддерживающей блеск Верхнего города. Производили иллюзии для бедных, зелья забвения, одноразовые чудеса, что ломались быстрее, чем забывались.

Их жизнь была циклом: дом — завод — дом. Мечты и амбиции медленно вытравливались этим ритмом, оставляя после себя только усталость и тихое отчаяние.

Оливия сжала папку — костяшки пальцев побелели. Она не хотела такой судьбы. Ненавидела это яблоко с гнилой сердцевиной, прикрытой глянцем. Её магия, пусть и жалкая, уличная, была единственным оружием в этой тихой войне.

Высоко над промзоной виднелся шпиль Алфеи. Он казался недосягаемым, чужим, но в её взгляде теплился огонь — не мечтательная надежда, а холодная, упрямая решимость.

Её история только начиналась.

Если Магикс — гнилое яблоко, то она либо вырежет из него червоточину, либо вырастит на его гнили своё собственное дерево.

Их школа в Нижнем Городе была такой же функциональной и унылой, как и всё вокруг. Учеников готовили к единственной цели — существованию в качестве расходного материала для системы. Их учили цензурированной истории великого Магикса, химии компонентов для примитивных зелий, магической метрике для калибровки заводских механизмов. Уроки Общего языка и географии миров должны были помочь им понимать приказы начальства-мигранта и знать, откуда везут сырьё для фабрик. Это образование было не социальным лифтом, а подробной инструкцией по эксплуатации для винтиков.

После выпуска дороги расходились. Большинство отправлялось прямиком на завод. Немногие избранные поступали в профессиональные училища, чтобы стать чуть более квалифицированными рабочими. И лишь единицы, чья магия и оценки сияли достаточно ярко, чтобы пробить толстый слой социального линолеума, подавали документы в магические школы. Но даже эти счастливчики редко взлетали высоко, оставаясь навсегда мелкими клерками, лаборантами и ассистентами в конторах Верхнего города — вечными «чужаками с того света».

Оливия Майер ненавидела день магических тестов. Это был всегда один и тот же унизительный ритуал: весь её класс, состоящий из детей с заводских окраин, выстраивали в пыльном спортзале, где пахло потом и безнадёгой. Приезжавший важный чародей из Верхнего города с безразличным лицом измерял их «потенциал» с помощью светящегося артефакта. У большинства её одноклассников магии хватало лишь на то, чтобы подогреть воду или создать искорку. Их судьба была предрешена: училище, а затем — конвейер «Мана-Фордж Индастриз», вслед за родителями.

Но Оливия была удачливее многих в их дыре. В Нижнем Городе было своё, чёрное естество отбора. Гнетущая атмосфера безнадёги, вечный смог и ядовитые испарения чаще всего рождали будущих ведьм — не великих злодеек, а существ с тёмной, едкой магией, идеальной для подпольных дел и мелких пакостей. Такой была её мать, Элеонора, чья некогда нейтральная магия за годы работы на Артели и жизни в Тумах пропиталась горечью и потемнела.

Но Оливия оказалась уникальна. В мире, где даже воздух стремился запачкать душу, её магия оставалась почти чистой — не ослепительной, а кристальной, как родник, пробивающийся сквозь шлак. Её специализацией были иллюзии. Магия вранья. Идеальное оружие для выживания в мире, построенном на главном обмане — что он сказочный и справедливый.

На тестах измерительные артефакты, привыкшие к тёмным всплескам, показывали ровный, холодный, почти белый свет, вызывая недоумение чародея. Дома мать смотрела на это с горькой усмешкой, называя её дар «кристальной ложью» — слишком чистым для грязных дел Нижнего Города и слишком лживым для высоких идеалов Верхнего. Именно эта «чуждость» стала её главным козырем. Пока другие использовали грубую силу, Оливия оттачивала тонкий, интеллектуальный обман, переписывая реальность на секунду, чтобы выжить. Её магия стала метафорой всей её жизни — вечным притворством.

И вот, стоя на одном из таких тестов, глядя на сияющий кристалл и на оценивающий взгляд чародея, её осенило. Словно холодный клинок вонзился в сердце её привычной ярости. Алфея. Раньше это слово было для неё лишь сияющим шпилем на горизонте, символом недостижимой сказки.

И этот шанс назывался — грант на обучение в Алфее.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Её лицо, обычно скрытое маской безразличия или уличной дерзости, стало твёрдым и холодным, как полированный гранит.

Хорошо, — пронеслось в её голове. Играем по вашим правилам.

Она не была благодарной просительницей. Она была захватчиком. Алфея не была мечтой — она была целью. Элита Верхнего города, эти сытые и довольные наследники магических династий, даже не подозревали, что на их пороге стоит дитя трущоб, которое не хочет занять среди них место. Оно хочет вырвать его. Зубами, когтями, своей «кристальной ложью», если понадобится.

Она посмотрела на свои руки — руки, способные создавать сияющие миражи. Скоро они будут создавать их не для обмана уличных торговцев, а для сдачи экзаменов. Её магия, эта «идеальная для вранья» сила, станет её мечом и щитом в самом сердце сказки.

Она получит этот грант. Она пройдёт отбор. Она займёт своё место под этими двумя солнцами, затмив тех, кто родился с серебряной волшебной палочкой в руке.

И она станет счастливой. Не их счастьем — наивным, беззаботным. Её счастье будет другим — тяжёлым, выстраданным, пахнущим не цветами, а пылью Нижнего Города, которую она навсегда сотрёт со своих ботинок. Это будет счастье победителя, который взял то, что у него пытались отнять с самого рождения — право на будущее. Для нее и ее родителей, чья попытка выбраться не увенчалась успехом.

Она выдохнула. И в её обычно насмешливых или яростных глазах зажёгся новый огонь. Холодный, стальной, непоколебимый.

Огонь решимости. Война за её место в жизни только что перешла на новый фронт. И она была готова.

Вернувшись домой, она застала привычную картину: отец, Артур, молча смотрел в пустоту, а мать, Элеонора, с привычной яростью мыла посуду.

— Ну что, наша будущая звёздочка? — с горькой иронией спросила Элеонора. — Снова все показатели переплюнула? Готовься, скоро за тобой из Алфеи карета примчится.

В её словах не было злобы, лишь горечь от понимания, что даже талант дочери, скорее всего, станет всего лишь более качественным топливом для системы. Ведь она тоже пыталась, учлась старалась , подавала надежды, но потеряла все стремясь заполучить все сразу. Она не желала такой судьбы своей дочурке. Она не стала ведьмой, но кто она такая, что бы запрещать ей попытаться.

