Предел стабильности (гет)

Гермиона Грейнджер шла по вечернему Лондону. Она могла аппарировать, но сегодня ей нужен был воздух. Совершенно невозможная начальница главной исследовательской лаборатории магической Англии сегодня была ещё более невыносимой, чем обычно. Казалось, она нарочно старалась извести Гермиону, чтобы та наконец уволилась. Каждый день она придиралась к малейшим огрехам.

Грета Уилсон, по мнению Гермионы, вообще не должна была занимать этот пост. Он должен был достаться ей. Карта «Я — героиня той самой войны» давно перестала работать, а одного упорства, как оказалось, было недостаточно, чтобы построить карьеру. По крайней мере, здесь.

Гермиона Грейнджер больше не Уизли. Несмотря на то, что после развода прошёл почти год, это всё ещё выбивало её из колеи. Не то чтобы она сильно жалела: слишком много усилий ушло на спасение не самого удачного брака. Ресурс бороться был исчерпан.

Они часами разговаривали, пытались освежить отношения, поехали в романтическое путешествие по Румынии смотреть на сезон рождения новых драконов и даже ходили к маггловскому психологу, на которого, правда, потом пришлось наложить «Обливиэйт».

Маленькая семья Уизли отчаянно боролась за себя и за их пятилетнюю дочь Роуз. И ведь у обоих был пример идеальной семьи: Молли и Артур всегда относились друг к другу с любовью и уважением, а Ричард и Анна до сих пор выглядели как влюблённые подростки. Но у Гермионы и Рона не получилось. Слишком много недомолвок. Слишком много секретов. Теперь секреты она ненавидела.

Она уже не та, о которой писали в «Пророке» первые пять лет после знаменитой битвы за Хогвартс. Клеймо заучки с чем-то похожим на видавшие виды метлу на голове забылось и того раньше. Молодая женщина терпеть его не могла. «Как будто это должно меня определять! Мерлинова мать, я же ходячее клише из маггловской литературы», — с этими словами она пришла к главной стилистке магического мира, Джинни Поттер, чтобы остричь свои невероятно красивые волосы.

Гермиона повзрослела, перестала быть моралисткой (спросите об этой новой черте посетителей «Дырявого котла»). На это повлияло многое: материнство, которое она пыталась совместить с карьерой; развод с первой — и, как она клялась, последней — любовью; развалившийся привычный круг общения.

Гарри с Джинни много путешествовали, потому что он играл за «Фалмут Фэлконс».

Невилл уехал в Новую Зеландию выращивать редкие растения. Луна вела затворнический образ жизни и почти выпала из их компании. Джордж отказался от магии и перебрался в Лас-Вегас, но Гермиона была уверена, что все его «иллюзии» были не чем иным, как чарами, чтобы он не говорил.

Она дошла до своих просторных апартаментов — наследства, благородно оставленного бывшим мужем. «Я вообще-то родила тебе ребёнка, так что будь добр, сделай хоть что-то хорошее напоследок», — ядовито бросила Гермиона Рону перед последней встречей с адвокатами.

Она смертельно устала. Старалась сдерживать отчаяние, держась хоть за что-то стабильное в своей жизни. И это стабильное, как ни странно, держалось за неё.

Зажёгся свет, и каблуки эхом отозвались в пустом доме. Джинни участливо забрала Розу на выходные, чтобы поддержать подругу:

— Можешь напиться или, наконец, сходить на свидание. Мой братец времени не теряет — утри ему нос хоть раз.

Перспектива напиться Гермионе нравилась больше. Спустя пару минут всё было готово: белое сухое — есть, растянутая футболка любимого факультета — есть, маггловская музыка, которую так не любил бывший муж, — есть.

На втором бокале вечер стал не таким уж унылым.

— Находясь под его чарами, тебе его не забыть, — третий бокал подталкивал её петь всё громче. — У меня теперь новые правила, и я считаюсь с ними…

Послышался треск, и из камина выглянуло заросшее щетиной лицо.

— Какой ужас, Грейнджер. Что это за завывания мандрагоры?

Стабильность.

Сжав бокал покрепче, Гермиона сделала глубокий вдох:

— Чего тебе?

— И что на тебе надето? Магглорожденные не знают о существовании штанов и магазинов, где можно купить нормальную одежду?

— Я сказала, что сегодня не приду к вам, поэтому повторю, если ты плохо расслышал: чего тебе нужно, Малфой?

— Чтобы ты включила свой синдром спасательницы. Дом Нотта, через пять минут. И, ради Мерлина, надень хотя бы штаны. А лучше переоденься во что-то приличное — если у тебя такое есть.

Стабильность.

Появившись у Нотта, Гермиона отметила классическую картину: антигеройское трио собралось в гостиной. Она питала к нему неожиданно… приемлемое чувство (на самом деле — привязанность, но им об этом знать было необязательно). Интерьер походил на стереотипное представление о том, как живут слизеринцы: изумрудные цвета, мебель в классическом стиле и множество деталей, напоминающих, что здесь живёт волшебник.

Теодор облокотился на стол. Пэнси сидела в кресле, всем своим видом показывая, что ей скучно и она вообще не знает, что здесь делает. Ну, а Малфой выглядел… как Малфой — только с лёгкой щетиной и первыми морщинами, наличие которых он упорно отрицал.

Стабильность.

Нотт чуть не задохнулся от возмущения, увидев Гермиону:

— Ты зачем её позвал? Думаешь, у неё недостаточно проблем? Ой, да не смотри ты на меня так, Гермиона. Последний год именно я приводил тебя в чувство, пока другие, с позволения сказать, твои друзья, — на последнем слове он театрально скривился, — сочувственно кивали, отрицая твоё отчаяние и жалкие попытки делать вид, что всё нормально.

Спорить с этим было бессмысленно. Бывшей гриффиндорке был жизненно необходим человек, который не смотрел на неё с жалостью. Вопрос «ну как ты?» она слышала от каждого знакомого. Нотт никогда не спрашивал. Он раз за разом вытаскивал её из «Дырявого котла» — пара галлеонов хозяину заведения помогала предотвращать катастрофу вовремя.

Теодор не обращался с ней как с хрустальной статуэткой, которая дала трещину. Нет. Он заставлял её искать хобби, мучил полётами на метле и выгонял из дома, пока сам сидел с её дочерью, которую, естественно, кормил чем попало. Так он заслужил звание «самого любимого друга мамы». И всё это он совмещал с преподаванием трансфигурации в Хогвартсе (земля пухом Минерве Макгонагалл). Собственно, так они и познакомились заново — на встрече выпускников пару лет назад, где он, предварительно напившись, показывал всем письмо о назначении.

Тео не был целителем душ, но был одним из тех, кто поддерживал её стабильность.

— Привет, мышка, — улыбнулась Паркинсон.

— Привет, вонючка, — ухмыльнулась Гермиона.

— Я уже тысячу раз говорила, что это были мамины коллекционные духи!

— Тебе никто не поверил, спроси кого угодно, — Гермиона подавила возмущение подруги крепкими долгими объятиями, хотя они не виделись всего пару дней.

Вклад Пэнси в её жизнь был не меньше. Именно она молча слушала бесконечные разговоры Гермионы про бывшего мужа, про то, как Роза постоянно плачет, про самую отвратительную начальницу в мире. Слушала молча, а потом просто обнимала, когда Гермиона горько плакала у неё на коленях.

Шесть лет назад они случайно столкнулись в книжном: героиня войны покупала книги о беременности. В тот день она не смогла сдержать тошноту первого триместра прямо на глазах покупателей. Пэнси невозмутимо прошептала очищающее заклинание и увела её в ближайшее кафе, где заказала очень странный напиток. Пить его было невозможно, но он, к удивлению, быстро снял тошноту.

В благодарность Гермиона отправила Пэнси новое зелье для ухода за лицом. В ответ получила семейный рецепт травяного чая, снимающего отёки во время беременности. Аристократки в волшебном мире должны выглядеть идеально — хоть на первом месяце, хоть на последнем. Это казалось до ужаса устаревшим, о чём она и написала в ответном письме.

Месяц подарков по почте закончился ужином у Паркинсонов. Потом был ужин у Грейнджеров. Потом ночные посиделки вдвоём с Джинни превратились в втроём с Пэнси. Неизвестно, кто из них больше сопротивлялся зарождающейся дружбе, но спустя год, когда нервная Паркинсон сидела в Мунго в ожидании рождения первенца своей лучшей подруги, отрицать очевидное было невозможно. Кирпичик стабильности в её новой жизни.

Малфой недовольно прочистил горло:

— Теперь, когда в этой гостиной собрались здравомыслящие и не очень люди, нам надо кое-что обсудить.

За последние десять лет Малфой многого добился. Но удачные инвестиции остатков семейного состояния и ресторан «Белый знак» (да, все понимают отсылку, Грейнджер!) не принесли ему ожидаемого удовлетворения.

Он пытался найти себя в отношениях. Но его неспособность говорить о своих эмоциях превращала любой роман в игру «Попади Малфою в голову». Иногда буквально. Зато теперь он всё контролировал: свой бизнес, свои эмоции и свою жизнь. Наконец-то сам, а не кто-то другой.

В остальном он мало изменился со школы. Его язвительность и сарказм со временем превратились в любимые черты друзей. Как бы Драко ни отрицал, ему нравилось играть в словесные дуэли, где на него почти не обижались, и в которых он всегда выигрывал. Душой компании Малфоя назвать было сложно, но он умел разряжать обстановку очередной удачной шуткой — внимание и признание ему, безусловно, льстили.

Дружеские отношения с Грейнджер поначалу были вынужденными — подруга Тео и Пэнси должна была стать и его тоже, хотел он того или нет. Хотя в ней его раздражало то, что раздражало и во всех остальных людях, — наличие того, ради чего стоит жить.

Не то чтобы он злорадствовал, когда часть её жизни начала рушиться, но про себя отметил, что это принесло ему странное облегчение. Он закатывал глаза на очередные попытки друзей реанимировать самооценку Грейнджер, но промолчал о том, что внёс в эту миссию маленький вклад: благодаря связям (спасибо, Люциус), её бывший муж внезапно получил отказ в повышении. Он ему никогда не нравился.

Пререкания с Малфоем и соревнования, кто кого перепьёт, тоже были своего рода островком стабильности.

Гермиона села в кресло напротив Пэнси.

Ожидания большинства сводились к тому, что семьи, хоть как-то связанные с Волдемортом, уедут из страны или спрячутся в поместьях. Но если бы кто-то поставил против этих троих, то проиграл бы целое состояние. В их упрямстве и смелости перед лицом всеобщего недоверия и презрения было больше от Гриффиндора, чем от Слизерина.

Появление этих троих в её жизни было самым неожиданным событием за долгое время. Они стали её близкими людьми. Даже Малфой — хоть он и покушался на святое: её стремление всё контролировать.

Она помогала Тео составлять учебные планы, посылая совами миллион правок. Помогала Пэнси пережить новость о том, что та не может иметь наследников, и найти новую жизненную цель. Как помогала Малфою? Это было проще всего — она почти никогда с ним не соглашалась. В его окружении, кроме Пэнси и Тео, было достаточно людей, которые беспрекословно поддерживали любые его идеи. А Гермиона подвергала их сомнению и бросала вызов. И в споре к нему приходили хорошие решения — что в бизнесе, что в личной жизни. О последнем, правда, она не любила говорить, ведь выяснилось, что в отношениях она ничего не понимает. И ей никогда не нравился его выбор.

Но главное — у этих волшебников не было секретов друг от друга. Стабильность приобретала очертания крепкого фундамента.

— Ты вообще слушаешь? — Малфой возмущённо раздувал ноздри, щёлкая пальцами у неё перед лицом.

— Нет, потому что, во-первых, я уже выпила пару бокалов вина и мыслю, ты не поверишь, недостаточно трезво. Как и вы, кстати, тоже, — она многозначительно кивнула на три пустые бутылки у дивана. — А во-вторых, ты так кричишь, что сложно понять, в чём основная причина твоих возмущений.

Драко недовольно поджал губы и обратился к другу:

— Давай, расскажи нам свою потрясающую новость ещё раз. Пусть хоть наша драгоценная спасительница вправит тебе мозги. Хотя, по-моему, вправлять уже нечего.

Теодор спокойно сделал глоток очевидно очень дорогого, насыщенного огневиски.

— Гермиона, я правда не знаю, зачем тебя позвал Драко. Он не в состоянии себя контролировать — уговорил целую бутылку из моей коллекции.

— Давай я услышу эту новость, скажу, что Малфой как обычно… Просто как обычно. А потом красиво уйду в камин.

Пэнси усмехнулась, поднимая бокал за неё:

— Я пыталась объяснить им обоим, что твоё вмешательство не требуется, потому что у тебя сегодня были планы.

— Я видел её планы, Пэнси, это было жалкое зрелище.

Гермиона молча взяла бутылку со стола и сделала два больших глотка.

— Мерлин, есть же специальные бокалы! Что ты делаешь? — возмутился Тео.

— Пытаюсь занять себя чем-то, прежде чем услышу, зачем я сюда пришла посреди ночи. Итак?

Нотт вздохнул:

— У меня появилась девушка.

Гермиона медленно повернула голову в сторону Драко:

— Позволь уточнить, Малфой, ты притащил меня сюда, чтобы сообщить, что у взрослого тридцатилетнего мужчины появилась новая пассия? — Гермиона не знала, как отреагировать на происходящее, не поднимая бурю в стакане. — Хотя действительно странно, что он наконец решил, что эскапизм, которым он занимается, погрязнув в учебных планах и уроках, можно отложить.

— И… началась моя любимая часть! — в голос засмеялась Пэнси. — Не ограничивай себя ни в чём, дорогая.

Малфой злорадно улыбнулся:

— О нет, подожди, Грейнджер, дальше будет только интереснее. Давай, Нотт, продолжай.

Теодор сделал большой глоток, прежде чем продолжить:

— И она — маггл.

Стабильность пошатнулась.

— Она кто? Тео, сейчас икнёт добрая часть бывших Пожирателей, и я правда не хочу, чтобы это звучало так, будто я борюсь за чистоту крови, но маггл? Серьёзно?

— А вот теперь можешь ни в чём себя не ограничивать, — Малфой торжествующе ухмыльнулся и добавил, передразнивая Пэнси: — дорогая.

— Пойми меня правильно, Тео. Полюби ты хоть Биг-Бен, хоть дракона — я тебя поддержу. Но отношения с магглами — это серьёзный, очень серьёзный риск. И да, неси сюда свой пафосный стакан.

— Бокал, — недовольно отозвался Тео.

Через минуту перед ней стоял идеально сверкающий хрустальный бокал для огневиски. Пока она наливала в него куда больше, чем допускают правила этикета, раздался вкрадчивый голос Малфоя:

— Не хочешь продолжить свой рассказ, друг?

— Мы встречаемся уже четыре месяца.

Не то чтобы эта новость её особенно порадовала, но Гермиона взяла себя в руки:

— И ты не сказал. Тео, я немного злюсь, но всё в порядке.

Это было правдой лишь наполовину, потому что секреты и стабильность для неё были антонимами. Конечно, существуют отношения, где секреты — и есть стабильность, но такие отношения у неё остались в прошлом. И слава Мерлину за это.

Гермиона как можно более спокойно продолжила, чувствуя, как алкоголь успокаивающе разливается внутри, отдавая приятным теплом:

— Знаешь, я свободна все выходные. В воскресенье можем позавтракать в «Белом знаке», и ты всё мне о ней расскажешь. Если захочешь.

Нотт торжествующе посмотрел на Драко, но тот не собирался сдаваться:

— Договаривай, Нотт, а я буду внимательно рассматривать лицо Грейнджер, чтобы насладиться реакцией на финал твоей истории.

Ей даже стало интересно, что же так вывело Малфоя из себя. Возможно, он был слишком пьян — обычно никто лучше него не контролировал эмоции. Даже она.

— Я не заявил об этом в Министерство, — Нотт начал активно рассматривать стены и потолок, будто видел их впервые.

— И… — Драко растянул звук с нарочитым удовольствием.

— И я показывал ей некоторые чары. Всё, Драко, ты доволен? Ей вообще было необязательно об этом знать. Всё будет...

Мимика Гермионы всегда была подвижной, но именно в эту секунду Малфой был готов поклясться, что выражение её лица стало змеиным.

— Позволь уточнить, Теодор… — медленно начала она.

— О нет, только не называй меня так. Ты не можешь на меня злиться — я наконец сделал то, чего вы все, да, все, от меня хотели!

— И всё же, — бывшая гриффиндорка перешла на тихий, вкрадчивый тон. — Ты начал встречаться с девушкой, чему я безмерно рада. Она — маггл, и здесь мне всё равно. Но ты не заявил об этом в Министерство и при этом показал ей магию? Ты к дракловой матери совсем рехнулся?

Первая трещина в фундаменте.

— Слушай, я же не знал, сколько мы будем встречаться! Может, месяц-другой, а может, она станет матерью моих детей, и я буду надеяться, что мои стареющие родители себя не заавадят.

— Твои родители сейчас — наименьшая из твоих проблем, — Гермиона вложила весь свой материнский опыт, чтобы звучать максимально угрожающе. — Ты думал о последствиях? Что, если она кому-то расскажет? Что, если у неё есть маггловская Скиттер на быстром наборе? Господи, Малфой, это про телефон! Чем ты вообще занимался на маггловедении?

Нотт виновато развёл руками:

— Она никому не расскажет. Я точно уверен. Я просто ждал пару месяцев, чтобы убедиться, что всё это не мимолётно

— Четыре месяца. Не четыре года. Как вообще можно быть уверенным в отношениях, которые длятся меньше половины квиддичного сезона! — Взгляд Малфоя метался между Пэнси и Гермионой, в поисках поддержки.

Пэнси наконец вмешалась:

— Мне тяжело это признавать, но я на их стороне, Тео. Это безответственно.

— Ооо, ты хочешь поговорить об ответственности, Паркинсон? Что ж, давай! — Нотт пародировал её с пугающей точностью. — «О, Тео, мне кажется, тебе пора вылезти из кокона!» — он интонационно изобразил её жеманную манеру. — «Тео, как тебе идея пойти в маггловский бар, ведь нас там никто не знает! Тео, кажется, эта девчонка за стойкой положила на тебя глаз, тебе надо с чего-то начинать!»

Гермиона не выдержала и прыснула, хотя секунду назад кипела от злости.

— Я сказала начинать, — прошипела Пэнси. — Потому что твоё умение флиртовать ограничивается шутками с мадам Помфри.

— Почему ты не рассказал об этом, Тео? К чему эти секреты?

Гермиона закрыла глаза и стала массировать переносицу. Голова раскалывалась. Кажется, надо было брать красное. Все они были слишком пьяны, чтобы рассуждать здраво. Надо было разогнать этот дебош и поговорить на трезвую голову.