Оливия не ответила. Она подошла к окну, за которым сиял шпиль Алфеи — такой близкий и такой недостижимый. На столе лежал её школьный диплом — документ, дающий право на существование в качестве обслуживающего персонала для сказки. Но теперь у неё был план. Война за её место в жизни перешла на новый фронт. И она готова побеждать не смотря ни на что.

Мысль о поступлении, вспыхнувшая яркой искрой, очень скоро столкнулась с суровой реальностью. Путь к Алфее оказался не дорогой, а медленной, изматывающей «каменной кладкой», где каждый кирпич — знание, формула, дата — приходилось вытачивать вручную, стирая пальцы в кровь.

Для таких, как она, «простых смертных» из Нижнего Города, дорога к полной стипендии вела через три испытания. Первое — рекомендация по уровню магии — у неё уже было, благодаря её «кристально-лживому» дару. Впереди ждали серия изматывающих экзаменов и личное собеседование — тот самый бастион, где, по слухам, ломались даже самые упорные.

И началась «бесконечная подготовка».

Она превратила свою жизнь в строгий, почти монашеский ритм. Дни потеряли цвет и запах, превратившись в череду формул, дат и сухих теорий. Мир сузился до страниц учебников и границ её собственного измученного сознания.

«Химия взаимодействия компонентов.» Она зубрила её до тошноты, пока таблицы магических свойств не начали мерещиться ей на потолке в темноте. Но она не просто зазубривала. Она «визуализировала» — создавая перед собой крошечные, бесцветные иллюзии химических реакций, наблюдая, как молекулы распадаются и соединяются. Это был единственный способ понять магию на физическом, осязаемом уровне.

«Магическая история.» Она штудировала не приукрашенные учебники для масс, а пыльные фолианты, добытые с большим трудом. Здесь за блестящими именами основателей скрывались кровавые войны и грязные сделки. Она изучала прошлое не из любви к нему, а как карту будущего — чтобы понимать, на чьих костях стоит этот мир и какую ложь ей могут подсунуть на собеседовании.

«Этикет.» Это было хуже всего. Учить, как правильно держать вилку для магического эльфа или какой поклон принят при встрече с советником короля Эраклиона, когда твой отец ест руками, а единственный «советник» в жизни — это профком завода. Она часами стояла перед треснувшим зеркалом, отрабатывая улыбки и интонации. Её отражение смотрело на неё с немой насмешкой, но она заставляла его становиться тем, кем оно должно было быть — мягким, вежливым, «своим».

Её убежищем стала Публичная Библиотека Магикса. Не сияющее чудо Верхнего города, а его серая, обшарпанная сестра в самом невзрачном районе. Здесь, в залах, пропахших старым пергаментом и пылью, царила особая атмосфера отчаяния и надежды. Её товарищи по несчастью — бледные, невыспавшиеся, с тетрадями и книгами — сидели здесь, как солдаты одной армии, штурмующие одну и ту же неприступную крепость под названием «Будущее». Тихий шепот зазубриваемых заклинаний был их боевым гимном.

Экзамены шли один за другим, как безликие часовые на её пути. Каждый — это ком в горле, дрожь в коленях и холодный лист с вопросами. Но Оливия научилась относиться к ним не как к пытке, а как к «ступеньке». Каждую сданную сессию она мысленно вычёркивала из списка. Её «магия вранья» помогала и здесь — не для списывания, а для внутренней мобилизации. Перед каждым тестом она на секунду закрывала глаза и представляла себя не испуганной девочкой из трущоб, а уверенной в себе абитуриенткой, для которой эти знания — родная стихия. Это была иллюзия для самой себя, щит против паники.

Это было скучно, тяжело, изматывающе до слёз. Но это было «необходимо». Каждая вызубренная дата, каждая понятая формула были кирпичиком в мосту, который она строила через пропасть, разделявшую её старую жизнь от новой.

По вечерам, возвращаясь домой с тяжёлой сумкой книг, она по привычке сворачивала мимо «Мана-Фордж Индастриз». Рев механизмов и едкий дым теперь не вызывали в ней прежней, бессильной ярости. Они стали «напоминанием» и «стимулом». Она смотрела на свой почерневший от копоти район и видела уже не тюрьму, а «стартовую линию».

А на финише, в сиянии двух солнц, её ждала не просто Алфея. Её ждала победа. Не та, что дарована судьбой, а та, что завоёвана ценой пота, крови и бессонных ночей. И она была готова пройти этот путь до конца, даже если бы ей пришлось ползти по острым камням на одних локтях.

Самым страшным испытанием была даже не многочасовая зубрёжка, не формулы и даты, выжженные в памяти до дыр. Нет. Самым настоящим адом оказалось то, что ждало её в финале. Собеседование. Там не нужно было сыпать цитатами из древних манускриптов или вычислять траекторию полета феникса. Там предстояло доказать нечто неизмеримо более сложное и субъективное.

Что она — светлая. Идеальная. Та самая благообразная кандидатка, что достойна стоять плечом к плечу с отпрысками магических династий, чьи предки столетиями правили мирами и чьи улыбки украшали обложки «Волшебного Вог».

А это было подобно попытке выдать сажу за алмаз. Потому что Оливия с самого детства знала — она не похожа на добрую и пушистую фею. Каждый раз, ловя своё отражение в закопчённом оконном стекле или в осколке зеркала, она виделa ведьму.

Её волосы — короткие, синие, непослушные кудри, в которых, казалось, застряли все туманы и вся грязь их района. Они вились с таким упрямством, с каким она сама цеплялась за жизнь. Глаза — слишком тёмные, слишком пронзительные. Они привыкли выискивать слабости, сканировать ложь, а не сиять наивным восторгом. В них был не свет, а глубокая, старая тень. Кожа — не бронза от солнца Зенита, а лёгкая смуглость, подёрнутая сероватым налётом, как будто сама копоть «Мана-Фордж» въелась в неё навсегда. И эта предательская россыпь веснушек, будто насмешка: «Смотри, мы пытаемся сделать тебя милой!» — но получалось лишь подчеркнуть чужеродность.

Её тело было картой Нижнего Города, а лицо — его открытым письмом. Оно кричало о её происхождении громче, чем любая справка о доходах.