Но этому не суждено было сбыться. С громким стуком бокала об стол Нотт хищно посмотрел в сторону Паркинсон:

— Можем поговорить о моих секретах, но давайте лучше спросим о твоих, Пэнси?

Она резко переменилась в лице, беззвучно прошептав:

— Не надо.

— Нет-нет, дорогая, давай обсудим. Ты уже рассказала свою новость лучшей подруге?

— Нотт, остановись прямо сейчас. Я и так собиралась рассказать ей, просто не сегодня.

— Рассказать что? — Гермиона почувствовала, как уходит почва из-под ног. Какой ошибкой было послушать Малфоя. Ведь сейчас она бы уже крепко спала под своим любимым тяжёлым одеялом, стоившим неоправданно больших денег.

— Почему не сегодня? Мы ведь делимся секретами, вперёд! — Нотт выглядел таким злым, что у Гермионы пробежал холодок.

— Ты не должна это услышать сейчас — и вот так, — Пэнси умоляюще смотрела на подругу. — Я обещаю, расскажу завтра или в воскресенье. А сейчас мы должны успокоиться и перестать орать друг на друга.

— Пэнси уезжает на магический ретрит в Индию. На полгода.

Трещина превратилась в раскол — как от землетрясения.

— Пэнси?! Что за чёрт… — у Гермионы кружилась голова — и от услышанного, и от огневиски. — Почему ты не сказала? Мы же виделись почти каждый день последнюю неделю!

— Я хотела, клянусь. Но ты была так расстроена из-за того, что пропустила выступление Роуз, из-за этой стервы Уилсон… Я знаю, что ты ненавидишь секреты, но я просто не смогла. Ты только недавно вернулась в строй. Я хотела подготовить, а не отрывать пластырь сразу. Бинты у магглов же так называются?

— Нет, Пэнси, бинты у магглов называются бинтами. — Гермиона выглядела разбитой. — И я тысячу раз говорила, что… Секреты уже разрушили мои отношения. Они разрушили мою жизнь. А вы… мы же договорились.

Слёзы подступали к горлу. Тео грозят большие неприятности, а Пэнси уезжает..

— Пэнси, когда ты уезжаешь?

— Через две недели.

Это было слишком. Гермиона заплакала. Через секунду Пэнси и Тео уже были рядом, наперебой объясняя и извиняясь, пытаясь успокоить подругу. Но горькие слёзы всё равно продолжали предательски катиться из глаз.

Малфой уже добрых десять минут молчал в тихой надежде, что ситуация стабилизируется: Грейнджер заплакала, а значит, через пять минут она успокоится, через десять — храбро глотнёт огневиски, а через двадцать будет огрызаться на его выпады, как ни в чём не бывало. Он выучил эту схему наизусть.

— Это всё ты… — Пэнси повернулась к Драко и заговорила таким голосом, что Грейнджер даже на секунду перестала плакать. — Это всё из-за тебя! Тебя разозлило, что ты не контролируешь ситуацию и тебя никто не слушает, поэтому ты притащил сюда Гермиону и устроил этот цирк!

Внутри у виновника событий всё похолодело. Он не ожидал, что всё обернётся против него. Но секретов от друзей у Драко почти не было.

Нотт в ярости посмотрел на друга:

— И правда, как насчёт твоей тайны, а?

— Мы сейчас вообще не обо мне говорим, — Малфой из последних сил сохранял хладнокровие, хотя уже наговорил лишнего. — Напоминаю, всё началось с Тео, который не зарегистрировал свои отношения с магглом.

— А где, по-твоему, регистрируют отношения с магглорожденной? В нервной системе Люциуса?

— У меня нет отношений, — сделал глубокий вдох, чтобы вернуть себе контроль и равновесие.

Нотт продолжил, хотя Пэнси отчаянно дергала его за рукав:

— Да что ты! И как тогда определить твой статус с твоей девушкой?

— Она мой друг. И да, она девушка, но она не моя девушка, — Драко никогда не мечтал об «Аваде» так сильно. Где Волдеморт, когда он нужен?

— Может, она бы ей и стала, если бы ты хоть раз сказал ей об этом, — Нотт предательски улыбнулся. Хотя это было скорее похоже на оскал. — Никаких тайн, помнишь?

— У меня нет никаких тайн!

Гермиона не знала, по какой шкале оценить происходящее землетрясение, но точно понимала: от фундамента почти ничего не осталось.

Пэнси взмолилась:

— Тео, остановись, прошу тебя. Посмотри, что мы уже сделали с Гермионой! Секрет Малфоя ерунда, оно того не стоит.

— Ну уж нет, — пьяный голос Тео звучал все громче и громче. — давай, рассказывай.

— Нечего рассказывать.

— Это можешь сделать ты или это сделаю я. Ведь ты у нас единственный здесь в белой мантии.

— Я пытался помочь! Я хотел, чтобы она просто тебя вразумила, ведь меня ты не слушал!

— Спасибо за помощь, теперь я помогу тебе. Итак, любимая нами всеми гриффиндорка, позволь…

— Хватит! Почему мы вообще обсуждаем меня?! — Попытка держать лицо окончательно провалилась. «Обливиэйт» на всех друзей он бы не успел наложить даже в трезвом состоянии, что уж говорить про сейчас.

— Говори. Либо я, либо ты.

— Что я должен сказать? Что я неудачник? Что я эмоциональный инвалид? Или вы правда ждёте, что я, как ни в чём не бывало, скажу: «Не хочешь ли ты сходить со мной на свидание, Грейнджер?»

Последний, самый маленький кирпичик, на котором держались жалкие остатки самообладания Гермионы, рассыпался в пыль. Надо было оставаться дома.

Она медленно встала, бесцеремонно взяла со стола бутылку огневиски и, пошатываясь, направилась к камину, оставляя за собой звенящую тишину.

— Гермиона… — голос Пэнси дрожал.

— Не надо.

Горсть летучего пороха перенесла её домой.

— Мам, мы вернулись!

Гермиона с трудом втиснулась в проход с двумя огромными пакетами, захлопнув дверь ногой. Ноша рухнула на пол, пока сама она пыталась отдышаться. При всей любви ко второй половине ее жизни, маггловской жизни, немного магии все же не помешало бы. Гермиона с облегчением достала палочку и отлевитировала сумки на кухню.

— Я совершенно не понимаю, зачем вам с папой такое количество… всего. Вы же живете вдвоем, а не держите в заточении ораву великанов, — недовольно пыхтя, проследовала она за своим грузом.

На кухне вовсю крутилась ее мама. Красивая высокая женщина, у которой, кажется, получалось все. Она ловко жонглировала продуктами, посудой и прихваткой.

— Мам?

Анна Грейнджер наконец подняла глаза, в которых не было и намека на усталость.

— Ох, дорогая. Вы уехали на целую вечность. Папа опять решил запастись на случай апокалипсиса?

Гермиона хмыкнула. Ее маме только предстояло узнать масштаб трагедии, потому что еще три огромных пакета были на пути из гаража на кухню.

После катастрофического вечера пятницы прошло чуть меньше недели. Сказавшись больной, Гермиона отправилась в самое безопасное в мире место — к родителям. Ее дочь была бесконечно счастлива провести с бабушкой и дедушкой больше времени, а не два вечера в месяц. До прошлой пятницы распорядок был именно такой.

— Роуз спит?

— О нет, — усмехнулась мать. — Она задала мне жару. Не перестаю удивляться, как эта малышка на тебя похожа.

— Что на этот раз?

— Я хотела развлечь ее и показать мультики.

Гермиона подняла бровь:

— Я напоминаю, что я магглорожденная, мам. Роуз невозможно удивить мультиками.

— А они ее и не удивили, — мама многозначительно кивнула в сторону гостиной.

Маленькая Роуз рисовала что-то, напряженно высунув язык. Вокруг нее были разбросаны несколько листов с результатами детского творчества.

Грейнджер-старшая направилась в комнату, продолжая рассказ:

— Мы досмотрели первую серию, а дальше моя великолепная внучка прочитала мне лекцию о том, что в мультике всё совершенно напутали. Видите ли, единороги никогда… Как там было, милая? — Она села на колени перед внучкой и провела рукой по ее голове.

Роуз на секунду оторвалась. Оценивающе посмотрела на бабушку, затем — на маму и с серьезным видом кивнула:

— Единороги бы никогда не стали кланяться людям. Так делают гиппогрифы. А еще они не живут на радуге.

Бабушка продолжила:

— А что там с феями?

Роуз фыркнула:

— Они думают, что феи ведут себя как ниффлеры и им нравится всё блестящее. Но они же на самом деле ужасно вредные. Мама, скажи!

Гермиона с трудом сдержала смех. Не оттого, что ее дочь невероятно дотошна и любознательна, нет, это были одни из немногих черт, которые передались Роуз. Просто в душу Гермионы время от времени закрадывалось подозрение, что на самом деле пять лет назад в Мунго ей подкинули плод любви Хагрида и Долгопупса, заменив им ее настоящую дочь. Роуз волновали буквально три вещи в этой жизни: магические существа, магические растения и успеет ли дядя Тео скормить ей упаковку сливочных взрыв-пирожных до возвращения мамы.

Вместо классических сказок

— что волшебных, что маггловских — пятилетняя Уизли (втайне Гермиона надеялась, что, повзрослев, дочь возьмет двойную фамилию) иногда просила почитать ей энциклопедию по гербологии на ночь. Она понимала в лучшем случае четверть из рассказанного, но завороженно слушала, затаив дыхание.

Но любовь к гербологии не шла ни в какое сравнение с одержимостью Роуз магическими существами. Она читала про них, слушала про них и спрашивала про них всех, кого встречала на своем пути. Детские книги закончились и были выучены наизусть, поэтому Гермиона смиренно пришла к выводу, что следующими в списке будут «Фантастические существа и места их обитания» и, возможно, даже «Продвинутая магизоология: теория и практика» профессора Сильвании Бурк.

— Как насчет обняться, мой будущий магический зоолог?

Роуз крепко обняла маму, но почти сразу вернулась к своим занятиям.

— Это келпи, — показала она бабушке рисунок.

— Какая прелесть! Это водные лошади?

— Да, и они едят людей, — невозмутимо ответила Роуз.

Потрясающе. Возможно, стоит показать ее целителям разума. Или хотя бы сделать генетический тест, подумала Грейнджер.

* * *

Дом наполнился запахами ужина. Мама приготовила утку, из-за которой, вероятно, у всей семьи откажет печень, но оно того стоило. Это был островок стабильности Гермионы: здесь, у родителей, как обычно, было спокойно и, казалось, никогда ничего не менялось. Она рассказывала о работе, об успехах Роуз, о друзьях, а родители в ответ делились новостями клиники и планами на очередное путешествие. И хоть годы брали свое, это не мешало им иногда вести себя как влюбленные подростки.

Гермиона села справа от отца, который нетерпеливо смотрел на накрытый стол в ожидании жены. В коридоре послышались тихие шаги.

— Дорогая, сколько можно ждать — мы же умрем с голоду, — проворчал он.

Мамина гримаса заставила Гермиону усмехнуться. За всю свою жизнь она почти не помнила конфликтов между родителями: перепалки были больше похожи на странный флирт, и она не хотела знать, чем заканчивались их недоссоры.

— Дорогой, — мама передразнила его, — если ты хотел приступить к ужину побыстрее, мог бы разделить со мной задачу по укладыванию твоей внучки спать.

Она села за стол и выдохнула. Откинувшись на спинку стула, мама улыбнулась и посмотрела на дочь:

— Мне пришлось прочитать половину книги, чтобы она наконец засопела. Зато теперь я знаю, кто такие окками. Никогда не думала, что в мире могут существовать пернатые змеи.

— Я думал, вы почитаете братьев Гримм, которых я купил в понедельник, — разливая красное вино по бокалам, хмыкнул отец. — Там тоже много интересного.

Немного поколебавшись, Гермиона всё-таки начала с утки, а не с вина. Ей хотелось рассказать родителям о прошлых выходных и о том, как всё пошло под откос. Но семейная идиллия будто к этому не располагала. За столом Грейнджеров было принято вести теплые беседы, делиться приятными новостями и сплетничать про соседей. После того как у Гермионы получилось снять заклятие забвения, всё вернулось на круги своя, словно ничего и не было. Это залечивало ее душевные раны и дарило умиротворение.

Многозначительный кашель отца выдернул ее из размышлений — видимо, она слишком долго молчала. Мама внимательно на нее посмотрела:

— Как там твои друзья…

Гермиона стремительно перебила ее, едва поняв, к чему идет разговор:

— Как у вас на работе? Мама сказала, что вы наняли новую ассистентку.

Папа закатил глаза:

— А мама рассказала, как весело прошел ее первый день? — Увидев вопросительное выражение лица дочери, он улыбнулся: — О, это было веселое приключение, которое влетело нам в копеечку. Не смотри на меня так, Аннет, это не я забыл предупредить ее, что замок входной двери заедает и нужно сделать дополнительный поворот ключа в обратную сторону, чтобы открыть ее.

Настала мамина очередь закатывать глаза.

— Ты мог бы предупредить ее сам! — Она хотела сделать глоток, когда увидела, что бокал пуст. Поставив его перед Ричардом, продолжила: — Ничего страшного не произошло, но Келли до ужаса испугалась. И пока мы ждали слесаря полдня, пришлось ее успокаивать и уверять, что ее никто не уволит.

— Полдня? Алохомора решила бы вопрос за секунду. Жаль, я не могу вас этому научить, — Гермиона театрально вздохнула и улыбнулась, когда увидела поднятую бровь папы. — Это заклинание, которое помогает отпирать двери. Кажется, я о нем рассказывала.

В ответ раздалось ворчание:

— Я в состоянии решать такие вопросы как нормальный человек.

Она хотела возразить, но ее остановил укоризненный взгляд мамы, брошенный отцу. Мама вообще любила слушать магические истории — в отличие от папы, который такие разговоры не жаловал. Гермиона поджала губы и уставилась куда-то в стену, давая себе секунду остыть. Мама первой нарушила паузу, переводя тему:

— Что планируешь на день рождения Роуз? — Она деловито подложила в тарелку мужа дополнительную порцию салата, чтобы он не успел стащить еще один кусок утки.

Ричард недовольно посмотрел на жену. Та даже бровью не повела:

— Доктор ясно дала понять, что тебе нельзя нагружать сердце.

Гермиона задумалась.

— Если честно, я пока ничего не планировала. Думаю, семейная вечеринка у меня, в доме Гарри или у родителей Рона. В прошлый раз в кафе ей не понравилось.

— Отличная идея, милая. Я могу испечь торт, а Молли, уверена, с радостью возьмёт на себя всё остальное. Удивительно, как у этой женщины вообще находятся силы при таком количестве детей и внуков, — улыбнувшись, мама сделала глоток вина.

— Мне кажется, Роуз ждет дня рождения только потому, что он сделает ее на год ближе к Хогвартсу, — беззаботно добавила Гермиона и тут же поняла свою стратегическую ошибку.

Мама замерла, а папа поморщился и слишком усердно принялся резать салат так, что вилка заскрежетала о тарелку. Каждое упоминание Хогвартса — места, куда Роуз однажды отправится, — неизменно превращалось в триггер. Это был один из немногих постоянных элементов жизни, который Гермиона ненавидела.

— А ты не думала воспитать дочь по нашим традициям? — сказал отец, глядя в тарелку.

— По каким это «нашим»? По английским? — Гермиона расправила спину, пытаясь продумать все возможные варианты ответа, чтобы избежать ссоры. А та была уже на пороге.

Он поморщился:

— Ты поняла, о чем я.

— Давайте не будем за столом, — мама попыталась вмешаться, но ее никто не услышал.

— Этот разговор повторяется с завидной регулярностью, папа. Роуз пойдет в Хогвартс, как и я туда пошла много лет назад. Да вы же сами меня туда отправили!

Мамина рука легла на руку папы и крепко сжала:

— Ричард, не начинай…

— Мы не знали, что наша дочь с одиннадцати лет будет бороться с магическим аналогом Гитлера!

— Это не повод проявлять маггловский аналог ксенофобии, — сквозь зубы отбрила Гермиона.

Мама прочистила горло:

— Милая, я думаю, папа хотел сказать, что он очень переживает за тебя и за Роуз, особенно зная, через что ты прошла. Это каждый раз разбивает нам сердце.

— Я сам знаю, что хотел сказать, не надо за меня договаривать, — Ричард отбросил руку жены и пристально посмотрел на дочь.

Гермиона закрыла глаза и глубоко вдохнула в попытках сдержать нарастающее раздражение:

— Папа, к чему это всё? Если бы вы не отправили меня в Хогвартс, не было бы Роуз. Я была бы несчастна и никогда бы не стала своей среди магглов.

— Ты и сейчас несчастна, что бы изменилось? — Отец практически бросил приборы на стол; его ноздри раздувались, он тяжело дышал.

Анна медленно поставила бокал на стол и холодно посмотрела на Ричарда. На её лице возмущение смешалось с болью — она разрывалась между мужем и дочерью. Вцепившись в его рукав, она процедила:

— Ричард, позволь тебя на пару слов, сейчас.

Она силком вытащила мужа из-за стола и увела на кухню. Голоса родителей, возмущения и сама перепалка стали тише, но было ясно, что конфликт только разрастается.

Гермиона побледнела и замерла. Она просто молча смотрела куда-то в пустоту. В последнее время слишком много конфликтов и ситуаций выбивают её из колеи. И в месте, где она должна была почувствовать себя в безопасности, ей приходится защищаться. Вдруг стало тоскливо: её вымученная за последний год стабильность превращалась в иллюзию. Возмущённый возглас отца выдернул её из мучительных мыслей:

— Нет, а почему я не могу сказать своё мнение?

— Потому что твоя дочь о нём не просила. — В голосе мамы звучал тихий гнев. Судя по всему, она отказалась от идеи решить всё дипломатическим путем.

— Я её отец! Я могу сказать, что думаю. Или ты опять начиталась своих книжек по психологии, где сказано, что у родителей нет ни на что прав?

Гермиона медленно вытерла рот салфеткой и бросила её на стол. И зачем она сказала про то, что Роуз ждёт поступления в Хогвартс? С появлением дочери разговоры о магии всё чаще стали напоминать хождение по минному полю. Но к чему такие размышления, если этот поезд не просто сошёл с рельсов, а летел в пропасть. Она просто придала ему ускорение. Гермиона почти механически направилась на кухню: если сейчас не вмешаться, всё точно выйдет из-под контроля, а этого она допустить не могла.

— Ричард, она уже давно не ребёнок, чтобы у нас было право указывать ей, что делать. Наша дочь взрослая, она стала мамой, и только она может принимать решения, на которые мы влиять не должны.

— Решения, которые влекут за собой огромные риски? Эти решения?

Гермиона не успела подумать, как услышала свой голос, такой незнакомый и надломленный:

— Почему люди вокруг меня решили, что самое время сорваться и устроить мне эмоциональную полосу препятствий…

Родители обернулись: в их глазах была смесь боли и испуга от того, как звучали эти слова. Гермиона говорила всё громче и громче, потому что сил сдерживаться уже не было:

— Я понятия не имею, как принимать правильные решения, папа. Не только правильные, а вообще какие-либо. Единственным правильным решением в моей жизни за последнее время стала Роуз. Всё, на этом всё. — Отчаяние и злость превращались в слёзы, которые просто текли из глаз, как капли дождя по стеклу. — Я не могу решить, что делать с работой, где меня душит начальница; я не могу решить, как сказать Рону, чтобы он перестал дарить Роуз до безумия дорогие подарки на день рождения, пытаясь выиграть соревнование «кто лучший родитель»; и я совершенно не могу решить, как мне жить дальше.

Она подошла к родителям ближе. Их отделял только кухонный островок. Гермиона вцепилась в него, как будто это единственное, что удерживало её на поверхности. Слёзы душили, рыдания подступили к горлу, но она изо всех сил держалась:

— Потому что большинство моих решений привело меня к тому, что мне тридцать, я застряла в бесконечных попытках быть достаточно хорошей матерью, разрываясь между домом, работой и попытками склеить осколки своей никчёмной жизни.

Собрав остатки мужества, она заставила свой голос звучать без надрыва, зная, что до момента, когда она точно захлебнется рыданиями, оставалось всё меньше времени.

— Спасибо за ужин, мама, всё было очень вкусно. И спасибо за разговор, папа. Он отлично дополнил череду других потрясающих разговоров, после которых…

— Я… я совсем не это имел в виду. Ох, дорогая, прости. — Папа попытался взять Гермиону за руку, но она только дернулась. — Прости меня, нет-нет-нет, только не плачь. Забудь всё, что я сказал. Конечно, Роуз пойдет в эту вашу магическую школу и будет летать на драконах, метлах и прыгать по каминам.

Не дав ему закончить, Гермиона резко втянула воздух, еле сдерживая новый поток слез. Развернувшись, она бросилась подальше от того, что испепелило её опору, снова подтолкнув к свободному падению.

* * *

Гермиона не понимала, от чего она плакала больше, и уже не различала, что давило сильнее — события последних дней или то, что даже здесь, в самом безопасном уголке, всё пошло наперекосяк.

Она искала утешения в своей детской комнате, которую родители восстановили по старым фотографиям после возвращения из Австралии. Здесь пахло деревом и любимым стиральным порошком — конечно, мама постирала с ним постельное бельё перед приездом любимой дочери. Любимой, как же. Если бы её так сильно любили, она бы не стала участницей этого потрясающего скандала на семейном ужине. Как мог папа сказать такое? Да, она знала, что он избегает всего, что связано с магией. Но одно дело — знать, и совсем другое — видеть этот холодный взгляд, как будто она обязана оправдываться за то, кем является.

Внутри не хватало воздуха — хотелось кричать. Но палочка осталась в гостиной, поэтому заглушающее было не наложить. Гермиона продолжала плакать в подушку, размышляя о том, где в этом мире есть место, где никто не будет её подводить, что-то от неё скрывать и уж тем более атаковать в моменты, когда она так уязвима.

— Милая, я захожу, — за дверью послышался голос мамы.

Сил на протест у Гермионы не было. Через пару секунд матрас прогнулся под весом матери, а тёплая рука легла ей на спину.

— Мне так жаль, — мама говорила с тихой грустью. — Мне очень жаль. Ты знаешь папу, он не хотел тебя ранить, просто…

— Но ранил! Он… он...

— У него были на то причины, и ты сама это знаешь.

Слезы Гермионы почти моментально высохли, и она резко обернулась, сверкая глазами:

— То есть ты оправдываешь его? Оправдываешь то, что он сказал?

Нет, это было невыносимо. Всё, что она услышала, было совершенно неоправданно. Она этого не заслужила и была не намерена прощать.

— У всех поступков и слов есть свои причины. Это не служит оправданием, но может многое объяснить. — Мама нежно продолжила гладить её по спине, пытаясь успокоить. — Каждый день своей жизни мы с папой пытаемся простить себя за то, что сделали выбор, который лишил тебя детства. Но каждый раз, когда ты приезжаешь, мы видим, какой ты стала, какая у тебя чудесная дочь, какие у тебя прекрасные друзья…

Гермиона резко оборвала её:

— Просто прекрасные друзья. Взять, например, Пэнси. Она такая прекрасная, что не сочла нужным рассказать, что уезжает! На пол чёртового года!

Мама поморщилась и сложила руки на груди:

— Дорогая, только без брани в этом доме. — Немного подумав, она продолжила: — Но ведь новости прекрасные! Ты же сама переживала за нее: что она топчется на месте и никак не может начать жить дальше.

— Да, но она уезжает через две недели! А узнала я об этом случайно, когда все мои друзья решили меня просто добить своими глупыми выходками, инфантильностью и нежеланием повзрослеть.

Мама молчала в ожидании. Гермиона села, облокотившись на стену, увешанную магическими постерами. Закрыв глаза, она взвешивала все за и против того, чтобы вывалить всё, что терзало её душу последнюю неделю. Взгляд маминых глаз блуждал по её лицу, видимо в поисках ответа на вопрос, что происходит в сердце дочери. Несколько минут они молчали, пока каждая обдумывала свой следующий ход по стеклянному мосту доверия, которое стало особенно хрупким этим вечером.

Тишину прервала Гермиона.

— Я не справляюсь, мама. Я просто… Я знаю, что всё не может быть идеально. Но мне это и не нужно, я больше не питаю иллюзий по поводу взрослой жизни. Меня бы устроила простая обычная реальность, лишь бы в ней не было постоянных потрясений разного масштаба, понимаешь? Только всё наладилось, только я перестала думать о том, что подорвет моё равновесие сегодня, как всё полетело под откос.

— Милая, ты хочешь мне что-то рассказать?

Гермиона встретилась со взглядом матери, таким успокаивающим и добрым. Сделав глубокий вдох, она перестала сдерживать душащий поток мыслей, тревог, страхов и обид. Гермиона закрыла глаза и на минуту замолчала, прежде чем рассказать всё, абсолютно всё: от россказней Уилсон до совершенно безрассудного поведения друзей. Не скупясь на грубые слова, она даже не обращала внимания на недовольно поднятую бровь матери и поджатые губы. Ощущение прорвавшейся плотины затягивало всё сильнее. Она описывала все обиды на бывшего мужа, которые лишь немного уменьшилась за этот год, предательски бездумные поступки друзей, которые не учли, как сильно это подорвет её стабильность, и отчаяние, которое стало её спутником в последнее время.

Гермиона не знала, сколько прошло времени с начала исповеди. Когда поток накопившихся эмоций иссяк, она замолчала, вглядываясь в лицо мамы. Та, очевидно, раздумывала над ответом, потому что моментальной реакции не последовало.

— Мам, ты что-нибудь скажешь?

— Ты хочешь знать моё мнение? Или тебе просто нужно, чтобы я тебя послушала?

Хмыкнув про себя, Гермиона отметила, что надо узнать, какие книги так повлияли на маму. Анна Грейнджер, которая сначала спрашивает, прежде чем пуститься в рассуждения, выдавая совет за советом, удивляла её больше, чем Малфой в гавайской рубашке в Старбаксе. Гермиона хихикнула, но тут же отогнала навязчивый образ человека, которого хотела видеть в последнюю очередь — и желательно никогда. Вновь взглянув на маму, она кивнула. Мнение так мнение. Та устроилась рядом и взяла её за руку, накрыв ладонью.

— Мне кажется, — начала мама медленно и осторожно, — что тебе очень страшно. В прошлом году ты пережила шторм, который изрядно тебя потрепал, и теперь ты боишься воды. — Увидев саркастичное выражение лица дочери, она невозмутимо продолжила: — Знаю, очень напыщенная фраза, да?

Гермиона улыбнулась: пафос маминых слов, безусловно, развеселил и снизил напряжение.

— Но образы помогают лучше, чем нравоучения. Ты держишься за этот свой, — она фыркнула, — островок «стабильности», но именно он удерживает тебя от того, чтобы узнать, что ждёт там, в океане. Вода тебя пугает, но ведь ещё сильнее тебя должно пугать то, что в своей жизни ты навсегда застрянешь в безопасности, но без шанса на будущее. Пройдут годы, и ты пожалеешь, что не попробовала. — Мама подняла руку в останавливающем жесте, услышав звуки недовольства. — Подожди с возражениями и дай мне закончить. Да, нет никакой гарантии, что перемены не принесут за собой трудности и испытания, — это правда. Но и твой остров совершенно точно не принесет тебе счастья.

— Но и несчастий он мне не принесет, — хмуро отозвалась Гермиона.

Мама снисходительно посмотрела на нее:

— Наверное, ты права. Да, пожалуй, Пэнси будет лучше и спокойнее, если она останется и никуда не поедет. Никто ведь не знает, что её ждет.

— Это другое.

— А Тео не стоило пробовать заводить отношения, потому что неизвестно, к чему они могут привести.

— Ты переворачиваешь мои слова.

— Но ведь ты им советовала это и желала ровно противоположного, так? Ты подталкивала их к тому, чего сама боишься настолько, что от одной только мысли о переменах сбегаешь.

— Я не сбегаю.

— Тогда как это назвать? — мама чуть наклонила голову, всматриваясь в лицо дочери.

Гермиона отвела взгляд и подцепила пальцем край одеяла. Она знала, что внутри её мать торжествует, потому что оказалась права, но хорошо это скрывает. Слава Мерлину, ей хватало такта не показывать дочери наслаждение своим триумфом, чтобы не подрывать её самооценку.

— Я… Мне просто надо было выдохнуть и подумать.

Мама мягко сжала её руку в ответ:

— И что надумала?

Гермиона фыркнула, пытаясь спрятать смущение.

— Что я завтра сожгу все твои книги по психологии.

— Хорошо, — мама тепло улыбнулась. — Можешь это сделать, пока мы с Роуз будем в зоопарке. И подумай о том, что я сказала.

Она поднялась, убрала покрывало с кровати и потянулась к ночнику.

— Постоянная в жизни любого человека только одна — перемены. Может, они приведут к тому, что твой остров превратится в корабль?

Гермиона натянула одеяло так, чтобы не было видно лица.

— Напомни подарить тебе Жюля Верна на Рождество, — пробурчала она.

— И я тебя люблю, дорогая. — Мама наклонилась и легко коснулась её волос. — А теперь попробуй уснуть.

Уже в полудрёме Гермионе казалось, что её укачивают тихие волны, которые совсем не казались чем-то опасным.

Примечание автора:

Когда я придумала эту историю, мне казалось, что четырех глав хватит, чтобы ее рассказать. Мои герои оказались другого мнения, моего они не спрашивали. Поэтому в планах еще 3 или даже 4 главы, в которых, надеюсь, я смогу рассказать эту историю так, как задумывала.

Также надеюсь, вы простите мне, что пока мы погружаемся во внутренний мир и лор Гермионы без столкновений с Драко в гавайской рубашке. Мне, например, очень хотелось познакомить вас с маленькой Роуз, которая меня очень веселит.

Что скажете? Ваши отзывы, к слову, бальзам на сердце и большая мотивация сидеть по ночам, отдаваясь мукам творчества;)

Гермиона ненавидела опаздывать. Последний раз это произошло… Она не уверена, что это вообще когда-либо происходило. Утро понедельника после возвращения от родителей далось ей непросто: сначала она полночи не могла уснуть, затем сожгла понедельничные вафли для Роуз — их неизменную традицию, а под конец сорвалась на дочь из-за того, что та медленно собиралась в Центр развития юных волшебников.

Спускаясь по каменным ступеням в лабораторию, Гермиона успела возненавидеть себя сразу по нескольким причинам: во-первых, её, очевидно, стоит назвать ужасной матерью, несмотря на все старания; во-вторых, она совершенно точно свернула не туда и пыталась понять, когда это началось.

Двенадцать лет назад — когда решила отказаться от звания «Золотой девочки» в пользу карьеры на равных условиях? Или девять лет назад — когда подумала, что сможет сочетать самореализацию с оправданием ожиданий Рона от её семейной роли? Возможно, пять лет назад — когда согласилась отложить работу на несколько лет, потому что «как нормальная мать может отдать ребёнка на попечение няням и воспитателям»?

Ступеньки закончились, и она отогнала сумбурные мысли, пытаясь настроиться на первый рабочий день после долгого перерыва. В ожидании выговора Гермиона осмотрела лабораторию, но никого не было, только несколько котлов под чарами стазиса.

Вытащив из ящика свои заметки, Гермиона приступила к работе. Последний год она работала над улучшением Бодроперцового зелья, чтобы избавить пациентов от пара из ушей и убрать побочное действие в виде слезоточения.

— Эвкалипт был идеальным вариантом, почему он не сработал? — пробормотала она. — Это не имеет никакого смысла… разве что… — Она метнулась к шкафу с ингредиентами и достала настой листьев мальвы и пыль лунного камня.

— Смягчить эффект и стабилизировать магические свойства Бодроперцового? Интересное решение, и это точно повысит его стоимость, — раздался высокий голос с другого конца комнаты.

Гермиона на секунду оторвалась от заметок и кивнула:

— Грета.

— Гермиона.

— Я думаю, что в нужных пропорциях мы сможем избежать слезоточения во время принятия зелья, — она старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя в нём была небольшая дрожь от возбуждения. Гермиона скучала по чувству, которое обычно испытывала во время озарения. Когда в последний раз её посещали эти эмоции?

В ответ последовало лишь неоднозначное хмыканье. Решив его проигнорировать, Гермиона продолжила работу, рассчитывая, что Уилсон к ней присоединится. Однако этого не произошло: какое-то время та беспорядочно ходила по лаборатории и только после этого Гермиона наконец подняла голову, чтобы посмотреть, чем занимается Грета. Уилсон собирала свои вещи в большую коробку.

— Куда-то уходишь?

От надменного выражения лица Уилсон Гермиону передернуло. Даже в лучшие дни та вела себя не слишком дружелюбно: успехи Гермионы воспринимались как должное, но ошибки вызывали поток ехидных замечаний или даже гневных тирад.

— Ах, совсем забыла, что ты болела всю прошлую неделю. — По голосу Греты было ясно, что она совершенно точно ничего не забыла. — Не думаю, что тебя удивит, но мне прислали предложение о работе в частной французской лаборатории. Сан-Аврелиан, если быть точной. Возможно, ты слышала.

Постаравшись не выдать удивления, она кивнула. Конечно, слышала. Сан-Аврелиан была крупнейшей негосударственной лабораторией, при всех её недостатках. Возможно, выпуск коммерчески выгодных и этически сомнительных зелий недостатком считала только Гермиона. Например, эликсир благосклонности по свойствам был похож на микродозу Империуса, хотя прямо об этом компания никогда не говорила. И всё же гадкого чувства зависти избежать не удалось: в Сан-Аврелиане много денег и ресурсов, поэтому они могли себе позволить большое количество исследовательских проектов, пусть и вызывающих у Гермионы отторжение. О доступе к таким ресурсам она мечтала последние четыре года.

— Что ж, рада за тебя, Грета. — Гермиона старалась выглядеть максимально убедительно. — Не знала, что ты искала работу…

Кажется, это было то, что Уилсон хотела услышать. Её выдала высокомерная ухмылка:

— Что? — Она притворно подняла брови, словно очень удивилась услышанному. — Ах, что ты, конечно, не искала. — Грета выдержала драматическую паузу, а затем продолжила так, будто рассказывала самый большой секрет: — Они сами меня нашли —  сказали, что слышали о моих успехах.

Вообще-то, успехи Уилсон можно было поставить под сомнение. Она не открыла ничего нового, лишь брала безопасные проекты, целью которых было обогащение владельцев. Лишь спустя полгода работы Гермиона поняла, что под вывеской «крупнейшая исследовательская лаборатория» скрывалось лишь одно исследование — как заработать побольше галлеонов.

— Да, удивительно, как далеко распространились новости о моих достижениях, — продолжила Уилсон, а потом отмахнулась, точно её застал приступ ложной скромности. — Но, знаешь, всегда приятно, когда твои заслуги признают и оценивают так щедро.

Горло Гермионы сжал резкий спазм, сдерживающий волну Адского пламени, которое решило проснуться и вырваться изо рта в эту минуту. Это ощущение охватило её, оставив лишь немного места для облегчения: наконец-то рабочие дни перестанут быть настолько невыносимыми.

— Удачи, Грета. Уверена, тебе понравится во Франции, — Гермиона попыталась придать голосу искренность, но он предательски дрогнул, а губы автоматически скривились.

— Гермиона Грейнджер мне завидует? Брось, это глупо. Я прекрасно знаю, о чём ты думаешь. Почему она, а не я. Но это ничего. Просто, — Уилсон вздохнула и пожала плечами, — иногда нам всем нужно, чтобы кто-то сказал важные слова, чтобы мы могли справиться.

Грета выдвинула верхний ящик своего стола и вытащила большую стопку пергаментов и папок, в которых Гермиона узнала свои наработки по зелью магической реконсолидации. По сути, это был аналог маггловских антидепрессантов с дополнительным свойством безопасного восстановления воспоминаний после непродолжительного Обливиэйта. Вместе с работой целителей разума это могло бы стать эффективным решением психологических проблем волшебников и ведьм.

Она работала над ним несколько лет, даже будучи в декретном отпуске, но в её исследовании было много теории. Для перехода на следующую ступень разработки требовалось больше людей и ресурсов. Но она знала, что это могло бы сработать.

Уилсон положила папки на стол и подтолкнула их к краю. Они явно были изучены, учитывая перепутанные свитки и страницы. Сердце Гермионы предательски быстро забилось.

— Ты посмотрела их?

Грета кивнула, и Гермиона постаралась сдержать улыбку или хотя бы не демонстрировать заинтересованность так откровенно:

— И что ты думаешь? Ты показывала их Тэйлиш или Пирсону? Можно начать с малого, хотя бы команда из трёх человек, мы могли бы…

Уилсон рукой остановила её:

— Я посмотрела их, но… — Она глубоко вздохнула. — Слушай, хочешь совет?

Гермиона резко остановилась и по инерции кивнула, хотя совета она не хотела. Любого совета, который сейчас извергнет Уилсон. В его ожидании она схватила папки и прижала их к груди.