Но отступать было нельзя. Цена отступления — вся её жизнь, жизнь её родителей. И тогда Оливия приступила к самой сложной, самой изощрённой магии в своём арсенале. К магии мимикрии.

Она стала тенью в Верхнем городе. Не любопытной туристкой, а холодным, внимательным шпионом на вражеской территории. Она сидела на идеально отполированных скамейках в парках, где розы пахли так сильно, что перебивали смог, и наблюдала. Она тратила последние монеты на чашку чая «Серебряный Лотос» в кафе с мраморными столиками и слушала. Впитывала не знания, а код.

Она ловила интонации — лёгкие, воздушные, без подтекста и хрипотцы. Слова, которые скользили, как по маслу, никогда не цепляясь за боль или злость. Она изучала манеры — как местные держали тонкие фарфоровые чашки, словно боясь запачкать их своим прикосновением. Как поправляли идеальные волосы одним движением мизинца. Как смеялись — не открывая рта широко, а лишь издавая мелодичный, будто бы стеклянный, смешок. Их движения — плавные, лишённые суеты, полные не врождённой, а впитанной с молоком матери уверенности в том, что мир — это их законная собственность.

А потом, вернувшись в свою каморку, пропахшую дешёвым зельем и сыростью, она вставала перед треснувшим зеркалом и копировала.

Это был жутковатый танец. Она растягивала губы в улыбке, которая должна была согревать, а не предупреждать. Она заставляла себя смеяться тихим, переливчатым смехом, от которого сводило живот и хотелось рыдать. Она тренировала взгляд — прямой, но мягкий, «заинтересованный», за которым скрывалась бездна молниеносных расчётов: «Какой здесь подвох? Что им от меня нужно?».

Она собирала по крупицам образ «идеальной кандидатки», как собирала когда-то краденые травы. Она натягивала его на себя, как удушающий, тесный корсет. Он давил на рёбра, мешал дышать, впивался в кожу, напоминая, что это — не её одежда.

«Я стану милее, — шептала она своему отражению, а её собственные чёрные глаза смотрели на неё с немым укором и усталостью. — Я стану добрее. Я стану той, кого они ждут».

Это была не просто ложь для приёмной комиссии. Это была ложь, в которую она должна была поверить сама. Она душила в себе уличную кошку, готовую вцепиться в глотку обидчику, и лепила из самой себя ручную, послушную овечку с ягнёнком во взгляде.

Каждый такой день заканчивался полным истощением. Отбросив маску, она падала на стул, и её лицо буквально немело от часов фальши. Челюсть сводило от постоянной улыбки, в глазах стояли слёзы усталости. Внутри всё кричало, рвалось на части, требовало вернуть всё как было. Но она стискивала зубы, глотая этот ком протеста.

Она становилась достойной. Не по своим меркам — по их. Потому что за этой вымученной личиной ангела скрывалась единственная, пылающая яростью цель — вырвать у этого несправедливого мира своё законное место под солнцем. И если для этого придётся на несколько часов надеть маску доброй, невинной феи, она натянет её так безупречно, что ни один маг, ни одна фея не заподозрят, что под ней скрывается лицо ведьмы, готовой на всё ради своего будущего. Готовой сжечь дотла свои корни, лишь бы вырасти в другом саду.

Подготовка была закончена. Все формулы, все даты, все выученные до автоматизма реверансы и улыбки аккуратно разложились в голове по полочкам, готовые к употреблению. Последние, вымученные бессонными ночами и пустым кошельком накопления, ушли на единственное — приличную одежду.

Платье. Простое, из небесно-голубой ткани, без вышивки и драгоценных камней, но кричащее о своей принадлежности к Верхнему городу одним кроем и качеством материала. Оно висело на ней чуждым, но безупречным покровом.

И туфли. Новые, на небольшом, но предательском каблуке. Они безбожно натирали пятки, а ноги, привыкшие к грубым ботинкам и твёрдой земле Нижнего Города, подворачивались с каждым шагом. Каждый шаг отзывался болью, напоминая, что это — не её обувь. Это обувь для ровных, сияющих мостовых, а не для разбитых, залитых магическими отходами троп её дома.

Она стояла перед зеркалом в своей каморке, глядя на незнакомку.

Зеркало было мутным, с паутинкой трещин — оно не привыкло отражать совершенство.

Прямая спина, подобранные волосы, тщательно выведенная на лице маска спокойной уверенности. Прямо под стать своей магии, она превратилась в идеальную иллюзию.

Ту самую милую, добрую девушку, которой «не повезло» родиться в бедном районе, но которая всей душой стремится к свету, знаниям и служению магическому сообществу. В её глазах не должно было быть ни капли той едкой ярости, что клокотала внутри. Ни тени уличной настороженности. Только чистое, открытое рвение.

Она повертелась перед зеркалом. Движения были скованными, неестественными. Платье жалось в неожиданных местах, туфли грозили сломать ногу. Но внешний эффект был достигнут. Она выглядела… достойно. Так, как от неё ожидали.

Сердце бешено колотилось, смешивая страх провала с холодной решимостью. Она потратила на это слишком много сил, слишком много себя. Она прошла через зубрёжку, через унизительные тренировки этикета, через часы, проведённые в наблюдении за чужими жизнями.

Она закрыла глаза. Под веками плясали тусклые огни Нижнего Города — огни её прошлого.

Одним глубоким вдохом она их погасила.

Заставила мышцы лица расслабиться в нужной, мягкой улыбке.

Боль в ногах стала просто частью образа — напоминанием о том, через что ей пришлось пройти.

— Я не Оливия из Тумов Скорби, — прошептала она отражению. — Я — кандидатка в Алфею. Милая. Добрая. Перспективная.

Иллюзия была готова к показу.

Оставалось лишь выйти на сцену и сыграть свою роль так безупречно, чтобы никто из зрителей — ни один член приёмной комиссии — даже не заподозрил, что смотрит на величайшее творение магии иллюзий, которое она когда-либо создавала.

На саму себя.

Коридор Алфеи ослеплял. Свет струился не из окон — его источали сами стены из бледного, почти живого мрамора, в чьей глубине мерцали золотые прожилки. Воздух был густым и сложным, как дорогой парфюм: нота старых фолиантов, примесь озоноватой магии и тонкий, но неоспоримый аромат власти.

На отполированных до зеркального блеска скамьях застыли её конкурентки. Настоящий парад идеальных кукол. Одни казались сошедшими с рекламных проспектов — с шелковистыми волосами, кукольными личиками и лёгкими, словно сотканными из воздуха, платьями. Их улыбки были безупречны, позы — непринужденны. Они не старались принадлежать этому миру — они были его плотью.

Но были и другие. Девочки с слишком прямыми спинами, с нервным блеском в глазах, с улыбками, натянутыми, как струны. Их тщательно собранные образы трещали по швам, выдавая чудовищное напряжение. От некоторых буквально веяло голодным честолюбием — едким и безжалостным.

Оливия сцепила пальцы на коленях, чтобы скрыть дрожь. Пространство между лопатками ныло от напряжения. Я должна быть лучше их, — прожгло сознание, острое и ясное, как лезвие. Пять мест. И одно из них — моё.

Когда наконец назвали её имя, она поднялась, заставляя мышцы запомнить каждое движение — плавное, веское, будто её ноги не помнили ухабистых переулков, а каблуки не впивались в воспалённую кожу.

Кабинет оказался просторным и пугающе аскетичным. Ничего лишнего — лишь массивный стол из тёмного, почти чёрного дерева, за которым сидела она. Мадам Гризельда.

Заведующая Алфеей. Женщина, чья осанка говорила о дисциплине, возведённой в абсолют. Казалось, её позвоночник был отлит из стали, а не соткан из плоти. Её каштановое каре, было уложено идеально, словно по линейке, без единой непокорной пряди. Каждое её движение — поворот головы, сложение рук — было лишено суеты, выверено до миллиметра. В ней чувствовалась не просто администратор, а полководец.

Но главным оружием был её голос. Ровный, чистый, абсолютно лишённый эмоциональных вибраций. Он не звучал — он приказывал реальности.

— Мисс Майер, — произнесла она. И Оливия почувствовала, как её имя превращается в препарат на предметном стекле, готовый для вскрытия.

Здесь не было места сказкам. Оливия понимала это с первой же секунды. Алфея была не школой волшебства. Она была кузницей кадров и, как сурово напоминала атмосфера этого кабинета, элитным военным училищем. Отсюда выходили не только принцессы и дипломаты, но и тактики, стратеги, командующие магическими легионами — те, кто водил армии в бой и вершил судьбы миров, силой или политикой. И Гризельда была главным кузнецом, выбивающим из будущих лидеров все слабости.

Вопросы посыпались, точные и неумолимые, как удары молота о наковальню. Не только о теории магии, но о геополитике, о моральных дилеммах власти, о цене победы. Вопрос, прозвучавший в середине беседы, был выверен, как шпага: «Что бы вы сделали, окажись на месте правителя планеты, чьё население гибнет от голода из-за санкций Совета Магикс?»

Оливия отвечала. Её голос звучал ровно, улыбка не дрогнула. Внутри же всё заходилось хрипом. Она играла роль. Была милой, доброй, слегка наивной девочкой, верящей в силу дружбы и благородство власти.

Но когда Гризельда, сузив глаза, задала следующий, ещё более острый вопрос — о допустимости жертв среди мирного населения ради стратегического преимущества в войне с пиратами Измерения — Оливия на мгновение сломалась.

Маска треснула.

— Иногда, — её голос, сорвавшись с цепи, стал низким и твёрдым, обнажив стальной сердечник её воли, — стабильность стоит нескольких сломанных судеб. Главное, чтобы эти жертвы не были напрасны. И чтобы те, кто их принёс, не прятались за красивыми словами.

Она тут же попыталась натянуть обратно улыбку, но было поздно. Гризельда уже смотрела на неё иначе — с холодным, безжалостным интересом, с каким сокол высматривает добычу.

Женщина медленно отложила её папку и сложила пальцы домиком.

— Вы прекрасно справились с теоретической частью, — её голос был спокоен, как гладь озера перед бурей. — Но давайте отложим учебники в сторону. Скажите прямо: вы из Нижнего Города, из Тумов Скорби, не так ли? И теперь ответьте мне без репетиций — зачем вам учёба в Алфее?

Воздух в кабинете застыл, стал густым и тяжёлым.

Это был тот самый вопрос, для которого у Оливии был заготовлен изящный, благообразный ответ о служении магии и жажде знаний. Она открыла рот, чтобы произнести его… и ощутила пустоту. Под весом этого пронзительного взгляда её хрупкая, собранная по крупицам иллюзия рассыпалась в прах. Она увидела себя — жалкую куклу в чужом платье, пытающуюся разыгрывать чужую жизнь.

И тогда из самой глубины её существа, из того тёмного места, где жили голод, ярость и воля, прорвалась правда. Голос, лишённый всякой притворной мягкости, зазвучал низко и ясно, как удар колокола.

— Чтобы никогда туда не возвращаться, — выдохнула она, и в её чёрных глазах вспыхнул тот самый огонь, что она так тщательно прятала. — Чтобы мои родители больше не стояли у чанов с ядовитым зельем. Чтобы доказать, что место под этим небом можно заслужить не только правом рождения, но и правом силы. Воли. И ума. Вы спросили «зачем»? Чтобы перестать быть тем, кем я была. И стать тем, кем я должна быть.

Она замолчала, в ужасе осознав, что только что уничтожила все свои шансы. Иллюзия рассеялась, обнажив голую, неприкрытую реальность — озлобленную, голодную, но несгибаемую девчонку из трущоб.

Холодные, пронзительные глаза Гризельды впились в неё. Прошла вечность. И в их глубине мелькнуло нечто — не гнев, не разочарование. Нечто похожее на уважение. Жестокое, хищное, но безоговорочное.

Собеседование закончилось так же чётко и безэмоционально, как и началось. Короткие формальности. Кивок. Оливия вышла в сияющий коридор, и её ноги едва держали её.

Она не знала, какое решение примет Гризельда. Но теперь она понимала: здесь, в этой кузнице, где ковали будущих правителей и военачальников, ценят не безупречный лоск и неискренние улыбки.

Здесь ценят сталь.

И сегодня она, Оливия Майер, доказала, что сделана не из хрупкого хрусталя, а из самого прочного сплава, который только можно выковать на дне мира.

Последующие двое суток стали для Оливии самым изощрённым заклинанием пытки, какое только можно было вообразить. Время, обычно бежавшее в Нижнем Городе судорожными рывками от смены до смены, вдруг замедлилось, превратившись в тягучую, сладковато-горькую патоку. Каждая минута растягивалась, казалось, на час, наполненный леденящим душу ожиданием.