— Тобой, конечно, движут благородные цели. Но всё это… — Она небрежно указала рукой на папки. — Какой в этом смысл, если есть зелья улучшения настроения, которым пользуются в Мунго?

— Они купируют симптомы, но не помогают лечить. — Шея Гермионы начала покрываться красными пятнами, а зубы издали неприятный звук, намертво сомкнувшись.

— Это очень похвально, что стараешься улучшать свои исследовательские навыки. Но от тебя требуется выполнение задач компании, а не планирование никому не нужной революции в мире зельеварения. То, что ты предлагаешь, требует слишком много инвестиций. При этом нет никакой гарантии, что это сработает и окупится. Пустая трата галлеонов. — Уилсон постучала ногтями о поверхность металлического стола, будто обдумывая свои следующие слова. — В общем, не уверена, что кто-то ещё сможет тебе это сказать, но тебе надо поработать над своим эго.

Эго? Её эго? Гермиона считала до десяти, прежде чем открыть рот. Она перебрала все мысли, которые ей хотелось высказать — от «пошла ты, Уилсон» до «надеюсь, твой котёл с очередным сомнительным зельем взорвется прямо у тебя под носом». Это бы, безусловно, подарило ей удовлетворение, но риск возможных последствий пугал.

Она внимательно смотрела на свою — слава Мерлину, уже бывшую — начальницу. По телу прокатилось давно забытое чувство гнева. Перед тем как окончательно взвесить все за и против, Гермиона взорвалась:

— Может, моё эго недостаточно велико, чтобы пробиться наверх. — Её голос дрожал. — Но у меня хотя бы есть принципы.

Лицо Уилсон приобрело все оттенки жалости.

— Принципы? Грейнджер, ты наивна…

— Наивна?! — Гермиона с силой швырнула папки на стол и сделала шаг вперёд. — Ты понятия не имеешь, через что прошло моё поколение! Мы воевали, пока тебе подобные отсиживались и ждали, чтобы удобно подстроиться под победителя.

Уилсон побледнела, но выжала из себя подобие сочувствующей улыбки.

— Сколько тебе было во время войны? — продолжила Гермиона, выплевывая каждое слово. — Тридцать? Вполне себе осознанный возраст, чтобы выбрать сторону. Что же ты выбрала, напомни? Ах да, спрятаться среди магглов в Швейцарии. Да, Грета, новости о твоих достижениях удивительно далеко распространяются.

Ноздри Уилсон выдавали её намерения, бешено раздуваясь, но спустя пару секунд она взяла себя в руки:

— Если ты хотела продолжать спасать мир со своими друзьями, тебе стоило понять, что в мирное время для этого нужно влияние и связи. — Гермиону не обманул её ледяной тон — в нем было много ядовитой злости. — Но прошло столько лет, поэтому я думаю, что корабль Золотой девочки уплыл. И глупо обвинять в этом кого-то, кроме себя.

Перед уходом, собрав все вещи, Уилсон обернулась:

— Тебе может показаться, что я поступаю с тобой несправедливо, но это не так. Я стараюсь оказать тебе услугу. Бизнес и благородство — вещи несовместимые. Пора бы уже повзрослеть.

Дверь уже давно захлопнулась, а Гермиона всё продолжала сверлить её взглядом. Вероятно, стоило швырнуть что-то в Уилсон или приложить её саму об стену. Возможно, надо было выяснить раньше, что та не показала никому её наработки. Но что бы она сделала, если бы узнала об этом? Попыталась поделиться своей идеей с владельцем лаборатории? Подсела бы на обеде к Тэйлиш и рассказала ей, что придумала магические антидепрессанты?

Уилсон права: на разработку этого зелья нужно много, очень много ресурсов. Но Гермиона могла попробовать помочь найти их. Могла бы и сделала бы это давно, но запас её смелости, кажется, был исчерпан двенадцать лет назад. Она на минуту предалась воспоминаниям о тех рисках, которые возникали у неё на протяжении стольких лет, когда она была всего лишь подростком. Ведь оно того стоило, верно?

Внезапно по телу пробежали маленькие разряды, похожие на мурашки. Гермиона лишь на секунду представила, что у неё может получиться, и дыхание перехватило от осознания, что она действительно могла бы совершить революцию, помочь одному, а может, нескольким поколениям волшебников. В груди что-то болезненно сжалось, и она неосознанно потянулась к чистой стопке пергаментов и вывела дрожащей рукой:

«Я, Гермиона Джин Грейнджер, прошу принять моё заявление об увольнении».

* * *

Гермиона шла по солнечному Лондону в приятном возбуждении, несмотря на то что всего час назад собрала вещи и в последний раз окинула взглядом своё рабочее место. Владелец лаборатории был недоволен её решением и пытался отговорить. На секунду она засомневалась в правильности того, что делает, поэтому решила рассказать о своей идее. Если продраться сквозь заросли туманных формулировок, смысл ответа сводился к одному: неинтересно. Возможно, с утра она где-то надышалась парами зелья храбрости, поэтому впервые за долгое время решила, что с неё хватит.

Возможно (скорее всего), Уилсон будет получать куда больше денег, снимет мансарду в приятном районе Парижа, но также возможно, что фронт её работ будет ограничен зельем для повышения потенции. Она поймала себя на том, что вслух хихикает над воображаемым лицом бывшей начальницы и её кривой улыбкой в момент работы. Но этого было недостаточно, чтобы долго ехидничать; у Пэнси гораздо лучше получалось ставить воображаемую Уилсон в воображаемые неловкие ситуации.

С каждым новым рассказом Пэнси всё сильнее ненавидела самодовольную ведьму, которая так портит жизнь подруги. Последние два года каждый их разговор сводился к гневным тирадам Паркинсон о том, сколькими способами она могла бы проклясть Уилсон, и к главному вопросу: почему Гермиона до сих пор не уволилась? Сегодня Пэнси бы ею гордилась.

В следующую секунду Гермиона остановилась как вкопанная — прямо посреди оживлённой улицы. В неё врезался мужчина с резким парфюмом, пробормотав что-то о глупых туристах, но ей было плевать. На неё накатило осознание того, что больше всего на свете ей хочется рассказать о сегодняшнем утре лучшей подруге, которую она игнорировала уже неделю. Игнорировала единственного человека, который был для неё последние шесть лет поддержкой и опорой даже в те моменты, когда всё это требовалось самой Пэнси. На принятие решения потребовалась доля секунды, и через десять минут Гермиона уже выходила из камина дома Паркинсонов.

— Гермиона, дорогая! Пэнси не говорила, что ты придёшь, — встретила её радушным голосом миссис Паркинсон, лицо которой тут же помрачнело. — Хотя она почти не разговаривает со мной последнюю неделю.

— О, она, наверное… Полагаю, она просто переживает перед поездкой. — Гермиона стряхнула остатки пепла с одежды и подошла к матери Пэнси.

Та, как всегда, выглядела идеально: прямая спина, стильная мантия и совершенная маска, демонстрирующая сдержанное дружелюбие. Проявление эмоций на публике оставили для тех, кто не подходит под определение «чистокровные». Но чем больше Гермиона узнавала миссис Паркинсон, тем чаще между ними мелькали искренние улыбки и что-то похожее на человеческое общение, а не дежурный обмен любезностями. Вот и сейчас та не стеснялась выразить свою обеспокоенность и переживания.

Со временем и её друзья стали больше походить на нормальных… ну, обычных людей. В них появилась живость, вытеснив свод глупых чистокровных правил, но оставив при этом характерные черты, за которые Гермиона их и полюбила.

— Дорогая, если ты хочешь увидеть Пэнси, она наверху, но не в настроении. Я могу позвать её, пока Дакли готовит чай.

При упоминании домашнего эльфа Гермиона никак не отреагировала. Она смирилась с тем, что война за их свободу не закончилась сокрушительной победой. Единственное, что было в её силах, — это проводить беспощадно длинные лекции своим друзьям, хотели они того или нет. Сложнее всего было с Малфоем, но спустя полгода долгих и мучительных (для него) препирательств, когда Гермиона была уверена, что проиграла, он заявил, что нанял эльфов работать в его ресторане на удивительно приятных для тех условиях.

Осознав, что мама Пэнси всё ещё ждёт ответа, Гермиона выдернула себя из размышлений:

— Благодарю, это очень любезно с вашей стороны, но…

— Да-да, не спорь, я всё равно попрошу Дакли подать чай, как ты любишь. — Она сделала паузу, безуспешно борясь с недовольством. —  Хотя вкусы сегодняшней молодёжи меня шокируют.

Гермиона хмыкнула: привычку пить чай с бергамотом, ванилью и мёдом она приобрела во время беременности, а после просто не смогла от неё отказаться. Это было вкусно, какими бы глазами на неё ни смотрели… да, пожалуй, все. Тем не менее Гермиона широко улыбнулась, игнорируя ворчание миссис Паркинсон:

— Спасибо за ваше гостеприимство, как и всегда, но сегодня, пожалуй, без чая. — С этими словами она практически бегом понеслась на второй этаж, услышав вдогонку:

— Выпрями спину, дорогая, неси себя достойно! Ты же известная личность!

Известная личность, также именуемая как Гермиона Грейнджер, подойдя к комнате Пэнси, нерешительно остановилась. У неё не было времени на раздумья, после того как она приняла решение увидеться, поэтому в голове происходил стремительный мыслительный процесс, граничащий с паникой. Воззвав к остаткам храбрости, она постучала.

— Мама, я сказала, что у меня нет времени и сил на разговоры. Я выйду к обеду.

— Это… это не мама, это Гермиона.

Дверь через секунду открылась — на пороге стояла Пэнси с встревоженным взглядом:

— Мерлин… — Она выдохнула. — Это ты! У тебя всё в порядке?

Гермиона было открыла рот, чтобы сказать что-то о том, что у неё в порядке практически ничего, но вырвалось совершенно другое:

— Пэнси, прости меня.

Паркинсон застыла, а её глаза забегали по лицу Гермионы. Наверное, в этот момент Гермиону накрыло осознание, что она не состоялась не только как мать, но и как подруга. Поэтому она просто сделала резкий шаг и изо всех сил обняла Пэнси.

— Прости меня, я была такой эгоисткой, — она бормотала извинения куда-то в плечо. — Мне очень-очень жаль, я не должна была так реагировать.

Пэнси ответила на объятие и прочистила горло:

— Нет, это ты меня прости. Я должна была тебе всё рассказать, ты же ненавидишь секреты, и мы всё друг другу говорим. Я просто… — раздался тихий всхлип, — …не знала как. Ведь я бросаю тебя на пол чёртовых года.

Чувство вины сдавило грудь, и, приложив немалые усилия, Гермиона оторвалась, чтобы посмотреть Пэнси в лицо:

— Ни при каких обстоятельствах, никогда, не думай, что ты меня бросаешь. Я не знаю людей, которые бы столько делали для друзей. — Она встряхнула Пэнси за плечи, а та кивнула в ответ, стерев пару слезинок со щеки. — А ведь ты чёртова Пэнси Паркинсон — главная стерва Хогвартса. Кто бы мог подумать!

Пэнси всегда по непонятной причине смешило, когда Гермиона так её называла, тогда как Тео прилетало за это из раза в раз.

Оглядевшись, Гермиона заметила, что вокруг невероятный беспорядок: разбросанные вещи, открытый сундук и несобранная кровать.

— Не верится, что ты уезжаешь. — Она рассматривала вещи, которые Пэнси пыталась собрать. Очевидно, безуспешно. — Зачем тебе свитер в Индии?

— Затем, что Тео идиот. В отличие от тебя, он не способен удерживать большое количество информации в голове. Удивительно, как его взяли в Хогвартс, — Паркинсон закатила глаза. — Индия была первоначальным вариантом, потом была Мексика, затем — Перу, а после Исландии мне пришло приглашение из Новой Зеландии. Маори создали новейший ретрит с продвинутыми магическими практиками.

Гермиона забралась на огромную кровать и обняла декоративную лавандовую подушку. Она всегда так делала на девичнике у Пэнси. Вообще-то, это была странная традиция для тридцатилетних волшебниц, у одной из которых ещё и был ребёнок. Сидя в пижамах и с несколькими бутылками вина, они перемывали кости всем знакомым, разбавляя эти разговоры откровенной рефлексией. Это помогало им наверстать упущенные беззаботные годы. Иногда к ним присоединялась Джинни, но в основном это было время для них двоих.

— Итак, Новая Зеландия на полгода. — Гермиона склонила голову, пристально глядя на Пэнси. — Это довольно смело.

— Ты смотришь на меня так, чтобы я сразу выложила тебе, насколько чертовски сложно мне дался этот шаг, или есть ещё какая-то причина? — хмыкнула в ответ Паркинсон.

— Нет, просто это… так далеко. Хотя мои родители путешествовали там, и им понравилось. — Вдруг Гермиону резко осенило: — Вообще-то, там живёт Невилл. Думаю, он мог бы показать тебе интересные места!

Пэнси поморщилась:

— Лонгботтом? Не уверена, что нуждаюсь в этой встрече выпускников. — Она закатила глаза на умоляющее лицо подруги. — Опять эти щенячьи глаза, Гермиона! Ты просто хочешь найти повод поговорить с ним.

— Пожалуйста?

— Ладно, можешь воспользоваться моей благосклонностью в обмен на рассказ, почему, ради Салазара, ты решила порадовать меня своей персоной в полдень понедельника, — Паркинсон приняла эстафету пристальных взглядов.

Недолго думая, Гермиона выложила всю историю, произошедшую с момента утреннего опоздания. Она прерывалась на язвительные и восхищённые комментарии Пэнси, прежде чем рассказ закончился.

— Твою мать, какая же она мерзкая сука! Но, Мерлин, ты правда это сделала! Боже, Грейнджер, — Пэнси прижала ладони к щекам, — я так тобой горжусь, хотя это надо было сделать уже очень давно.

На минуту она задумалась. Гермиона прищурилась:

— Что?

— Я не думаю, что до конца понимаю слово «карма» в маггловской интерпретации, но мне кажется, ты — её идеальная демонстрация. — Пэнси приподняла бровь в ответ на непонимание на лице Гермионы. — Сама посуди: спустя пару месяцев после развода Уизли отказали в повышении, что я, безусловно, считаю справедливой ценой за последние несколько лет вашей совместной жизни, а теперь Уилсон… Кажется, вселенная наконец вспомнила значение слова «справедливость».

Ухмыльнувшись в ответ, Гермиона откинулась на кровать и утонула в мягком одеяле. Может, у неё наконец началась светлая полоса?

Но минута радости омрачилась воспоминанием о том, что Пэнси уезжает.

— Когда начинается твой ретрит?

Паркинсон тяжело вздохнула и забралась на кровать следом. Она легла рядом и взяла Гермиону за руку:

— В эту пятницу.

— Чёрт, Пэнси. — Она закрыла глаза. Слова никак не шли на ум. — Роуз будет расстроена…

Воцарилось молчание. Несмотря на гложущее чувство вины, Гермионе было тяжело смириться с мыслью и о разлуке с лучшей подругой, и о расстройстве Роуз, которое несомненно последует сразу после того, как та узнает, что Пэнси не будет на дне рождении. Однако Гермиона тут же отогнала от себя это — Паркинсон нуждалась в поддержке, ей было нужно услышать, что она поступает правильно.

— Знаешь, ты ведь вернёшься к Рождеству. И, очевидно, ты не сможешь избежать вечера имбирных печений. — Гермиона сжала ладонь Пэнси и ободряюще на неё посмотрела. — Твоя гриффиндорская часть…

— Нет у меня никакой гриффиндорской части, — проворчала Паркинсон.

— Ну конечно. Так вот, она должна тебе помочь наконец сделать это, сделать шаг навстречу чему-то новому, и, может, это принесёт тебе…не знаю, облегчение? Мотивацию и вдохновение? Новую цель? В твоих глазах это выглядит опасным, знаю, и, возможно, не стоящим риска, но…

Как будто пытаясь избежать неловкости, Пэнси решила сменить тему:

— Говоря о рисках, — она подтянулась к спинке кровати и нервно провела рукой по одеялу. — Что думаешь делать с Тео?

— Думаю, сообщить, что в нашей компании прогрессирует алкоголизм. Вы разговаривали после того великолепного вечера откровений?

Пэнси отрицательно покачала головой:

— Он закрыл камин, я отправила сову пару раз, но он мне ничего не ответил. Если честно, я переживаю. Что бы он ни натворил, это и моя вина тоже.

В глубине души Гермиона чувствовала то же самое. Возможно, они с Паркинсон надавали Тео слишком сильно, пытаясь оторвать его от приступов трудоголизма. Он сопротивлялся довольно долго, и обвинять его в том, что он наконец вылез из кокона, пусть и неудачно… Вообще-то, катастрофически неудачно — это было просто безумие.

— Думаю, мы обе перестарались. Я попробую это исправить. Ты же знаешь, что я не брошу Тео. Не для этого ли нужны друзья?

— Ох, задай ты мне этот вопрос во времена учёбы, мой ответ тебе бы не понравился, — без особого энтузиазма в голосе отозвалась Пэнси. Она вдруг встрепенулась, словно что-то вспомнила. — Мерлин, где мои манеры… Хочешь чаю? Я обещаю не закатывать глаза на твой варварский вкус.

— Я бы с удовольствием, но хочу сегодня забрать Роуз пораньше. — Гермиона слезла с кровати и грустно улыбнулась. — Возможно, с утра я была так себе матерью, и мне надо загладить вину.

Пэнси направилась в гардеробную. Там она немного пошумела и вышла с ворохом пакетов и большой подарочной коробкой.

— Я купила подарок для Роуз. Возьми с собой и обязательно передай ей в субботу, что я привезу много колдографий и кучу сувениров из национального магического заповедника. Надеюсь, этого хватит, чтобы меня простила сумасшедшая любительница всевозможных тварей.

Гермиона недовольно вздохнула:

— Ты избалуешь её. Тут… не один подарок. — Она сосчитала количество пакетов, проведя пальцем по воздуху. — Их шесть?! Пэнси, ты сумасшедшая ведьма, это слишком много.

Та запротестовала:

— Во-первых, это извинения. Во-вторых, я купила шесть подарков. По одному на каждый год её жизни. И тут три волшебных подарка, и три маггловских, чтобы она не забывала о своей уникальной двойственности.

Гермиона была тронута: Пэнси тяжело давались вылазки в маггловский Лондон в одиночку, так что это был практически подвиг. И она не смогла не улыбнуться эвфемизму «полукровки».

— Уникальная двойственность, правда? Пэнси, с таким умением придумывать формулировки ты должна была бы присоединиться к дипломатической миссии.