Она не находила себе места. Её ноги, помнящие дорогу лучше сознания, сами несли её по знакомым, грязным переулкам. Она намотала вокруг своего района, наверное, сотню кругов, не видя залитых магическими отходами канав, не слыша привычного грохота «Мана-Фордж». Её сознание оставалось там, в аскетичном кабинете, за столом мадам Гризельды, и бесконечно переигрывало каждый миг, каждый её ответ, каждый взгляд. «Зачем? Чтобы никогда туда не возвращаться». Голос в голове звучал чужим, полным той самой стальной решимости, что так поразила Гризельду, но теперь, в унылой реальности Тумов, эта решимость казалась ей безрассудной дерзостью. «Дура! Надо было промолчать, надо было улыбаться!»

Соседи, видя её бледное, потерянное лицо, бросали обобщённые фразы, которые впивались в кожу, как иголки.

— Ничего, Оливка, вытянешь свой счастливый билет, — хрипел старый гном-водопроводчик, похлопывая её по плечу костлявой рукой.

— Слышала, метишь в самые небеса? — язвила жена надзирателя с их этажа, с наслаждением наблюдая за её мукой. — Не летай слишком высоко, а то упадёшь больно. Кто на дне родился, тот там и сгинет. Здесь твоё место.

Эти слова, полные как наивной надежды, так и злобной зависти, лишь сильнее раскачивали её внутренние качели между отчаянной верой и леденящим страхом. «А что, если они правы? Что, если мое место действительно здесь, среди этой копоти и гнили?»

Самым невыносимым было поведение матери. Элеонора, ради которой Оливия и затеяла эту битву, взяла на заводе два отгула. Но она не суетилась, не задавала вопросов, не пыталась утешить. Она просто была рядом. Сидела в тишине их бедной кухни, пила чай и... говорила. Говорила так, как не говорила годами, низким, ровным голосом, в котором угадывались осколки той девушки, которой она была когда-то.

Она рассказывала о своей молодости. О том, как сама готовилась к экзаменам, с каким блеском в глазах смотрела на шпиль Алфеи, казавшийся тогда вратами в иной мир. Она говорила о том, чего не стоит делать — не доверять слишком красивым словам, не раскрывать всех карт сразу, помнить, что даже в сияющем мире фей есть свои тени, куда более чёрные, чем в Тумах. Она рассказывала о ведьмах — не как о злодейках, а как о женщинах, выбравших грубую силу, потому что изящная дорога была для них навечно закрыта. И она говорила о мире за пределами Нижнего Города — о жестоком, сложном, политизированном мире, куда мечтает попасть её дочь. «Там бьются не магическими шарами, дочка, а интригами, влиянием и кошельками. И это куда больнее».

Это был не просто монолог. Это была передача эстафеты. Переливание опыта, горького и бесценного, из одного поколения в другое. И Оливия, тонувшая в омуте собственного волнения, цеплялась за этот голос, как утопающий за соломинку, чувствуя, как сквозь страх прорастает нечто новое — понимание. «Она не злится. Она... готовит меня».

И вот, на исходе второго дня, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая вечный смог в кроваво-багровые тона, оно случилось.

В воздухе перед их дверью с лёгким, бархатистым хлопком материализовался конверт. Он был сделан из плотного, дорогого пергамента цвета слоновой кости. На нём не было ни марки, ни адреса — лишь изящная печать Алфеи, отлитая из тёмно-синего воска с вкраплениями блестящей магической пыли. Он медленно, словно нехотя, плавно опустился на порог, чуть не задев ржавую щеколду.

В доме повисла гробовая тишина. Даже вечный, низкочастотный гул Завода, ставший саундтреком их жизни, словно затих, прислушиваясь.

Оливия застыла, не в силах пошевелиться. Вся её воля, всё её мужество, что вело её все эти месяцы сквозь зубрёжку и отчаяние, вдруг испарилось, оставив лишь голый, детский страх. «Это конец. Сейчас я прочту вежливый отказ. И всё вернется на круги своя. Завод. Туманы. Безнадёга».

Элеонора медленно, как в замедленной съёмке, поднялась с места. Её лицо было каменной маской. Она подошла к двери, наклонилась и подняла конверт. В её руке он казался невероятно тяжёлым, будто вылитым из свинца.

Она повернулась к дочери. Две пары чёрных глаз встретились — одна, выжженная жизнью и знающая цену падений, и другая, полная немого огня и животного ужаса.

— Твоя судьба, дочка, — тихо, почти беззвучно произнесла Элеонора и протянула ей письмо.

Оливия взяла его. Пергамент был холодным и гладким на ощупь, как отполированная кость. Её пальцы предательски дрожали, и она сжала конверт так, что тот затрещал по сгибам. В этом тонком, изящном конверте было заключено всё — и спасение, и гибель всех её надежд. Вся её война свелась к этому единственному листку.

Один глубокий, прерывистый вдох, пахнущий пылью и отчаянием их дома. И она, с силой, которой боялась, сломала печать. Воск крошился под её пальцами, осыпаясь синими блёстками на грязный пол.

Время до начала учебного года пролетело со скоростью искажающего реальность прыжка через гиперпространство. Один миг — её дрожащие пальцы разворачивали заветный пергамент, следующий — её жизнь превратилась в вихрь безумных приготовлений.

Но это были не просто сборы. Это был ритуал. Торжественный и горький обряд создания новой Оливии. Той, что уходит навсегда. Родители, не сговариваясь, вытряхнули на стол все свои скудные, пропитанные потом и усталостью сбережения. Эти монеты были тяжелее свинца — в них была заключена плоть и кровь, годы их заточения в клетке из безнадёги.

Сборы проходили в нервной, наэлектризованной атмосфере. Вспыхивали ссоры, чаще всего из-за мелочей. Элеонора, сжимая в руках нечто бледно-розовое и воздушное, пыталась навязать дочери образ хрупкой феи из своих юношеских грёз.

— Тебе нужно выглядеть как они! — в её голосе звучала отчаянная мольба. — Как они все!

— Мне нужно выжить среди них, — твёрдо парировала Оливия. — А для этого мне нужно остаться собой.

После бурь и взаимных упрёков рождался разумный компромисс. Практичный. Лишённый блеска, но полный собственного достоинства. Вместо рюшей — удобные юбки и прочные брюки, способные пережить не одну битву. Вместо бантов — добротная ткань, которая не расползётся по швам после первой же недели.

Было куплено и одно-единственное вечернее платье. Глубокого фиолетового цвета, словно ночное небо над Тумами, усыпанное стразами, выложенными в узор неизвестного созвездия. Это был не просто наряд. Это была униформа для будущих балов и приёмов, костюм для очередного спектакля.

Каблуки, как неизбежная дань этикету Алфеи, заняли своё почётное место на дне чемодана. Но по соседству пристроились заношенные, верные кеды и крепкие ботинки — её молчаливый манифест и запасной путь к отступлению, всегда ведущий домой.

Пустые тетради, жаждущие знаний. Простые, но честно купленные амулеты для концентрации. Несколько потрёпанных фотографий, где родители, щурясь от солнца, пытались улыбнуться на фоне вечно почерневшей стены. И новый, пахнущий кожей чемодан — самый дорогой и нелепый предмет в их убогом жилище, символ разрыва и нового пути.

И вот она стояла, готовая. Оливия — гордость семьи. Тихая, невысказанная гордость всего Нижнего Города.

Весть о её поступлении разнеслась с быстротой магического пожара. Реакция была бурей: завистливые взгляды соседей тонули в искреннем, пусть и грубоватом, восхищении тех, кто сам когда-то мечтал.

И потянулась вереница людей с подарками. Не от благодетелей, а от тех, кто оставался на дне. Это были дары, от которых сжималось сердко. Старый гном-сапожник, чинивший её первые ботинки, принёс пару изящных туфель: «Чтоб по ихним паркетам ходила да нас, старых, не забывала». Начальник смены, чьё лицо обычно выражало лишь суровость, вручил ей маленькое зачарованное зеркальце: «Увидишь в нём беду — отвернись. Иногда лучше не видеть, что грядёт». Соседка-травница подарила шёлковую ленту для волос, на которую иглой, дрожащей от возраста, вывела древние защитные руны.

Для обитателей Верхнего города это были бы милые безделушки. Здесь же, в Нижнем Городе, где каждая монета отливалась кровью и потом, это были сокровища. Последние сбережения, семейные реликвии, вложенные в неё, как в единственный лотерейный билет на лучшую жизнь. Каждый подарок был безмолвным криком: «Запомни нас! Вытащи отсюда, если получится!»

Оливия принимала их с улыбкой, в которой пряталась тяжесть. Её чемодан наполнялся не только вещами. Он наполнялся грузом чужих надежд. Она больше не была просто абитуриенткой. Она стала символом. Живым доказательством того, что дно — не приговор. И это осознание было страшнее любого экзамена.

Алфея встречала новое поколение воспитанниц во всём свои ослепительном величии. Её знаменитые стены из розового кварца и взмывающие в лазурное небо ажурные башни казались декорацией к самой прекрасной из когда-либо рассказанных сказок. Воздух над кампусом вибрировал от сгустков чистой магии и гудел приглушённым хором сотен голосов. То тут, то там пространство искривлялось с бархатным хлопком, рождая новых arrivals. Одни девочки появлялись в гордом одиночестве, сжимая в потных ладонях ручки скромных чемоданов. Других окружала пёстрая свита — важные родители в расшитых золотом мантиях, слуги, гнущиеся под тяжестью дорогих сундуков, и даже официальные делегации с гербами и штандартами родных планет. Все эти ручьи стекались в единый поток, устремлённый к главному порталу, где уже виднелись фигуры встречающей комиссии.

На фоне этого сияющего великолепия, словно пятно на идеальной картине, застыли трое. Оливия и её родители.

Их отпустили с завода. Официальным уведомлением за подписью начальника смены. Персональный выходной — неслыханная милость для обитателей Нижнего Города, дарованная лишь для одной цели: проводить дочь. В её новую жизнь.

Мать, Элеонора, облачилась в своё лучшее, единственное праздничное платье — простое, но элегантное, тёмно-зелёного цвета, пахнущее нафталином и давними, потускневшими надеждами. Отец, Артур, достал из глубин заветного шкафа свою старую мантию выпускника Базового Магического. Ткань была безнадёжно помята, на локтях проступали потёртости, но он надел её с таким видом, словно это были ритуальные одеяния члена Высшего совета. Его спина, годами согнутая над рабочим станком, на секунду выпрямилась, а в потухших глазах вспыхнул и погас один-единственный огонёк — огонёк сжимающей сердце гордости.

Они стояли, как маленький, но несгибаемый островок достоинства посреди бурлящего, безразличного потока элиты. Элеонора с заботливой суетой поправляла воротник платья дочери, смахивая несуществующие пылинки. Артур молча, с неестественной силой сжимал ручку её нового, такого чужеродного здесь чемодана.

— Ты всё помнишь? — тихо, почти шёпотом спросила Элеонора, и её голос предательски дрожал, выдавая всю глубину переживаний.

—Всё, — кивнула Оливия, с трудом глотая подступивший к горлу ком.

Они смотрели на сияющие аркой врата Алфеи. Для других это были врата в престижное учебное заведение. Для них троих — это был портал. Портал в иную реальность, в мир, куда им самим вход был заказан навсегда.

— Пора, — произнёс Артур, и его голос, обычно глухой и усталый, прозвучал с непривычной, стальной твёрдостью.

И они обняли её. В последний раз. Крепко, отчаянно, вкладывая в это объятие всё — все свои поломанные судьбы, все несбывшиеся мечты и ту последнюю, хрупкую надежду, что теплилась в самых потаённых уголках их душ.

И Оливия, сделав над собой нечеловеческое усилие, отцепилась от их родных, таких знакомых рук. Сделала шаг вперёд. Второй. Не оборачиваясь, чувствуя, как на её спине горят два взгляда — два пронзительных луча из смеси слёз, немой гордости и безграничной, уходящей в вечность веры.

Она шла по дороге к замку, и с каждым шагом тени Нижнего Города отступали, растворяясь в ослепительном свете нового дня. Впереди её ждала учёба, суровые испытания, новые друзья и неизбежные враги. Но в этот единственный, остановившийся миг она была не будущей волшебницей, не бойцом, прорвавшимся с самого дна. Она была просто девочкой, которую любящие родители проводили в школу. И этот миг был прекраснее и реальнее любой, даже самой искусной, иллюзии, что она когда-либо дерзнёт создать.