Пэнси безразлично пожала плечами, пытаясь (неудачно) скрыть удовольствие от услышанного. Она поставила подарки на кровать, обдумывая следующие слова. Наконец, максимально безразлично бросила:

— Может, поужинаем в среду перед моим отъездом? Скажем, в «Белом знаке»?

Гермиона закатила глаза:

— Пэнс, даже не начинай…

— Ты ни слова не сказала о нём. И не прикидывайся даже — со мной это не пройдёт. Что насчёт Драко? Что ты планируешь делать?

— Делать вид, что ничего не было. — Гермиона внимательно изучала великолепные шторы. Там всегда были такие интересные вензеля?

— Очень по-взрослому, — Пэнси прищурилась. — Зрелое, взвешенное и мудрое решение.

— Что ты хочешь от меня услышать? Он был пьян. И это было странно. И… мы ведь что-то вроде друзей.

Пэнси вскинула руку:

— У вас очень извращённая форма дружбы, если хочешь знать моё мнение. — Она недовольно поморщилась. — Особенно когда вы занимаетесь этим…

Гермиона закатила глаза. Под этим Пэнси подразумевала сеансы дружеской легилименции, которые начались полтора года назад — ещё до развода. Тогда это было просто развлечением, способом отвлечься от разваливающегося брака.

После очередного провального свидания с кем-то из конца списка чистокровных ведьм Великобритании Малфой был разбит. В тот вечер его классическое саркастичное безразличие сменилось отчаянием. Он лежал на диване на их очередной вечерней посиделке и молча страдал. Потом он начал страдать вслух, искренне не понимая, почему у него ничего не складывается.

Его временной максимум был два года — с Асторией. Они разошлись по её вине. Непоколебимая уверенность Малфоя не дрогнула ни от одного аргумента друзей. А потом одни отношения стали сменяться неудачными свиданиями, которые являлись таковыми, конечно же, не из-за него.

На эту тираду Гермиона высказала, как ей казалось, всеобщее мнение, что невозможно давать советы, не имея объективной картины. Долгий спор дошёл до предложения посмотреть его воспоминания о последнем неудачном вечере, раз «она такая умная».

Неделю она практиковалась в заклинании, а после действительно залезла к нему в голову. На удивление, Малфой оказался прав, свидание было ужасным: ведьма болтала без умолку, глупо шутила, а ещё вспомнила бывшего около двенадцати раз.

Однако дальнейшие сеансы убедили её, что проблема всё же заключалась в самом Малфое. Безусловно, он мог понравиться какой-нибудь ведьме с его раздражающе безупречными манерами, неуместно широкими жестами и сомнительными, по её мнению, комплиментами, от которых ведьмы хихикали, а у неё самой вспыхивал румянец. Иногда — не всегда. На самом деле очень редко. Она всегда оставалась беспристрастной.

Но вместе с этим он был неловок в выражении чувств, иногда излишне саркастичным или слишком сдержанным. Он мог говорить комплименты, но не был в состоянии проявить эмпатию к рассказам собеседницы. А ещё Гермиона считала, что Малфою стоит стать избирательнее и перестать ходить на свидания с кем попало, даже если у кого попало хорошая родословная.

Сеансы дружеской легилименции были весёлым занятием, которое по какой-то причине не нравилось Пэнси и вызывали недоумение Тео. О чём те не преминули высказываться. Гермиона поморщилась:

— Это вообще-то было логичным решением и очень продуктивным.

— Я на это не поведусь, Грейнджер, — Пэнси продолжала пристально смотреть на неё. — Признай, тебе никогда не нравилась ни одна из его пассий.

— Это не так.

— Интересно, — Пэнси сделала вид, что задумалась, — назовешь хоть одну ведьму, которую ты одобрила?

— Ты думаешь, я помню всех его подружек?

— Конечно нет. И да, я не права: кажется, ты что-то хорошее говорила про ту рыжую… как её? Алиандра? Адамантия?

— Если ты про ту, что увлечена алхимией, то Аделаида, — ответила Гермиона не задумываясь и тут же захлопнула рот. Торжествующее выражение лица Пэнси встретилось с её недовольным взглядом. — Давай закончим, пожалуйста, этот бессмысленный разговор.

Пэнси закатила глаза:

— Как скажешь, конечно, но, когда перестанешь, как взрослый человек, уходить в полное отрицание, пришли мне сову.

В попытках оправдаться Гермиона добавила вдогонку:

— Не я виновата, что вы с какого-то момента решили, что всегда собираться вчетвером — отличная идея. Особенно последний год.

— Ха! Думаешь, это я через раз спрашивала, заглянет ли на огонек «наша унылая гриффиндорка»? — копаясь вещах, бросила Пэнси и тут же замерла. — Хотя, если подумать, Тео тоже часто… э-э-э, проявлял инициативу.

Выпрямившись, она поспешно перевела тему. После пары отстранённых фраз и укладывания подарков в безразмерную сумочку Гермиона крепко обняла Пэнси, бормоча пожелания удачи и слова поддержки. На выходе из комнаты подруга окликнула её:

— Ты поговоришь с Тео? Из нашего серебряного трио он прислушивается к тебе больше остальных.

Брови Гермионы резко достигли линии роста волос.

— Серебряное трио? Кто нас так называет?

Пэнси ухмыльнулась:

— Тео. Он называет нас «Серебряное трио и Малфой».

— Почему Малфой отдельно? Было бы логичнее «Серебряное трио и Грейнджер».

— Потому что Тео любит тебя больше нас всех и потому что ему нравится бесить Драко.

Гермиона хихикнула. У нее были странные друзья и очень неоднозначные: взрослые успешные люди иногда вели себя как подростки. В хорошем смысле. Это придавало их дружбе большее очарование.

Решение поговорить с Тео зрело с момента, как она поднималась в комнату Пэнси. Теперь осталось его реализовать.

— Конечно, я поговорю с ним. И постараюсь вправить мозги. И не дам ему угодить под надзор Министерства. И ещё раз постараюсь вправить мозги.

Пэнси покачала головой, улыбаясь:

— Меньшего от тебя ждать не стоило. Жди сову, мы всё же поужинаем в среду. И это не обсуждается.

* * *

Попрощавшись с миссис Паркинсон, Гермиона отправилась за Роуз. Нагулявшись вдоволь, заглянув во «Флориш и Блоттс» и лицемерно нарушив правило «сначала овощи» в «Фортескью», они закончили день за чтением новых книг. Неожиданно её заинтересовали сказки братьев Гримм, однако Роуз быстро переключилась на новенькую энциклопедию магических существ.

Письмо, которое Гермиона отправила Тео днём из почтовой службы на Косой аллее, осталось без ответа. Как и Патронус. Как и второе письмо, отправленное из дома. Если бы эти упрямые люди наконец завели телефоны, было бы гораздо проще.

Гермиона решила подождать утра. Она осталась без работы, так почему бы не заняться тем, что у неё получается лучше всего, — старым добрым спасением мира?

Осталось только разобраться с одной маленькой проблемой — связаться с Тео, который упорно всех игнорировал. И эта проблема порождала проблему побольше. Вообще-то, довольно большую проблему: все идеи, которые приходили ей в голову, сводились к одному — попросить о помощи Малфоя.

Чёрт.

Примечание автора (ну куда уж без него):

В мои наполеоновские планы входило написать фанфик за полтора месяца, включив в него 5 глав. И вот мы здесь (как видите, до статуса "завершен" пока далековато).

Спасибо, что читаете. Спасибо, что комментируете, — это мотивирует меня не бросать.

Еще меня мотивируют смешные и эмоциональные сцены с нашими героями, которые должны произойти в следующих главах.

И, пожалуй, скажу, что восхищаюсь смелостью людей, которые читают процессники. Я этой смелостью не отличаюсь.

Как вам глава? Что скажете?;)

Утренняя почта не порадовала ответом от Тео. Уровень тревожности за друга вырос на несколько пунктов. Гермиона успокаивала себя хотя бы тем, что вернула звание хорошей матери с помощью блинов, голубики и какао, а также обещания, что вечером они вместе нарисуют приглашения на день рождения Роуз, а она их зачарует.

Передав дочь в руки молодой учительницы Центра развития юных волшебников, Гермиона отправилась в «Белый знак». Однако путь до него занял чуть больше времени, чем она планировала. Сначала — витрины магазинов Косой аллеи, в которых она ничего не собиралась покупать, затем — несколько кругов по ближайшему скверу под предлогом полезности прогулок на свежем воздухе. И только спустя почти два часа бесцельных блужданий она заставила себя дойти до ресторана.

Если бы её попросили описать «Белый знак» одним словом, Гермиона выбрала бы «впечатляющий». Облицовка из чёрного камня контрастировала с массивной дубовой дверью бордового цвета. По стенам аккуратно расползался плющ, достигая элегантной вывески. Название ресторана обрамляли руны: с левой стороны — райдо, с правой — вуньо.

Райдо имела двойной смысл — символ духовных исканий и покровитель торговле. Вуньо являлась одной из самых светлых рун — безоговорочная удача вкупе с сигналом о завершении периода тьмы.

К самому названию Гермиона относилась скептически. Малфой уверял, что все поймут: «Белый знак» — противопоставление Тёмной метке. Она же была убеждена, что никто, кроме самого Малфоя и, возможно, его друзей, не считает эту отсылку. Впрочем, идея была сентиментальной — и это стоило признать.

Чтобы открыть тяжёлую дверь, потребовались усилия — как физические, так и моральные.

Положа руку на сердце Гермиона могла сказать, что это один из её самых любимых ресторанов магического Лондона. Помимо удивительного меню, реабилитирующего общее представление об английской кухне, проводить здесь время было приятно. С эстетической точки зрения, разумеется.

Стены из мрамора молочного цвета обрамлялись тёмно-коричневым узором из рун. Проходы, барные стойки и рисунок полов расходились волнами — по настоянию Малфоя это символизировало извилистый путь жизни.

В ресторане всегда было многолюдно, но найм эльфов сыграл на руку: они появлялись перед столиками по щелчку пальцев, принося изысканные блюда. Взгляд блуждал по залу, пока не остановился на Плинни, юной эльфийке. Надо сказать, Малфой постарался на славу: на всех эльфах красовались наволочки пастельных тонов, напоминающие тоги, с вышитыми именами.

— Привет, Плинни, — присев на корточки, обратилась Гермиона. — Можешь позвать мистера Малфоя, пожалуйста?

— Плинни всегда рада помочь мисс Гермионе Грейнджер, — улыбнулась эльфийка и исчезла.

Спустя пару минут из глубины зала вышел виновник её моральных терзаний. Облачённый в грязно-бордовый кашемировый джемпер в тон входной двери, он не торопясь направился к ней. Нехотя она отметила, что цвет был выбран удачно — придавал ему дополнительной аристократичности, пусть в этом дополнении Малфой и не нуждался.

— Доброе утро, — едва заметно кивнул он и выдал подобие вежливой улыбки, хотя вид у него был встревоженный. — Чем обязан, Грейнджер? Ваш столик с Пэнси всегда свободен, не было необходимости меня вызывать.

Гермиона сжала губы, чтобы не отпустить колкий комментарий, который она ещё не придумала. В следующий раз стоит подготовиться заранее.

— Сегодня без столиков. И без завтраков. И без Пэнси. — Она продолжала изучать его лицо. — Нам надо поговорить. Мы можем сделать это там, где не так… шумно?

Краем глаза она заметила, как он несколько раз сжал и разжал кулак, — от тихого хруста её передёрнуло. Малфой развернулся и повёл Гермиону вглубь ресторана. Возле одной из стен он пробормотал что-то, похожее на пароль, — появилось углубление, а за ним и простая дверь.

Впервые Гермиона попала в его рабочий кабинет, минималистичный, почти аскетичный. Единственными напоминаниями о том, что счёт Малфоев в Гринготтсе занимает пару десятков, если не добрую сотню квадратных метров даже после репарационных выплат, служили классические полотна на стенах, кожаные кресла и большой дубовый стол, погребённый под стопками пергаментов. Наверняка баснословно дорогой. Настолько дорогой, что подходящее сравнение никак не шло на ум, несмотря на её впечатляющий вокабуляр.

— Присаживайся, — махнул рукой Малфой, направившись к столику с хрустальной бутылкой.

Он налил себе огневиски, но стоило ему потянуться за вторым бокалом, как Гермиона запротестовала:

— Одиннадцать утра, Малфой! Я не планирую пить.

— Интересно, — протянул он. — Тогда могу я предложить тебе кофе или то, что ты по нелепой причине называешь чаем?

Вообще-то чая ей не хотелось, однако скривившееся лицо Малфоя при одном только упоминании мгновенно пробудило желание.

— Да, пожалуйста. И не забудь ва…

— Ваниль, я помню. И две ложки мёда. Я бы ещё добавил щепотку самоуважения, на мой вкус, — он театрально закатил глаза и позвал Плинни.

Плинни выслушала заказ, но бросила недобрый взгляд на стакан с огденским. Малфой в ответ как будто сжался. Гермионе был жизненно необходим фотоаппарат, магический или маггловский — любой: самый известный слизеринец после Салазара и Волдеморта боится осуждения эльфов. Это… мило?

На заварку ушла пара минут, но они показались вечностью. Ни одного слова: Гермиона изучала пустые стены, Малфой — свой стакан.

Плинни появилась с характерным хлопком, поставила чай и исчезла, бросив ещё один осуждающий взгляд на Малфоя.

— Итак, ты хотела поговорить о…

— Тео, — кивнула Гермиона.

В его шумном выдохе послышалось что-то вроде облегчения.

— Точно, о Тео. — Малфой облокотился на каминную полку и сделал глоток. — Ну, я пытался поговорить с ним. Он никого не хочет видеть.

Что ж, этого стоило ожидать.

— Он ходил в Министерство?

Ответом были покачивание головой и ещё один глоток.

— Он сказал, что разберётся сам. — Малфой забарабанил пальцем по стакану. — Я смог прийти к нему один раз, он отозвался через дверь кабинета, а после моего ухода закрыл камин.

Плохие новости. Честно говоря, пугающие. Если бы миру нужен был символ оптимизма — им бы стал Тео. Даже в самые тяжёлые дни ему удавалось находить что-то хорошее. Да он и сам помогал всем вокруг.

— Что он сказал?

— В основном сыпал проклятиями в свой адрес и немного в мой. — Взгляд Малфоя блуждал по комнате, пока не остановился на ней. — И повторял, что, цитирую, не будет нас втягивать в это дерьмо и разберётся сам.

Гермиона хмыкнула.

— Как жаль, что его мнения в этом вопросе никто не спрашивал.

— У тебя ведь есть план?

Плана не было, но она кивнула. Конечно, у Гермионы Грейнджер всегда есть план. Ну, он точно появится в какой-то момент. Ей почти удалось себя в этом убедить.

Потерев пальцами нахмурившийся лоб, она сделала несколько глотков чая — на вкус он оказался почти таким же, как тот, что Гермиона готовила сама. Малфой повторил её движение, только со стаканом огневиски.

— У моего плана есть проблема: чтобы к нему приступить, мне нужно попасть к Тео. Он не отвечает на сов и Патронус, а пройти через ворота я не могу, потому что за двенадцать лет никто так и не разобрался, как добавить магглорождённых в список посетителей, обезопасив их от проклятий кровной магии, — она с тяжёлым вздохом закатила глаза. — Мерлин, ну какая магия нужна, чтобы справиться со всем этим дерьмом.

Сперва Малфой скривился, но его глаза быстро забегали по никому непонятной траектории, а затем — резкий скачок бровей и громкое втягивание воздуха через нос.

— У тебя есть идея! — Чашка Гермионы с громким звоном приземлилась на стол.

— Я не уверен, что сработает, но по крайней мере попытаться стоит. Бопси!

Перед ним немедленно материализовался эльф, судя по всему, из семьи Малфоев: в ресторане Гермиона его не видела.

— Хозяину Малфою нужна помощь Бопси?

«Хозяин Малфой» кивнул.

— Ты знаком с эльфами Ноттов? Дасти или Фликом, например?

Эльф воодушевился:

— Бопси знает Дасти!

— Отлично. Свяжись с ней и передай кое-что от меня.

— Конечно, хозяин Малфой.

— Попроси разблокировать камин для мисс Грейнджер или, если это невозможно, аппарировать её в поместье, но пусть не говорит об этом Нотту-младшему. Это для его же блага. Скажи Дасти, что я и мисс Грейнджер хотим помочь ему.

Бопси кивнул и исчез. Иронично, именно она, Гермиона Грейнджер, не подумала воспользоваться эльфийской магией. Этот позорный момент она предпочла бы не включать в свою биографию

В ожидании новостей от Бопси они душевно поговорили: она спросила, как у него дела, а он ответил, что хорошо, и вернул тот же вопрос. Переварив информацию, что дела у обоих идут хорошо, они обсудили погоду, которая тоже была хорошей. Идиотский разговор мог бы тянуться ещё долго, если бы Гермиона неожиданно для себя не прервала его:

— Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

Рука Малфоя, которая почти добралась до пункта назначения — рта, — остановилась.

— О чём, например?

— Ты знаешь. — Гермиона хотела закатить глаза, но тогда пришлось бы перестать вглядываться в его лицо. — Что… что ты планировал с этим делать?

Стакан окончил своё путешествие и вернулся опустошённым на поднос.

— И под «этим» ты подразумеваешь?..

— О, только не надо делать вид, что ничего не было.

— Так что-то всё-таки было?

Ей хотелось стереть этот незнакомый прищур с его лица. Она знала его ухмылку, его оскорблённое выражение, лицо в режиме «я буду с тобой спорить, пока у меня не отсохнет язык», а также двенадцать траекторий бровей в зависимости от контекста. Но не этот прищур.

— Малфой, — она решила использовать тон, который обычно заставлял Роуз честно рассказать, почему она сделала нечто, противоречащее нормам морали пятилетнего ребёнка.

Он склонил голову, продолжая неотрывно смотреть на неё:

— Как насчёт ответа «делать вид, что ничего не было»?

— Несомненно, очень взрослое и зрелое решение, — фыркнула Гермиона и тут же прикусила язык. Она почти слышала, как Пэнси саркастично изогнула бровь на эту реплику. Можно ли изогнуть бровь со звуком? Да. У Пэнси бы получилось.

Малфой продолжал изучать её, и от этого взгляда было не по себе.

— А что планировала делать ты?

— Я… — Её ответ был уже занят, хотя она заняла его первой. — Я не…

Этот разговор был воплощением слова «фиаско». Гермиона не помнила, когда ещё чувствовала себя так неловко. Что она могла ему сказать, если для себя так и не решила, как поступить?

Она и Малфой? Ну конечно. Положа руку на сердце она не раз пыталась понять, почему он вообще это сказал в тот злополучный вечер и что к этому привело. Если Тео и Пэнси знали — или хотя бы замечали, —

очевидно, это продолжалось какое-то время. Но всё общение с Малфоем было исключительно дружеским, иногда сомнительно-дружеским, но никак не романтическим. Что ему могло в ней понравиться? А ей — в нём?