На пороге Алфеи царил хаос, достойный муравейника, потревоженного палкой. Плотная толпа будущих фей гудела, как разъярённый рой, заполняя двор оглушительным визгом, смехом и обрывками разговоров на десятках языков. Воздух дрожал от сгустков чистой магии, смешанной с духами, пылью и запахом дорогих тканей.

В эпицентре этого буйства, непоколебимая, как скала, стояла мадам Гризельда. Её прямая спина и холодный взгляд рассекали суету точнее любого клинка. В руках она держала плотный свиток и, подобно полководцу перед решающей битвой, командовала пёстрым потоком новоприбывших. К ней одна за другой подходили взволнованные девушки, и её голос, отточенный и безразличный, обрубал любое лишнее слово:

— Ваше имя?

— Элеанор Далонская. Я... я подавала заявку несколько раз... — начала было девушка с каштановыми локонами, но Гризельда даже не взглянула на нее, уткнувшись в бумаги.

— Сейчас посмотрим, значитесь ли вы в списках. — Пауза, заполненная лишь шелестом пергамента. — Всё в порядке. Проходите.

И в руку Элеанор вложили небольшой сверкающий листок — пропуск в новую жизнь.

Оливия, затаив дыхание, наблюдала за этим конвейером. Её пальцы судорожно сжимали ручку чемодана, оставляя на коже влажные следы. Она впитывала каждую деталь, каждый жест, превращая их в оружие для будущих битв. Её очередь медленно, но верно продвигалась вперёд, пока вдруг перед ней не вклинились две фигуры — нагло, без тени сомнения, оттеснив её локтем. Горячая волна возмущения, знакомая по уличным дракам в Тумах, подкатила к горлу. Она уже собралась было вступиться за своё место, но вовремя вцепилась в свою гордость, словно в якорь. «Стой ровно и помалкивай, Оливия. Ты не знаешь, кто перед тобой. Не наживай врагов в первый же день».

И её сдержанность была оправдана. Сквозь общий гул до неё донеслись имена: принцесса Калисто и принцесса Стелла. Та самая Стелла, чей отец правил Солярией. Две особы королевской крови, для которых правила были лишь досадной формальностью. Гризельда бросила на них короткий, испепеляющий взгляд, но вручила пропуски без комментариев. Иерархия есть иерархия.

И вот, когда принцессы, получив свои листки, удалились с видом полнейшего превосходства, настал её черёд. Шаг вперёд. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Взгляд Гризельды, тяжёлый и всевидящий, упал на неё, и на долю секунды Оливии показалось, что в этих холодных глазах мелькнула тень чего-то узнающего. Не тепла — просто констатация факта. Присутствия известной переменной.

И губы хранительницы порядка разомкнулись. Вопрос прозвучал не так, как для других.

— Ваше имя. — Голос Гризельды рассек воздух чётко и холодно, как удар стали о лёд. Это был не вопрос, а приказ, не терпящий возражений.

Сердце Оливии бешено заколотилось, на мгновение замирая в груди. Вот он. Тот самый миг, ради которого она продиралась сквозь зубрёжку и ложь.

— Оливия Майер! — выдохнула она, и голос, к её собственному ужасу, прозвучал чуть сдавленно и громче, чем нужно. Сейчас. Прямо сейчас всё решится.

Взгляд Гризельды, тяжелый и всевидящий, скользнул по списку. Пауза, густая и тягучая, растянулась на вечность, наполненная лишь гудением толпы и стуком крови в висках Оливии.

— Так. Майер Оливия. Магикс, — наконец отчеканила Гризельда, не глядя на нее, и протянула тонкий, переливающийся радужными бликами листок. — Проходите.

Оливия на секунду застыла, парализованная обрушившимся облегчением, которое было таким острым, что походило на боль. Затем её пальцы, почти побелевшие от того, как долго она сжимала ручку чемодана, схватили вручённый пропуск. Он оказался на удивление тёплым на ощупь и странно тяжёлым, будто был отлит не из магического пергамента, а из свинца, вобравшего в вес всю её прежнюю жизнь.

Сделав несколько неуверенных шагов вглубь сияющего двора, она заметила новую очередь, выстроившуюся у массивных дубовых дверей, в которые были вплетены живые серебряные лозы. Здесь царила уже иная, более сдержанная суета. Группы фей разного возраста — от изящных, с безупречными причёсками старшекурсниц до таких же, как она, растерянных первокурсниц — переговаривались, разбирали массивные сундуки или просто стояли, заворожённо глядя на окружающее их великолепие.

Подойдя ближе, Оливия увидела женщину в строгих мантиях преподавателя, державшую в руках прозрачный планшет с мерцающими рунами. Её лицо было спокойным и безразличным.

Оливия снова представилась, и на этот раз в ответ услышала заветные слова, звучавшие как музыка:

—Комната 201. Вот ваш ключ, —женщина протянула ей небольшой холодный кристалл, слабо пульсирующий голубым светом, и кивнула в сторону шумной группы девушек неподалёку. — Найдите своих соседок. Ваши вещи уже доставлены. Идите, располагайтесь.

Кристалл-ключ обжёг ладонь ледяным теплом. Комната 201. Соседки. Новое начало. Сжав ключ так, что его грани впились в кожу, Оливия сделала глубокий вдох и направилась к указанной группе, чувствуя, как смесь страха и предвкушения снова заставляет её сердце биться в бешеном ритме.

Собрав всю волю в кулак, Оливия неловко подошла к группе из четырёх девушек, мысленно лихорадочно прокручивая заученные правила этикета. Она уже собралась сделать небольшой, почтительный реверанс и представиться, как...

— И долгл ещё нам ждать? — резкий, пронзительный голос, словно удар хлыста, разрезал воздух и заставил её вздрогнуть.

Перед ней стояла девушка с идеально прямыми русыми волосами, собранными в тугой пучок. Холодные зелёные глаза, суженные в щёлочки, смерили Оливию с ног до головы, задерживаясь на её скромном платье и потрёпанном чемодане. Внутри всё сжалось в ледяной комок. С ней будет очень не просто.

— Ты, значит, и есть наша новая соседка? Чего так долго ковыляла? — её писклявый, капризный голос сыпал ядовитыми фразами так быстро, что Оливия едва успевала их улавливать. — Мы уже вселились, только тебя и ждали, чтобы наконец подняться! Неужели нельзя было поторопиться? Ты вообще понимаешь, кого заставляешь ждать тут на солнцепёке?

Оливия стояла, чувствуя, как горячая волна стыда и гнева заливает щёки. Пальцы непроизвольно сжали ручку чемодана так, что костяшки побелели. Все заученные фразы разом вылетели из головы.