Между ними были вечные споры, обмен колкостями, периодические сеансы просмотров его свиданий и изредка соревнования «кто кого перепьёт». Обычно побеждала она. Так ей потом рассказывали, по крайней мере.

Ей пятнадцать лет как уже не пятнадцать, но она была твёрдо уверена, что при наличии хоть какого-то интереса между особью мужского пола и женского должна появляться химия или хотя бы пресловутые бабочки. Между ними же точно такого не было.

Секундная стрелка беспощадно отсчитывала время, а Бопси до сих пор не вернулся, чтобы спасти её от этого разговора. Надо было что-то сказать

— Если ты хочешь знать моё мнение… — Гермиона запнулась. — Точнее… ты хочешь знать моё мнение?

Брови Малфоя отправились в путешествие навстречу волосам.

— Грейнджер, ты умираешь? — Он даже подался вперёд. — Ты правда спрашиваешь разрешения высказать своё мнение?

Гермиона поджала губы.

— Я забираю свой вопрос обратно.

— Нет-нет, — торопливо прервал он. — Говори, я молчу.

Она сделала глубокий вдох.

— Во-первых, я считаю, что у нашего серебряного трио, — Гермиона обозначила кавычки в воздухе, — массовый алкоголизм и нам…

— Серебряное трио? — Малфой скрестил руки на груди. — Кто нас так называет?

— Тео, — отмахнулась Гермиона. — Так вот…

— Погоди, а кто четвёртый?

— Неважно. Во-вторых…

— Нет, важно. — Удивление в его голосе сменилось настороженностью. — Кто четвёртый?

— Малфой, соберись! — рявкнула Гермиона, но тут же одумалась и бросила извиняющийся взгляд. — Прости, просто давай… не сейчас. Я пытаюсь сказать.

Он сжал губы, но жестом предложил продолжить. Оттолкнувшись от камина, подошёл к столику с виски, чтобы вновь наполнить стакан.

— То, что случилось в тот вечер… — На самом деле стоило спросить у Малфоя, что именно тогда случилось, но ответ ей наверняка бы не понравился. — Это было странно, правда?

Малфой на секунду замер с открытой бутылкой, затем коротко кивнул. Что ж, по крайней мере, ему так же не по себе. Но у него хотя бы было оправдание не смотреть на неё — он занимался виски. Ей же приходилось блуждать глазами по комнате. Она продолжила попытку заполнить тишину:

— Было бы глупо всё… — неопределённый жест рукой, описывающий это «всё», — …усложнять, разве нет?

Малфой вернулся к камину с новой порцией огневиски.

— Усложнять — это всегда глупо.

Зачем было повторять её же слова в другом порядке, она не поняла.

— Просто представь: ты и я… — нервный смешок. — Согласись, это было бы…

Она замолчала, а он не продолжил. Конечно, почему бы ему не заняться старым добрым унижением Гермионы Грейнджер. Каким словом стоило закончить это предложение? Смешно? Возможно. Нелепо? Слишком оскорбительно даже для него. Как насчёт…

— Это было бы нелепо, — на финише рот опередил мозг. — И абсурдно.

Рот опередил её дважды, прежде чем она успела его захлопнуть.

Челюсть Малфоя исполнила странный пируэт, запустив желваки по лицу. Он злился. Она бы тоже злилась за сказанную в пьяном порыве глупость. Осуждать его за это было сложно, самобичевание — это и её тайная страсть. В глубине души ей хотелось хоть как-то снизить градус стыда и неловкости.

— Я… я не думаю, что ты хочешь позвать меня на свидание, Малфой.

— Ты не думаешь? — сделав несколько шагов к столу, отозвался он. Провёл руками по свиткам, но, не найдя того, что искал, неуверенно вернулся к камину.

—  Это просто… Может, это просто жажда острых ощущений? Или ты решил установить новый рекорд по бросанию вызовов себе, например? — Гермиона попыталась ободряюще улыбнуться. — Мы ведь друзья, Малфой, возможно, не самые стандартные, но друзья. Верно?

— Если ты так считаешь, — он пожал плечами и прикончил остатки огневиски. — В тебе в принципе нет ничего стандартного.

— Прости?

— Прощаю. Я имел в виду, что ты просто странная, только и всего. — Тень улыбки скользнула по его лицу. — Так что там: мы нестандартные друзья и?..

Она встряхнула головой:

— И не хотелось бы это испортить. — Помолчав, Гермиона не очень уверенно добавила: — И я не странная.

— Действительно.

В чай определённо подмешали неизвестное до сих пор зелье, заставляющее нести околесицу мирового масштаба именно тогда, когда разговор можно было бы уже завершить.

— И мы были бы похожи на нелепое клише: Грейнджер и Малфой — «Пророк» бы сошёл с ума.

Гермиона замолчала и недовольно потёрла переносицу. «Пророк»? Что, во имя Мерлина, сегодня с её ртом? Даже если бы сейчас она отправила в редакцию компромат на себя со всеми грязными подробностями своей жизни, он вышел бы на предпоследней полосе в разделе позавчерашних новостей. Да даже если и на первой — ей ведь было совершенно плевать.

— «Пророк», конечно… — Малфой нахмурился, и она с облегчением вздохнула: несмотря на прошедшие годы, такая новость, безусловно, стала бы сенсацией. — Такая катастрофа…

— Ужасная катастрофа. — На самом деле соглашаться с ним не хотелось сразу по нескольким причинам: во-первых, она никогда с ним не соглашалась и не планировала начинать, а во-вторых, назвать катастрофой отношения с ней было грубо. — Так что… забудем об этом?

— Отличная мысль. — Малфой оторвался от камина. — Если мы закончили… — Он начал агрессивно перекладывать стопки пергаментов, но она всё равно мысленно поблагодарила Мерлина: он прислушался. Или как минимум постарался. Только в этой благодарности таилась крошечная нотка разочарования. Не то чтобы она ожидала другой реакции. А какой, собственно, ожидала?

Хлопок выдернул её из размышлений. В комнате появились Бопси и Дасти. Эльфийка поклонилась, поздоровалась и быстро объяснила: план с камином не сработает, но Дасти может аппарировать Гермиону прямо в поместье, если та готова сделать это сейчас.

Из груди вырвался вздох облегчения. Прежде чем уйти с Дасти, Гермиона обернулась:

— Малфой?

— Да?

— Спасибо. За помощь… — Она запнулась. — И за то, что мы разобрались с… этим.

Гермиона не успела разобрать выражение на его лице — Дасти аппарировала их в поместье Ноттов.

* * *

Когда Гермиона переживала о том, что Тео не отвечает и предпочитает страдать в одиночку, она не могла представить масштаб проблемы.

За четыре года дружбы с Теодором-никогда-не-называй-меня-больше-так-Ноттом она наблюдала его в разных ипостасях: весёлый Тео, драматичный Тео, злой Тео и её любимый — Тео с горящими глазами.

Последнего она встречала каждый раз, когда он заговаривал о работе в Хогвартсе или успехах учеников. Но от того, что она увидела в старинном кабинете поместья Ноттов, перехватило дыхание и сжалось сердце.

Посреди разбросанных пергаментов и пары десятков раскрытых на разных поверхностях книг сидел один из самых близких друзей — и она его не узнала. Это был разбитый Тео.

Он прислонился спиной к книжному шкафу, уткнув лицо в безвольно сложенные на коленях руки.

— Ну конечно, ты смогла прорваться, — пробормотал он. — Этого я не учёл.

Гермиона тихонько подошла, словно не хотела спугнуть раненое животное, и опустилась рядом. В нос ударили запах пота и лёгкая дымка перегара.

— Привет, — сдерживаясь, чтобы не поморщиться, она аккуратно положила руку ему на плечо и легонько сжала.

Никакой реакции.

— Тео, — мягко позвала она. — Тео, посмотри на меня.

Он помотал головой.

— Я бы очень хотела помочь тебе сейчас. Сделать то, что обычно делает мой друг, когда мне грустно и одиноко. — Гермиона старалась не пустить нотки паники в голос, как бы сильно они ни просились. — Но я не умею читать мысли… Ну, только если не попросят. — Она сделала глубокий вдох. — Ты был в Министерстве? Что тебе сказали?

Ответа не последовало. Мысленно она перебирала тактики поддержки: достаточно обнять Гарри, чтобы он уткнулся ей в плечо и рассказал о тревогах; поставить бокал вина перед Джинни, чтобы та вцепилась в него и наконец поделилась переживаниями; усадить Пэнси напротив и пристально смотреть, пока та не расколется. Но что делать с Тео в такие моменты — не знала.

Он продолжал упорно игнорировать её присутствие. Тогда она положила голову ему на плечо. Тео вздрогнул и хрипло отозвался:

— Гермиона, зачем ты пришла? Я этого не просил.

— Мне не нужно разрешение, чтобы прийти к лучшему другу, — придав голосу твёрдости, она неопределённо пожала плечами. — Особенно когда он страдает, и с высокой долей вероятности драматизирует ситуацию, и мне кажется…

Тео вскинул голову. Увидев его, Гермиона похолодела и нервно сглотнула.

Осунувшееся серое лицо, воспалённые глаза с глубокими тенями под ними. Нужно было отвести взгляд, но не получалось. Она силилась продолжить мысль, но язык не поворачивался, пока его голос пробивался сквозь шум в ушах. Что он говорил?

— Я подвёл её… — хрипло бормотал Тео. — Я её подвёл…

— Тео, о чём ты…

— Я так старался, — он закрыл лицо руками. — Так, блядь, старался, чтобы не быть как он.

Ей следовало догадаться. До того, как они стали общаться, Тео выжигал своё прошлое всеми доступными способами. Искоренял всё, что могло связать его с Ноттом-старшим, — старался быть его противоположностью. Не то чтобы планка была высокой: достаточно не пытать и не убивать людей во имя больного на голову полукровки.

— И ты им не стал, ты же знаешь. Я знаю. Все твои друзья знают. Все твои студенты знают. — Она надеялась, что мысли о любимых учениках пробудят в нём хотя бы лучик надежды и вытащат из этого транса.

Тео обхватил голову руками:

— Нет, нет, НЕТ! Гермиона, я просто… Алиша…

Не при таких обстоятельствах она планировала «познакомиться» с той, кто заставил Тео совершать безрассудные вещи. Гермиона быстро прикинула новую стратегию по вытаскиванию друга из чёрной дыры, в которую он попал в том числе и по её вине.

— Алиша, видимо, твоя дама сердца, — она положила локоть на колено и подперла подбородок рукой. — Первая девушка на моей памяти, у которой есть имя. Довольно красивое, если хочешь знать моё мнение.

— Она красивая. — Сквозь ноты отчаяния пробилась слабая улыбка. — Ты просто не представляешь насколько.

— Ну, я могла бы представить, если бы ты решил нас познакомить. Или хотя бы обзавёлся такой ужасающе маггловской вещью, как телефон.

Тео потянулся и схватил не что иное, как… Ну конечно. Среди всех смартфонов — Блэкберри. Он протянул его Гермионе: на заставке стояла совместная фотография с, очевидно, Алишей. С экрана смотрели смеющийся Тео и чуть смуглая девушка с роскошными угольными волосами, собранными в конский хвост, и выразительными бровями. На застывшей картинке Алиша будто украдкой смотрела на Тео, заправляя выбившийся локон за ухо.

— Тео, всё это время у тебя был телефон? Серьёзно? — Гермиона с наигранным недовольством скрестила руки на груди. — Четыре года минимум раз в неделю я умоляла вас троих переместиться из каменного века в двадцать первый.

Раздался едва различимый смешок — и в душе появилась надежда. Алиша была его слабостью, как и мысли о ней, и Гермиона решила — как бы низко это ни было — воспользоваться этим.

— Итак, видимо Алиша настолько хороша, — она игриво прищурилась и притворно нахмурила брови, — что ты её послушал и обзавёлся нормальным средством связи.

— Прости, но присылать своей девушке-маггле сову с письмом или Патронус было бы недальновидно, ты не думаешь? — Тео повернулся к ней, слабо улыбаясь. Гермиона хихикнула и кивнула. — Но знаешь, не думаю, что она бы этому удивилась.

Пришлось незаметно ущипнуть себя за бедро, чтобы не задать пару сотен вопросов: об Алише, истории знакомства, её предпочтениях, намерениях относительно Тео — и обо всех мелочах, которые делали его таким… счастливым? Последние месяцы она краем глаза замечала перемены. Тео стал мечтательнее и сентиментальнее. К невероятному оптимизму добавились розовые очки, которые ему, к слову, очень шли.

— Маггла, которую не напугать говорящей сущностью, похожей на призрака?

Тео пожал плечами, молча забрал телефон и принялся любовно разглядывать фотографию:

— Ты знаешь, — тихо начал он, — она ведь знала о магии. До того, как я показал.

Гермиона нахмурилась.

— Знала? Что ты имеешь…

— Ну, не знала-знала. Но… — Тео слабо усмехнулся. — Она показывала мне эти… длинные колдографии. Картинки, которые двигаются. Со звуком. Только дольше, чем обычные колдо.

Ухмылку удержать не удалось:

— Это фильмы, Тео.

— Точно, фильмы, — он кивнул. — Да. Там был кто-то, похожий на Дамблдора. С длинной бородой и в мантии. И драконы, представляешь? Драконы! Я даже подумал, что она не маггл. Что разыгрывает меня. Но были и другие длинные колдографии…

— Фильмы.

— Мерлин, я старался запомнить все эти маггловские слова, проклиная себя за то, что раньше считал маггловедение чем-то ниже своего достоинства. — Он обхватил колени руками, но лицо прояснилось. — Кажется, магглы знают о нас. В теории, разумеется. Да, там много нереалистичной чуши… Например, представляешь себе гномов с огромными волосатыми ступнями?

Гермиона хихикнула.

— Все магглы знают это, Тео. Ну, не то, что это существует, но все знают хоббитов.

— Согласись, даже звучит глупо, — по-ребячески возмутился он, но тут же посерьёзнел. — Она была так… очарована всем этим. И я клянусь, я хотел всё сделать как надо — рассказать в нужное время, правильно, но…

— Тебе хотелось порадовать её?

Тео отрицательно покачал головой.

— Если бы так — было бы не так паршиво. Нет, случилось не поэтому. — Пауза, глубокий вдох. — Как-то мы засиделись у неё после фильма. Она с таким восторгом рассказывала о маггловских выдумках, в которые никто не верит: драконы и ведьмы, планеты с жизнью — обо всём этом. А я просто слушал.

Тео перевёл дыхание.

— И вдруг она так серьёзно посмотрела на меня и сказала… — Он провёл рукой по волосам и поморщился, будто воспоминание давалось с трудом. — Она сказала, что счастлива. Что может быть собой со мной, не притворяться.

Гермиона закрыла глаза. Саднило где-то в районе грудной клетки: она слишком хорошо знала Тео, чтобы не понять, что последует дальше. Конечно, Алиша, сама того не ведая, нажала кнопку «самоподрыв».

— И тогда ты рассказал ей? — Ответ она уже знала, но он кивнул. — И… как она… что она сказала?

— Ты никогда не догадаешься. — Прикрыв глаза, Тео прижался затылком к полкам. — Она заплакала…

— Заплакала? Это, ну… ожидаемо. Наверное?

— Она заплакала от восторга! — Казалось, он проигрывал эту сцену в голове не первый раз за неделю, и даже не первый за сегодня. — Заплакала, а потом так крепко обняла меня. Сказала, что знает. Что всегда верила во всё то, что для нас с тобой — просто вторник. И ещё сказала, что я идиот.

Гермиона рассмеялась, потому что ей тоже хотелось сказать ему это: что он идиот, по-настоящему и, возможно, впервые в жизни влюблённый идиот. На секунду представила, в каком восторге будет Алиша, впервые попав на Косую аллею, или какой благодарной аудиторией она станет для лекций Роуз о магических существах. И посреди этой идиллии — один из лучших друзей. Не то чтобы она размякла с возрастом, но ей нравились истории любви, полные эмоций и бабочек, желания провести каждую секунду друг с другом — по крайней мере первые месяцы, а в лучшем случае и годы.

— А потом ударила за то, что не понял, что она, пожалуй, больше всех в мире верит в магию и волшебство! — Он издал несколько коротких смешков, а Гермиона накрыла ладонью его руку и сжала в знак поддержки. — Потому что, видите ли, как иначе объяснить, что мы встретились. Её слова, не мои.

Тео потёр левой рукой правое плечо, словно хотел убедиться в реальности происходящего, и поморщился:

— Сейчас уже ничего не осталось. Хотя хотелось бы оставить хоть что-то. — Переведя дыхание, снова взглянул на телефон и провёл большим пальцем по изображению Алиши. — Мы проговорили всю ночь, как будто знакомы сто лет и в то же время видим друг друга впервые. — Он отложил телефон экраном вниз и сжал руку до побелевших костяшек. — Что ж, мне следовало запоминать. Каждую грёбаную секунду.

На секунду в груди что-то дрогнуло — тёплое, почти забытое. Впервые за четыре года у него горели глаза не из-за работы. Но к этому чувству подбиралась саднящая пустота — предвестник тревоги. Гермиона нахмурилась:

— Тео, никто не умер, почему ты…

Но Тео, хоть и говорил с ней, но совершенно не слышал её вопроса.

— Скоро она снова будет думать, что драконы — это просто сказки. Это так чертовски несправедливо.

Гермиона пыталась осмыслить услышанное, но она явно упускала что-то важное.

— Прости, дорогой, но я не вижу полной картины: ты, очевидно, влюблён, как мальчишка, и она чудесная, хоть, судя по всему, чудачка даже по магическим меркам. — Она продолжала улыбаться, но неприятное чувство ртутью разливалось по телу: Гермиона чувствовала кожей, что то, что она услышит дальше, с высокой долей вероятности, испугает ее. — И если ты считаешь, что у вас всё серьёзно… Особенно если так — тебе просто надо сходить в Министерство.

— Просто! — отчаянно воскликнул Тео.

— Да, просто. Тео…

— Ты не понимаешь! — Он направился к рабочему столу, пнув со злости несколько книг по дороге. — Но ты должна была понять. Всё то, что я сказал в самом начале. Алиша не отменяет моего отвратительного наследия, доставшегося мне от отца. Как ты помнишь, — он упёрся руками в стол, встав в профиль; даже издалека она видела, как раздуваются в гневе ноздри, — отец был мерзким убийцей и смерть была недостаточным ему наказанием. Но как отец… — Тео остановился и провёл рукой по засаленным прядям. — Мерлин, у него была одна, мать его, задача. Всего лишь одна — не подвести своих близких… И он с ней не справился.

Гермиона пыталась собрать пазл из разрозненных фраз, эмоциональных выпадов и обрывков истории.

— Можешь сказать, что именно тебя так напугало? Ты больше недели здесь, отгородился от всех! Эльфы в ужасе, раз согласились провести меня, — она попыталась притворно ужаснуться, схватившись за сердце.

— Они сотрут ей память, Гермиона.

Она выпрямилась, как по команде:

— Они не могут! — уверенно возразила она. Тео холодно рассмеялся.

— Святость Министерства непорочна для героев войны, да? — Он тут же зажмурился, осознав сказанное. — Мерлин, прости. Прости, Гермиона.

Она покачала головой, останавливая поток извинений:

— Всё в порядке, но тебе лучше объяснить, потому что я всё ещё не понимаю, что заставило тебя замуровать себя в кабинете с больше чем галлоном огневиски, — она махнула в сторону впечатляющей гвардии пустых бутылок.

Тео бросил на неё пронзительный, отчаянный взгляд:

— Как только я сообщу в Министерство, ей сотрут память.

Во рту мгновенно пересохло. Тысяча мыслей стремительно пронеслась в голове, как стая встревоженных голубей.

— Они не могут! — повторила она слишком громко. — Почему?! В этом нет никакого смысла!

Тео замолчал, роясь в бумагах. Гермиона не перебивала — дала ему пространство. Больше недели в горьком одиночестве; проблеск чего-то светлого в мыслях об Алише оказался слишком коротким, чтобы это компенсировать. Но он продолжал говорить, не замыкаясь, — и это уже было успехом.

Путь до неё он прошёл уже не так уверенно. Присев на корточки, протянул книгу:

— Я тоже так думал.

Она опустила взгляд на фолиант — «Магические законы Великобритании: 500 лет справедливости».

— Просто посмотри, сама всё поймешь.

Она принялась читать, вгрызаясь в каждое слово. К концу страницы руки похолодели. Министерство то ли в порыве послевоенного ужаса, то ли имитируя бурную деятельность, приняло закон, который показывал отношение правительства не только к демонстрации магии магглам, но и к связям с ними в принципе.

— Какая ерунда, Тео, — пробормотала она, продолжая впиваться в безжалостные строки. — Не может быть, ведь тогда бы… Гарри рассказывал, что, когда Хагрид приехал за ним, он применил магию. И никаких санкций!

— Ты слышала когда-нибудь слово «прецедент»? — Тео покачал головой и поджал губы.

— Конечно, но…

— Так вот, прецедента моему случаю нет.

— Но Хагрид…

— Хагрид — исключение, и всё прикрывали святым Поттером. Но после войны они изменили закон. — Тео сжал кулаки и огляделся будто в поисках опоры. — Решили, что война слишком ударила по безопасности. Видимо, сильнее, чем грёбаный Тёмный Лорд, потому что они… Просто дочитай. Там очень ярко описано моё будущее.

Новая версия закона обязывала каждого волшебника Великобритании сообщать о потенциальных или имеющихся отношениях с магглами в течение двух недель после их начала. Демонстрация магии без уведомления считалась отягчающим обстоятельством. В случае нарушения — строгие, а точнее, карательные меры.

Финансовая сторона вопроса в виде штрафа Тео явно не интересовала. Приговор для него был смертелен: волшебник, нарушивший закон, подлежит снятию с любых государственных должностей, а на его партнёра предписано наложить Обливиэйт в день регистрации нарушения.

— Как давно она узнала? — осипшим голосом спросила Гермиона. — Скажи, что не позже двух недель назад.

Ответом на её вопрос была звенящая тишина. Она молилась всем богам, Мерлину и Цирцее, чтобы он засмеялся, сказал, что разыграл её, что она слишком серьёзно ко всему относится. Или скривился, задав риторический вопрос, не считает ли она его идиотом, и тут же заверив, что это произошло на днях и он планирует всё исправить. Но тишина продолжала давить на барабанные перепонки, оглушая.

— Тео?

Пустой взгляд. Тело — без намёка на аристократическую выправку, потерявшее даже осанку. Гермиона резко схватила его за руку и крепко сжала:

— Тео, посмотри на меня! Это выглядит очень, очень дерьмово, не буду скрывать. Но ты не один. Мы справимся. Мы всё исправим!

Реакция Тео на её отчаянные попытки вселить веру оказалась непредсказуемой, потому что он засмеялся. Его хриплый смех заполнил пустую тишину комнаты.

— Я знаю, как всё это, — он махнул на горы пергаментов, книг и пустых бутылок, — выглядит. Как я выгляжу. Что ж, добро пожаловать в дружбу со слизеринцами, Гермиона. Теперь ты знаешь, как мы справляемся с чувствами.

— Как?

— Мы не справляемся.

Гермиона захлопнула книгу и неуклюже поднялась, стараясь не показать, как неприятно покалывает в затёкших ногах. Встала, обхватила плечи Тео и вгляделась в его лицо:

— Тео, ты правда готов сдаться? Превратиться из влюблённого идиота в несчастного влюблённого идиота?

— Я не... — он запнулся, — … влюблён.

Она закатила глаза:

— Пожалуйста, только без этого. Тебе двадцать девять, не четырнадцать, чтобы отрицать свои чувства.

Он слабо улыбнулся, но промолчал. Мыслительный процесс стремительно выдавал вопросы, идеи и решения — нужное пока не находилось.

Дрожь и тревога подло забирались под кожу. От истории об Алише у Гермионы перехватило дыхание: она буквально чувствовала эту эйфорию влюблённости — ощущение стремительного падения, превращающегося в полёт. Но теперь в ней проснулась злость, обострив старую жажду справедливости.

— Что мы имеем, — она принялась расхаживать, потирая переносицу. — Отношения надо регистрировать, магию показывать нельзя ни при каких обстоятельствах. И всё это под соусом заботы о безопасности… Какой, к драккловой матери, бред! Что за отвратительная идея — препарировать отношения людей, вешая на них магический поводок.

С каждым словом гнев забирал власть. Щёки горели, мысли носились как бешеные пикси, а глаза — из стороны в сторону, маятником:

— Что сказали адвокаты?

— Роют носом землю, но за полторы недели — ничего. — Тео горько усмехнулся. — Какая ирония: в тот вечер я думал, что вы с Драко и Пэнси просто драматизируете. А оказалось, что вы драматизировали недостаточно.

Гермиона обернулась. Дыхание участилось, губы пересохли. Она металась между словами поддержки для Тео, проклятиями в адрес Министерства и самобичеванием: была недостаточно внимательна, не заметила перемены, не успела вмешаться. Если бы узнала раньше!

Тео что-то говорил. Она извинилась и попросила повторить.

— Я говорю, что ты ничем не можешь помочь и не должна этого делать, Гермиона.

— Ну, тогда добро пожаловать в дружбу с гриффиндорцами, Тео, — неожиданно для себя она ухмыльнулась, почувствовав что-то вроде лёгкого азарта. — Скоро узнаешь, как мы справляемся с проблемами.

Тео театрально вздохнул:

— Ты ждёшь, что я спрошу «как». Ну и как?

— Мы справляемся, — она горделиво вздернула подбородок, — по-своему и иногда с сопутствующим ущербом в виде гигантских мёртвых змей или выпущенных на волю драконов, но справляемся.

Тео резко переменился в лице, схватил её за руку и пристально посмотрел.

— Не смей. — Голос отдавал стальными нотками. — Это закон. Министерство не прощало никого, меня — тоже. Если бы был способ… Ты ведь знаешь: если бы он был, я бы уже всё решил.

— Но…

— Никаких «но». Ты не должна ничего делать, Гермиона. Это не твоя война.

Война. Она действительно давно забыла, что это такое, благодаря семье, дочери, друзьям. Война была синонимом горя и потерь. И единственное, что помогло пройти через неё, — вера в справедливость и осознание, ради чего борешься.

И ради кого.

Тело пронзило что-то знакомое до боли — ощущение силков, которые опутывали так давно, что она перестала их замечать. Силков, из-за которых дышала вполсилы, не могла свободно двигаться. Мама говорила ей: ты живёшь на острове, а не строишь корабль. Она же сама позволила этим силкам обрасти вокруг, оставляя всё меньше пространства для возможности дышать полной грудью.

— Я должна, — резко бросила Гермиона. — И только попробуй мне возразить сейчас.

Тео отпустил её руку и бросил настороженный взгляд. Гермиона же пыталась решить, в какой части его последней фразы скрывался ответ: в том, что она не должна, или в том, что кто-то решил за неё, стоит ли ей воевать за того, кто дорог.

— Не думаю, что для тебя это новость, Тео, но ты — один из самых близких мне людей. — Она обхватила ладонями его лицо. — И ты как никто знаешь, что делают близкие, когда кому-то плохо.

Молчаливый кивок. Она продолжила:

— Я хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы вёл себя как влюблённый подросток. Чтобы воспитал несколько поколений талантливых ведьм и волшебников. Это твоё по праву.

— И всё же…

— И всё же дай мне помочь. Я на короткой ноге с Артуром — уверена, мы что-нибудь придумаем.

Тео молчал кивнул, когда она притянула его к себе, чтобы обнять.

— А теперь открой камин и, ради Годрика, вспомни, где в твоём поместье хорошая ванна.

Выйдя из домашнего камина, Гермиона первым дело отправила Патронуса Артуру, чтобы поймать его в ближайшее время. Спустя пару минут Ласка уведомила её о том, что через час они могут поговорить в Норе. Сделав глубокий вдох, она зачерпнула горсть Летучего пороха и сделала шаг.

* * *

Оказавшись в Норе, Гермиона чуть не пала жертвой игрушечной метлы, валявшейся в окружении разноцветных деталей конструктора прямо рядом с камином. Чертыхнувшись, огляделась и прислушалась. Не успела пойти на звук, как ей навстречу выбежала Джинни.

— Гарри! Тут твоя вторая любимая женщина, к которой я не ревную! — Джинни радостно притянула Гермиону к себе.

Гарри выглянул из кухни и широко улыбнулся:

— Ну, здравствуй, моя вторая любимая женщина. — Он стянул с плеча полотенце, вытирая руки. — Джинни заставила меня приготовить пирог с ревенем, и, если задержишься хотя бы на час, возможно, тебе тоже что-то достанется.

— Ревенем? — поморщилась Гермиона. — Джинни ненавидит ревень.

— Я тоже так думала, но маленькое чудовище внутри меня со мной не согласно, — ухмылясь, Джинни похлопала себя по округлившемуся животу.

Нора всегда действовала умиротворяюще — невзгоды и печали растворялись с каждым приходом сюда. Если бы Патронусом мог стать физический объект, им был бы дом Уизли.

Джинни скомандовала Гарри возвращаться к готовке и потащила Гермиону на диван.

Несмотря на кочевой образ жизни, Поттеры оставались одними из самых близких друзей Гермионы. Каждый раз, когда они возвращались, случались бесконечные ужины, наполненные рассказами об успехах (Гарри), свежими сплетнями про бывших однокурсников (Джинни) и трудностями родительства (все вместе). После развода количество ужинов сократилось: Поттеры старались занять нейтральную позицию, но всё ещё иногда разрывались между ней и Роном.

— Итак, вторник, ты не на работе, и ты взволнована. Рассказывай, — Джинни с нетерпением потёрла руки.

— Я не… Вообще-то я пришла к Артуру, если честно. Он сказал, что скоро будет дома, — Гермиона виновато улыбнулась.

Джинни прищурилась:

— Определённо. Определённо что-то случилось. Выкладывай!

Сопротивляться этому взгляду было невозможно. Тяжело вздохнув, Гермиона рассказала про Тео. Получилось сбивчиво: Джинни вставляла вопросы с каждым новым поворотом.

— И ей сотрут память, как только он подаст бумаги. А потом лишат должности в Хогвартсе. Точный порядок последствий может меняться.

Джинни нахмурилась, уставившись в невидимую точку.

— Ни черта подобного, — скрестила она руки на груди. — Это слизеринское воплощение Патронуса должно присматривать за Джеймсом, когда наша ходячая катастрофа отправится в Хогвартс.

Гермиона не знала, на что нужно среагировать первым: на характеристику Тео или планы Поттеров на него. Однако реакция Джинни вселила надежду.

— Думаешь, Артур сможет помочь?

Джинни покачала головой:

— После ухода Кингсли папа почти не занимается политикой. Снял с себя часть обязанностей заместителя. Я пыталась сагитировать его выдвинуться, но меня, как обычно, никто не слушает.

Это было неправдой. Джинни строила всю семью и ближайших родственников. Не прислушиваться к её мнению было невозможно — из-за непоколебимой уверенности, что она всегда права. И она почти всегда была права.

— Пока ждём папу, можем придумать пару вариаций на тему «а я говорила» для него. Я знала, что нам однажды понадобится кто-то, кто прикроет наши задницы.

Гермиона запротестовала:

— Я не… Это не… Я просто хотела проконсультироваться. Мы не должны пользоваться служебным положением, чтобы…

Ну, она почти не обманывала себя, намерения были скорее наивными, чем расчётливыми.

— Ты буквально пришла, чтобы это сделать. — Ухмылка Джинни заставила её почувствовать себя неловко.

И ведь правда: она пришла, чтобы каким-то волшебным — ирония — способом обойти систему. Пусть и с благими намерениями. А это почти не считается. Никто же не злился всерьёз за разрушенную Адским пламенем Выручай-комнату?

— Я просто не знаю, что делать, Джин. Я же всегда знала, как поступить. Всю школу и всю войну — знала. Всегда был план. После победы — тоже план, и я старалась чётко ему следовать. Но вот я здесь. Что, к мерлиновой матери, со мной не так?

Джинни положила её голову к себе на колени, перебирая короткие волосы.

— Может, просто надо перестать планировать? Всё, что происходит со мной и Гарри, не было запланировано. Но мы счастливы. Просто плывём по течению.

— Легко говорить, когда ты замужем за самым надёжным человеком магической Англии, — проворчала Гермиона. — Вы всегда знали, чего хотите. А я — нет. И сейчас всё вышло из-под контроля, и я не знаю, как это исправить.

— Наверняка твоя вторая лучшая подруга тебе это говорила, — Джинни притворно скривилась. — Но ты не можешь контролировать всё и всех. И тебе это не нужно.

— Ну конечно, тебе ведь виднее, что мне нужно, — проворчала в ответ Гермиона.

— Конечно. Тебе нужно в отпуск. И хорошенько потрахаться.

— Джинни! — Кровь поднялась от шеи к лицу, как столбик градусника. — Сейчас мне надо сделать так, чтобы безрассудность Тео не вышла ему боком. Ты бы видела, в каком он состоянии, и я…

Камин озарился всполохами зелёного пламени, и из него вышел Артур Уизли.

— Папа! Гарри, папа дома!

— Привет, лисичка, — Артур обнял дочь и кивнул Гермионе. — Гермиона, рад тебя видеть. У тебя был… тревожный голос. Присоединяйся к нам за ужином, а после расскажешь о своей проблеме.

Из кухни вышел Гарри и протянул руку. Артур направился было к лестнице, но Джинни его остановила:

— Боюсь, придётся обсудить всё сейчас.

Когда все расселись, Джинни взяла ситуацию в свои руки: пересказывала долго, с драматическими паузами и преувеличениями. Откуда-то взялась деталь про то, что Тео и его возлюбленная готовы сбежать на Гавайи, лишь бы система их не разлучила. Гарри с Артуром хмурились и мрачнели с каждым поворотом.

— И вот, Гарри, от нас вот-вот уйдёт лучшая нянька для Джеймса. А ты знаешь, — она вложила весь дар убеждения в последнее слово, — каково остаться без хорошей няни.

Гарри покраснел.

— Папа, не знаю, как тебе сказать, — продолжила Джинни, — но… я тебе это говорила.

Гермиона перехватила инициативу:

— Артур, мне нужно понять одну вещь. Этот закон — насколько он… значимый для системы? Есть ли хоть какая-то возможность его обойти?

Артур покачал головой:

— Боюсь, это сложная… на самом деле почти невыполнимая задача. Это был один из «показательных» законов послевоенного времени. Министерство старалось продемонстрировать работу над безопасностью — после падения Волдеморта появились разговоры об угрозе со стороны магглов. Весь девяносто восьмой Статут о секретности нарушался с обеих сторон, и утечки ставили под угрозу магическое сообщество.

— Какая чушь! — Джинни вскочила. — Это мы — угроза для магглов, а не наоборот. Бред сивого Абраксана.

— Лазейки, скорее всего, тоже нет, — Артур развёл руками. — Всё-таки закон… — Он нервно потёр переносицу. — Не думаю. Он молод и амбициозен, ему важна поддержка населения. Если это вскроется — подорвёт авторитет.

Неприятная тишина перекочевала из кабинета Тео в Нору. Джинни успокаивающе водила пальцами по волосам мужа. Гарри выглядел задумчивым. Гермиона теребила нитку на подушке — и вдруг замерла.

— Кингсли.

— Кингсли? — отозвались все с разной долей беспокойства и надежды.

— Кингсли. — Нитка наконец оторвалась. — Он был министром послевоенного времени. Скорее всего, подписал этот закон после голосования. И наверняка именно благодаря его поддержке нынешний министр занял свой пост. Если кто-то может на него повлиять — это Кингсли.

Артур задумался:

— Это непростые политические интриги, Гермиона. Нужно подойти к вопросу с осторожностью…

Но Джинни уже перебила его:

— Решено! — Она повернулась к Гермионе. — Но для истории: могу я потом сказать, что эта гениальная идея принадлежала мне? Без обид, иногда хочется похвастаться чем-то… ну, не связанным с материнством и бьюти-бизнесом.

Гермиона хихикнула и предложила забирать любые заслуги, когда заблагорассудится. Однако в голове засела фраза Артура — в тонкие сложные политические переговоры она лезть не умела.

С этим Гермиона разберётся позже, пока же ей очень хотелось сказать что-то своей семье, что выразило бы её признание:

— Я знаю, Тео не близок вам, и я не…

— Даже не вздумай заканчивать это предложение, — вмешался Гарри. — Твои друзья — наши друзья, и это никогда не поменяется.

— Она дружит с Малфоем, — услужливо подсказала Джинни, пряча свою хитрую улыбку, когда Гарри закатил глаза.

— Её друзья — всё ещё наши друзья, дорогая, но спасибо, что напомнила о кривой дорожке, на которую вступила Гермиона. — Он притворно тяжело вздохнул. — Мы сами виноваты, надо было оставаться в Лондоне, а не бросать тебя одну.

— Я не маленький ребёнок, и вы меня не бросили.