Амарил, с явным удовольствием от собственной значимости, резко выбросила руку в изящном, но высокомерном жесте.

— Я — Амарил Элькейская, наследница графа Элькейского! — Она с размаху ткнула пальцем в сторону светловолосой девушки в изысканном голубом платье, чьё лицо оставалось невозмутимым. — А это! Её высочество, принцесса Галатея Мелодия!

Принцесса лишь слегка вздернула бровь, но сохранила ледяное спокойствие.

И тут терпение одной из девушек лопнуло.

— Хватит! — раздался уверенный голос. Это была девушка с огненно-рыжими волосами, собранными в высокий хвост. Её глаза сверкали возмущением. — Ты сама видела, сколько сегодня первокурсниц! Зачем разводить такой шум? — Она повернулась к Оливии, и её взгляд смягчился. — Меня зовут Нова.

В наступившей паузе тихий голосок прозвучал из центра группы.

— Энит.

Хрупкая девушка казалась съёжившейся и совершенно потерянной.

Амарил, судя по всему, физически не могла выносить тишину.

— Ну что, так и будем тут стоять? — её голос снова зазвенел капризно-приказным тоном. — Пойдём уже!

Нова закатила глаза и бросила на Оливию взгляд, в котором читалось что-то среднее между извинением и усталым согласием.

— Прекрасный старт, не правда ли? — тихо пробормотала она.

Принцесса Галатея плавно последовала за Амарил с видом королевы, шествующей по своему саду. Робкая Энит поспешила за всеми, словно испуганный птенец.

Оливия на мгновение застыла, сжимая ручку своего чемодана. Глубокий вдох. «Так, Оливия. Дыши. Это всего лишь первая из многих битв». И, подняв подбородок, она шагнула вперёд, навстречу своему новому, такому неоднозначному будущему. Комната 201 ждала.

Дверь отворилась, и Оливия застыла на пороге, сражённая увиденным. Это была не комната. Это была насмешка над всей её предыдущей жизнью.

Простор.

Проклятая пустота, в которой можно было бы разместить весь их квартал с уличными банями и таверной «Проклятый тигель». Её взгляд, привыкший вычислять каждую пядь полезной площади, с непривычным ужасом скользил по бессмысленным метрам гостиной. Наверное, чтобы их барские дочки могли разучивать поклоны, не задевая друг друга локтями.

Воздух был непозволительно чистым. В нём не пахло перегоревшей маной, потом и отчаянием. Только запах дорогого дерева, воска и... ничего. Пустоты. Должно быть, специально очищают от плебейских примесей, — ехидно отметила она про себя.

Оливия сжала ручку своего нового, дорогого чемодана — того самого, купленного родителями ценой их сбережений. Качественная кожа была приятно прохладной под пальцами. Хотя бы в этом я не ударила в грязь лицом, — с горечью промелькнуло в голове.— Не высовывайся, Оливия. Не дай им увидеть, твое удивление . Притворись, что рождалась в таких хоромах. Когда она увидела план расселения, её внутренний цинизм лишь укрепился. Принцесса — отдельно. Конечно. Наверное, боится, что простое смертное дыхание осквернит её драгоценную ауру. Спальня с Новой... что ж, хоть не с той ядовитой куклой Амарил. — Что ж, — голос Амарил прозвучал как нельзя кстати. — Похоже ничего с годами не меняется и члены королевских семей получают отдельную комнату. А мне придаться жить с кем-то! Как не справедливо!

«Боже, какая оригинальная мысль, ваше сиятельство, — так и хотелось сказать сказать во весь голос. — Вам бы учебники по политологии писать». Внешне Оливия лишь молча кивнула, изображая смиренное согласие.

Их с Новой комната снова ударила по нервам своим бессмысленным размахом. Два стола. Две кровати. И эти чёртовы окна в чистое небо.

— Ну, заходи уже, — раздался позади нетерпеливый голос Новы. — Или ты будешь всё утро любоваться дверным проёмом?

Оливия отшатнулась, пропуская рыжеволосую девушку вперёд. Та прошла, бросив оценивающий взгляд на её чемодан, потом на её новое тёмно-синее платье из практичной, но качественной ткани.

— Неплохо, — сквозь зубы бросила Нова, скидывая свою кожаную куртку на одну из кроватей. — Без бантов и рюшей. Уже лучше, чем у той куклы Амарил. Твоё платье говорит «я серьёзно отношусь к учёбе», а не «я здесь, чтобы найти богатого мужа». Умный ход.

«Ход?» — Оливия едва не фыркнула. «Это не ход, это вопрос выживания. Но пусть думает, что я стратег».

— Просто не вижу смысла в неудобной одежде, — пожала она плечами, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо.

— Так. Из Магикса, да? — продолжила говорить Нова, прислонившись к спинке кровати. — Из какого района?

Оливия почувствовала, как спина непроизвольно напряглась. Вот оно. Началось.

— Да, — коротко ответила она, не поднимая глаз. — Из центра.

Ложь далась ей удивительно легко. «Центр» был растяжимым понятием.

Нова хмыкнула, но не стала допытываться.

— Кстати, я с Солярии. На случай, если тебе интересно. И да, я знаю Стеллу. Но мне плевать, кто твои родители — короли или уличные торговцы. Главное, чтобы человек был стоящим.

Это признание заставило Оливию поднять взгляд. Нова не выглядела «чужаком». Она выглядела так, будто родилась с правом ломать правила, но не пользовалась этим для унижения.

— Просто совет, — продолжила Нова, указывая подбородком на дверь. — Та, как и ей подобные, будут постоянно проверять тебя на прочность. Не давай слабину. Даже если внутри всё дрожит.

— Я не собираюсь, — тихо, но твёрдо сказала Оливия. Впервые за сегодня её голос не дрогнул.

Уголок губ Новы дрогнул в подобии улыбки.

— Отлично. Тогда займёшь свою половину комнаты? Мне ещё учебники разбирать.

Из-за стены доносился разговор Амарил и Энит. «Ах, какая драма! Дворянка вынуждена делить комнату с простолюдинкой!»

Но когда её взгляд упал на запертую дверь принцессы, язвительность сменилась холодной решимостью. Она выпрямила спину, положила ладони на глянцевую, холодную столешницу.

Привет, новая жизнь. Готовься. Я не просто выживать пришла. Я пришла за своим.