Артур вернулся с маггловской записной книжкой, вырвал листок с адресом:

— Хочешь, пойду с тобой? Или предупрежу Кингсли?

Гермиона покачала головой.

— Спасибо, Артур. Думаю, мне надо сделать это самой.

Он обнял её на прощание — так, будто она не развелась с его сыном год назад. Даже спустя столько лет Уизли оставались её семьёй, делившей первенство с Грейнджерами.

Гермиона вышла в сад и попыталась унять дрожь. Что сказать Кингсли? Ей нечего было предложить взамен. У него власть — у неё лишь слова. Позади раздался голос Гарри:

— Нужна вдохновляющая речь? — Он подавил смешок, когда Гермиона обернулась. — Иногда нужно просто сделать что-то не думая, но искренне веря, что это правильно

Гермиона ухмыльнулась:

— Это мне говорит чемпион «делать что-то не думая».

— Всё верно. — Лицо резко стало серьёзным. — Гермиона, есть вещи, в которых я никогда не сомневаюсь. Знаешь, какая занимает верхнюю строчку?

Она покачала головой.

— Я никогда не сомневаюсь в том, что, если ты поставишь себе цель, которая для тебя действительно важна, у препятствий просто нет шансов.

В носу защипало. Но Гарри со знанием дела не дал повода для слёз — молча развернулся и направился в дом.

— Аппарируй уже отсюда! — выкрикнул он напоследок.

* * *

Дом Кингсли находился в пригороде Хэмпстеда. Вокруг на протяжении многих миль не было ни одного здания, ни единой живой души. Про себя Гермиона отметила, что в таком уединении есть что-то притягательное. Она остановилась возле небольшой калитки и принялась изучать пространство: перед ней раскинулся внушительного размера ухоженный коттедж — некоторые стены обвивал плющ, добавляя умиротворения.

Из одной из трёх каминных труб шла тонкая струйка дыма. Гравийная дорожка была отделана по бокам тёмными бордюрами, рядом с которыми яркими пятнами были посажены садовые цветы, от английских роз до флоксов. Цветы были невероятной красоты, однако взгляд зацепился за разбросанные по периметру сада деревянные ульи, окрашенные в пастельно-голубые оттенки.

— Гермиона? — Взгляд резко сфокусировался на мужчине в белом комбинезоне, плавно переходящем в лицевую сетку. Кингсли она узнала лишь по голосу. — Какой приятный сюрприз!

В ответ Гермиона выдала свою дежурную улыбку:

— Прости, что без предупреждения. — Она вошла во двор и огляделась. — Никогда бы не подумала…

Гермиона надеялась, что слова не прозвучали грубо. Мысленно она уже составлялся список людей, которым расскажет, что бывший министр магии стал самым обычным пенсионером, несмотря на исторический размах его личности.

— Никогда бы не подумала, что ты найдёшь такое необычное хобби. С учётом твоего… впечатляющего прошлого.

Поможет ли ей эта неприкрытая лесть, она не знала, но, кажется, сегодня она перестала вести счёт тому, чем может удивить себя и окружающих.

— Ну, это ты преувеличиваешь, — усмехнулся Кингсли. — Если дашь мне пару минут, я приготовлю нам чай. Некоторые старые друзья не так часто захаживают, знаешь ли.

Гермиона кивнула и молча проследовала в дом. Внутри он напоминал каталоги по дизайну интерьера, которыми зачитывалась её мать. От маггловского представления об уюте убранство отличалось лишь волшебными атрибутами — старой метлой на стене, развешанными повсюду колдографиями и вырезками из «Пророка», восхваляющими Кингсли. Коллекция охватывала послевоенные годы вплоть до отставки, и это было довольно… тщеславно. Гермиона старалась незаметно всё изучить, благодаря Мерлина, что бывший министр в этот момент занят, приказывая эльфу приготовить чай.

Какая вольная интерпретация «я приготовлю».

А своими предпочтениями в чае ей почему-то не захотелось делиться — попросила простой чёрный.

— Это мой зимний сад, — махнул рукой Кингсли, снимая маску пчеловода. — Могу с лёгкостью назвать его главным достижением последних лет.

Гермиона прикусила язык, чтобы не съязвить: с учётом принятого закона, угрожающего её другу, это действительно было его главное достижение. Раздражение одолевало её с момента прихода. Вежливость и обходительность казались настолько неуместными, насколько неуместным может быть чаепитие посреди горящего леса.

— Должен признаться, я удивлён. — Кингсли вернулся, облачённый в горчичный кардиган. — Очень рад, очень рад.

Он вежливо улыбнулся. Она — в ответ. Надо было продумать план светской беседы заранее. О Кингсли Гермиона знала не больше, чем обычный читатель «Пророка»: первые годы после войны они пересекались на торжественных гала-вечерах, она фотографировалась рядом с ним, а её улыбка служила валютой, подкупающей избирателей.

Последние лет десять взаимодействие ограничивалось встречами в Хогвартсе на годовщину битвы. Обсуждали только семейные новости: она рассказывала про Роуз и иногда про Рона, а он… Точно, у него была жена. Гермиона не была уверена, что они всё ещё вместе, но решила рискнуть:

— Как твоя жена?

— Прекрасно, — Кингсли с любовью посмотрел на полку с лилейником. — Гостит у родственников в Испании. Вы разминулись буквально на пару дней. А как твоя семья?

Новый обмен улыбками.

— Прекрасно, родители не сидят без дела.

— Как Роуз?

— Мечтает о Хогвартсе каждый день последние два года. — Гермиона пыталась нащупать вопрос, который поможет аккуратно перейти к делу. — И давно ты стал повелителем мёда?

Кингсли, казалось, ждал этого.

— Ты не представляешь. — Глаза возбуждённо блеснули. Наверное, так же выглядела и Гермиона, оказываясь в новой библиотеке. — Я много читал о них. Невероятные существа! Например, ты знала, что у них есть разведчики? Они ищут цветы, а когда находят — танцуют, указывая направление, чтобы остальные нашли верный путь. Немыслимо, правда?

Прозвучал глоток чая: Кингсли замолчал на секунду, пока Гермиона осматривала пространство, пытаясь придумать, как не скатиться в обсуждение пчёл с чиновником на пенсии. Дипломатией она не отличалась никогда, а прямолинейность давалась ещё сложнее. Однако, собравшись с духом, она сделала ход:

— Я пришла не за чаем.

Кингсли замер и обиженно поджал губы, аккуратно опуская светло-сиреневую фарфоровую чашку на столик. Впрочем, это выражение быстро сменилось почти искренне дружелюбным, видимо отработанным годами переговоров.

— Прости, я… просто… — Гермиона выругалась на себя за неуверенность, которая вряд ли поможет в её первой за долгое время спасательной миссии.

— Ерунда, Гермиона! Всё что угодно для друзей, — Кингсли откинулся на спинку стула, излучая непоколебимую уверенность.

При слове «друзей» Гермиону передёрнуло.

— Знаешь, дело в том, что… У меня есть просьба. — Она незаметно ущипнула себя за бедро, чтобы собраться. — Ты помнишь закон о регистрации отношений с магглами?

Кингсли молча кивнул. Глубокий вдох — и Гермиона рассказала историю Тео и Алиши, опуская слишком личные подробности. Бывший министр слушал внимательно, не выдав ни тени эмоций. Когда она закончила, он подался вперёд и доверительно накрыл ладонью её руку:

— Безусловно, очень грустная история, — вздохнул он. — Мне жаль, что мистер Нотт поступил так… опрометчиво. Думаю, ты сама это понимаешь.

— Я знаю, Кингсли. Уж поверь, кто, как не я, знает, как работают правила. Но ведь бывают разные ситуации, а в этом законе частные случаи даже не подразумеваются!

— Верно. — Лицо Кингсли выражало, видимо, всё сострадание человечества. — И кому, как не тебе, знать, что соблюдение законов — залог нашей стабильности.

На последнем слове Гермиона резко втянула воздух, но тут же сжала руку в кулак, впиваясь ногтями. Вести разговор вежливо. В рамках дозволенного. Не давать волю эмоциям и не рассказывать в подробностях, в каких именно местах она видела эту стабильность.

— Какой интересный выбор слова, — несмотря на все усилия, огрызнулась она. — Для закона, который позволяет стирать невинным людям память без суда и следствия. Даже не разбираясь в конкретных случаях. Не давая ни единого шанса.

Кингсли продолжал всё так же печально смотреть на неё.

— Ты же знаешь, что, если соблюдать закон, всё будет хорошо. Но я понимаю твою злость, Гермиона.

— Не думаю, что понимаешь, — отрезала она.

— Этот закон может быть слишком строгим, но он необходим. Для безопасности всех волшебников магической Англии: твоей, моей, твоих друзей…

— Пока что мои друзья чувствуют себя в опасности именно из-за этого закона. — Ноздри раздувались с каждым словом.

— Как бы мне ни хотелось тебе помочь, Гермиона, я не могу. Закон делает наш мир безопасным, даёт возможность контролировать информацию о магии. Пойми, регистрация отношений с магглами…

Гермиона отбросила его ладонь и скрестила руки на груди.

— Помнится, уже был чудесный закон о необходимости регистрации… — начала она, хищно прищурившись.

Кингсли осёкся, его зрачки расширились, пока он безмолвно пытался поймать воздух губами.

— Ты не можешь сравнивать…

— Не могу? — Она вскочила, чуть не сбив чашку со стола. — Думаю, именно я, как никто другой, могу. Никого не смущало, как в последний год войны регистрировали магглорождённых, словно скот. Ведь это тоже было ради безопасности, верно? Так скажи мне, Кингсли, в чём разница?

Лицо Кингсли ожесточилось.

— Ты не можешь сравнивать эти законы. Реестр магглорождённых — позорное пятно на магическом правительстве. Но мы сделали выводы. — Он поднялся из-за стола. — Прости, но думаю, на сегодня достаточно эмоциональных потрясений. Мне жаль, но помочь твоему другу я не в силах. Прецеденты ведут к нарушениям… Ты не можешь просить меня разрушать систему ради одного человека.

Уже несколько за сегодня решили, что имеют право говорить Гермионе, что она может, а что нет. В любой другой день последних лет — многих лет! — она бы почувствовала укол совести и вернулась к своему принципу: «Я обычная, а не Золотая девочка». Но перед глазами стояли разбитый Тео и заставка на его по-идиотски дорогом Блэкберри, где он выглядел до безумия счастливым.

— Боюсь, что могу. — Челюсть напряглась так сильно, что в комнате раздался скрежет зубов. — Я думаю, что могу.

Кингсли на секунду замер, но она не дала ему вставить ни слова.

— За двенадцать лет, видит Мерлин, я ничего не просила — ни у тебя, ни у Министерства. — Она выпрямилась. — Я послушно позировала на колдографиях в твою поддержку. Не просила помощи в карьере, не просила денег, как и славы — как и долбаный орден Мерлина за победу над долбаным Волдемортом. Так что, Кингсли, я могу. Ещё как.

Бывший министр поджал губы и произнёс без тени вежливости:

— Не думаю, что тебе стоит разбрасываться угрозами, Гермиона. При всём моём уважении — прошло столько лет, и у тебя нет… такой власти. — Лицо чуть смягчилось. — Ты можешь попробовать поднять шумиху. Но кого интересуют бюрократические проволочки? «Пророк» об этом не напишет даже на последней странице.

Он был прав. Чертовски прав и чрезвычайно прагматичен. Рациональность классического чиновника: следует букве закона, когда удобно, но требует от остальных выполнять его без поблажек. И вся его история…

Секундочку.

— Думаю, ты прав. — Гермиона старалась сдержать возбуждение в голосе, всем видом изображая капитуляцию. Она притворно покачала головой. — «Пророк» определённо не заинтересуют вопросы, которые я задам Визенгамоту.

Она взяла паузу, а затем злобно улыбнулась. О Мерлин, что же она делала…

— Но знаешь, что заинтересует редакторов? Трогательная история о несчастной любви. — Она сделала шаг к нему. — Сын одного из самых жестоких Пожирателей Смерти стал любимым преподавателем Хогвартса со времён Флитвика. Назло всем предубеждениям влюбился — даже не в магглорождённую, а в магглу. И теперь из-за бюрократической глупости их история обречена. Магический аналог «Ромео и Джульетты» — только с несчастливым концом для жестокого Министерства. — Последние слова она практически рявкнула. Кингсли отшатнулся и стал внимательно изучать её лицо. Молчание длилось мучительно. Адреналин бурлил в крови, грудь вздымалась, щёки горели. Ставка была сделана — без малейшего понятия, насколько реально воплотить всё то, что она описала, и с нарастающим отвращением к собственной грязной игре. Но стыд отгонялся Патронусом в виде несчастного друга.

— Гермиона, — наконец отозвался Кингсли. — То, что ты просишь… это почти невозможно. Я бывший министр, это не в моей власти.

— Но в твоей власти поговорить с тем, кто может помочь. — Она посмотрела на него с вызовом. — Уверена, у тебя есть такая возможность.

Очередное молчание. На этот раз терпения Гермионе не хватило:

— Кингсли?

Тяжёлый вздох — знак капитуляции.

— Я могу попробовать посмотреть, что можно сделать…

— Этого недостаточно, — к собственному удивлению, отрезала она. — Выпишите ему штраф, сделайте выговор, но он должен сохранить должность преподавателя, и Министерство закроет глаза на его промах.

Уверена ли она в собственной благоразумности, угрожая бывшему министру? Пожалуй, нет. Но она внезапно почувствовала себя самой гриффиндорской гриффиндоркой, которую слегка покусали змеи. И мысль бороться за правое дело не по правилам уже не казалась преступной.

Кингсли позвал эльфа убрать чай и жестом предложил Гермионе проследовать за ним. Его почти смиренное согласие заставило сердце биться так сильно, что ей чудился хруст рёбер.

— Я пришлю сову, как только получу ответ от министра, — он устало опёрся на калитку. — Обещаю, что сделаю всё, что в моих силах..

— Спасибо, Кингсли, но лучше Патронуса. — Она старалась звучать спокойно и уверенно, хотя ноги настойчиво предлагали маршрут туда, где можно будет прокричаться. — И… я это очень ценю.

Кингсли покачал головой:

— Ты очень изменилась, Гермиона.

— Я просто… увлеклась кораблестроением, — ухмылка, которая отчаянно просилась, наконец вырвалась на свободу.

Попрощавшись, она аппарировала в переулок — не самый ближний к Центру развития юных волшебников, — чтобы выпустить адреналин, разрывающий вены. Можно ли идти вприпрыжку после того, как шантажировала бывшего министра? Что ж, Гермиона Грейнджер — смогла.

* * *

Забирая Роуз из центра, она не оценила навыков социализации собственной дочери: та вылила тыквенный сок на одногруппника, который заявил, что хочет попросить родителей подарить ему русалку. По дороге домой Гермиона слушала лекцию об отвратительном отношении волшебников к магическим существам. Яблочко упало рядом с яблоней.

Как и было обещано, весь вечер ушёл на рисование приглашений: каждому гостю выпала честь получить открытку с персональным существом, которое произносило адрес и время праздника. Выбор существ оказался неожиданным и порой ставил в тупик. Для Гарри и Джинни Роуз нарисовала двурогого зверя, «потому что их двое». То, что двурог питается лицемерными мужьями, Гермиона решила не упоминать.

Уложив довольную дочь спать, она принялась нервно расхаживать по квартире: убралась, в ванной даже дважды, выпила три чашки чая, следя за тем, как жестоко отсчитываются минуты до окончания дня. В момент, когда Гермиона окончательно отчаялась, комнату озарил свет Патронуса. Рысь сообщила деловым тоном Кингсли: вопрос сложный, однако требования будут удовлетворены. Условие — щедрые взносы в предвыборный фонд действующего министра. От озвученной суммы брови поползли вверх. И тем не менее новости были хорошими.

Часы показывали одиннадцать вечера с небольшим — детское время для серебряного трио, поэтому Гермиона взяла открытку с лунным тельцом для Тео и отправилась по знакомому адресу.

Выйдя из камина, она увидела его — чистого и относительно свежего, хотя цвет лица всё ещё оставлял желать лучшего. Он вскочил с дивана с испуганным видом, но не успел открыть рот — в соседней зале послышался звон разбитого стекла и чертыхание. Как в замедленной съёмке, Гермиона перевела взгляд с дверного проёма на Тео, и тут раздался приближающийся голос Малфоя:

— Я разбил какой-то очень дорогой огневиски, но плевать. Это всё блядская Грейнджер! — На последних словах он появился в проёме и осёкся, задохнувшись. — Блядь. Грейнджер.

Растрёпанный, взволнованный: на бледных щеках играл лёгкий румянец, а рукава грязно-бордового джемпера были небрежно закатаны. Шевельнулось угрызение совести — утром она заставила его поговорить о том недоразумении. Что ж, по крайней мере, не она одна думала об этом.

— Ничего страшного. — Сделав глубокий вздох, Гермиона уверенно подошла к Тео и протянула приглашение: — Роуз очень ждёт своего дня рождения, но предупреждаю: если ты опять притащишь половину «Сладкого Королевства», я тебя выгоню.

Затем она прищурилась:

— Но думаю, Алиша поможет тебе с этим справиться.

Казалось, что из Тео выбили весь воздух: выражение лица за доли секунды сменилось с испуганного на удивлённое, а в глазах загорелся проблеск надежды. Держать его в неведении даже несколько мгновений

было бы жестоко — и Гермиона выложила всё, что произошло за день. Когда закончила рассказ и попыталась выжить в тисках благодарных объятий, накатила тяжёлая усталость, мышцы расслабились так, словно она могла рухнуть и уснуть в любую секунду. Она потрепала Тео по щеке и направилась к камину. Обернулась в последний раз и посмотрела на Малфоя с обнадёживающей улыбкой:

— Позаботься о нём, Малфой. И насчёт всего этого, — небрежный взмах рукой в сторону его бокала, — не переживай. Я всё понимаю.

Гермиона была уже на полпути к камину, когда за спиной раздались шаги, отдающие эхом в соседней комнате. На секунду она замерла, но заставила себя не оборачиваться.

— Я так не думаю, — едва слышно произнёс Тео.

Зелёное пламя охватило её прежде, чем она успела решить, хочет ли знать, что тот имел в виду.

Примечание автора:

Во-первых, спасибо, что читаете, оставляете комменты и поддерживаете. Для меня это очень много значит — это вдохновляет меня садиться и писать дальше

Во-вторых, просьба оценить, насколько умной и одновременно дурной может быть Гермиона. Но это часть ее роста, поэтому ждем и надеемся. Троп "два идиота" почти в здании.

В третьих, я торжественно клянусь не писать такие объемные главы, потому что выкладываться раз в месяц не хочу!

Жду ваших реакций!