Шёпот октября (гет)

— Руку, Уизли, положи руку ниже, на попу ладонью. Ты, что, первый раз женщин трогаешь? — Панси закатила глаза и, крепко сжав Рона за запястье, опустила его пальцы себе на поясницу.

— Ты там об-бнажена, — промямлил Рон и ярко покраснел, смущённо коснулся бледной кожи.

— Я же не полностью голая, это платье, — чёрные пряди хлёстко ударили его по лицу при очередном резком повороте головы. Она искала в толпе Малфоя.

Будь у Рона выбор, он бы остался дома. Подлил бы в чай немного огневиски, достал мамин пирог и думал бы о своей несчастной жизни без Гермионы под арии Селестины Уорбек.

После их разрыва единственное, что у него осталось — старенькое радио с плюющимся звуком да цветастый плед, полностью покрытый шерстью Живоглота. Целыми днями он сидел у окна и пил свой улучшенный чай, корил себя за все неверно сказанные слова, за последний скандал, где наговорил Гермионе всего, чего стоило и не стоило.

Спасибо наградным, которые позволяли не только не работать, но и снимать неплохую двухкомнатную квартиру на окраине магического Лондона. Без них Рон уже давно бы спился или, что ещё хуже, с позором вернулся бы к родителям.

Мама всегда ему говорила, что Гермиона Грейнджер — лучшая девушка, которую он вообще мог заполучить, а потому нужно постараться не угробить их отношения.

Рон угробил. Понял, что их с Гермионой мечты о будущем не сходятся, и прямо об этом сказал, попытался обсудить, но выбрал неудачное время, — предстоящие выборы — и спокойный диалог превратился в масштабный скандал в результате которого пришлось съехать.

Два месяца он заливал горе ромом, шатался по барам и кабакам и однажды заснул на скамейке в парке, где его и нашла Панси. Короткий и не самый приятный диалог принёс лишь одну здравую мысль — они оба хотят вернуть бывших, а для этого надо действовать сообща.

Решено было начать с ближайшего министерского бала, а затем идти по нарастающей и исполнить общее желание к концу года.

— Эй, Уизел, ты уснул или как? — резкий щелчок вывел Рона из забытья, он вздрогнул и сфокусировался на недовольном лице Панси. — Повторяю, ты должен обнимать меня так, словно влюблён, а то пока ощущение, что я держу тебя в подвале в свободное от балов время.

— Нашла его?

— Кого? Драко? — гневно изогнутые брови вернулись в обычное положение. — Нет, видимо, опаздывает. Грейнджер?

— Разговаривает с Бруствером, — Рон расстроено смотрел на знакомые каштановые кудри, ниспадающие на идеально прямую спину.

Она стояла в своём любимом костюме, вежливо улыбалась и поглядывала на серебряные часики на запястье.

Гермиона нравилась ему в школе, он готов был защищать её ценой своей жизни, бороться за каждый совместный поцелуй, каждое случайное касание, но сейчас отчего-то она казалась совершенно чужой.

Даже расставание сильно ударило лишь потому, что в глазах семьи он вновь превратился в разочарование. В младшего неуспешного сына, про которого не говорят на праздниках.

— Ладно тебе, Уизел, сейчас станцуем, посмеёмся, они сразу поймут, кого потеряли, — лицо Панси смягчилось, она чуть крепче сжала цепь сумочки. — Как я выгляжу? Не слишком развратно? Драко всегда говорит…говорил, что мой стиль слегка…ммм…чересчур для подобных мероприятий.

— Нормально выглядишь, красиво, — Рон скользнул взглядом по обтягивающему платью, нити жемчуга и ярко-красным губам. — Мне нравится.

Гермиона никогда бы не надела что-то подобное. Слишком броский макияж, вырезы настолько глубокие, что можно заметить родинку у правого соска и коснуться татуировки дракона на позвоночнике. Удивительно, но это «чересчур» Панси действительно шло, подчёркивало её бунтарство.

— Правда? Или говоришь, чтобы я не обиделась? — она наклонила голову, фыркнула.

— Зачем врать? Мы же другим врём, а не друг другу, — Рон пожал плечами, поудобнее устроил руку и кивнул на стол с закусками. — Возьмём шампанского?

— Если обещаешь, что не напьёшься до состояния овоща, — Панси скривилась, но на щеках её проступил лёгкий румянец.

* * *

Вечер был в самом разгаре. По зале скользили официанты с подносами, уставленными напитками, на сцене играл классическую музыку маленький ансамбль, скрипка выводила печальное соло.

Гермиона вот уже час общалась с министром, Малфой кружил Луну в вальсе, смеялся, когда она с серьёзным лицом указывала на люстру. Наверняка, говорила о морщерогих кизляках.

Их пара показалась Рону достаточно странной. Он почему-то всегда думал, что немного потусторонняя Луна совсем не вписывается в компанию чванливого Хорька, но, очевидно, ошибался.

— Ты уже видел, да? — Панси возникла за спиной и залпом опустошила бокал с вином. — Полоумная Лавгуд! То есть я из кожи вон лезла, чтобы поддержать его после войны, бегала в Мунго выискивала ему лучших колдопсихологов, но на бал он позвал девчонку, которая носит серьги-редиски.

— Мне очень жаль, Панс, принести тебе чего-нибудь?

— Я просто хочу, чтобы Драко вновь в меня влюбился, вот и всё! У меня не так много желаний, можно же, чтобы хоть одно исполнилось! — Панси сморщила нос, и Рон с ужасом осознал, что она сейчас заплачет.

— Хочешь, сходим подышим? Покурим там или просто уйдём? У меня дома пирог есть с почками и…

— Какой к дракклам пирог, Уизел? Ты, что, с башни свалился? — она быстро заморгала слезящимися глазами, красные губы изогнулись в подобие усмешки. — Малфой выбрал Лавгуд, а не меня, а ты тут со своим пирогом дебильным!

Не успел Рон ответить, как Панси развернулась на каблуках и, сильно задев его плечом, вылетела из зала.

Несколько долгих секунд он стоял посреди зала, как идиот, и разводил руками, словно обращался к пустоте. Мысли не клеились, язык опух и прилип к нёбу.

Что делают в ситуациях, когда один не любит другого? Если бы Рон знал, то не пришёл бы на этот вечер и не надел бы до ужаса тугой галстук. Панси бы, наверное, тоже не пришла.

Когда-то Гермиона сказала, что у него эмоциональный диапазон, как у зубочистки, и низкий эмоциональный интеллект мешает умению сочувствовать.

Абсолютная ложь. Рон испытывал множество эмоций, понимал, что и когда чувствуют другие, но так и не разобрался, что с этим со всем делать. Ему помогал пирог с почками и чай с огневиски. Иногда становилось лучше после сигареты или общения по душам с Гарри или Джинни. Так, чтобы Рон без конца говорил, а те только слушали и кивали. Идиллия.

Подойдёт ли для Панси пирог с почками? Почему-то казалось, что нет. Услышь Гермиона эти молчаливые рассуждения, сказала бы, что со школы ничего не изменилось. Полный профан в отношениях пытается успокоить чужую девушку, чьи чувства очевидно глубже, чем его собственные.

Разрешение ситуации обещало лишь большие слёзы, если не озлобленные оскорбления, но он всё равно решил попытаться всё исправить; вдруг получится.

* * *

Панси Рон нашёл в общем туалете в первой же незапертой кабинке. Она сидела на закрытом унитазе, всхлипывала и натягивала край разъезжающегося платья на бледные бёдра. По щекам бежали чёрные слезинки, капали с подбородка, пачкали кружевные перчатки, что лежали на коленях.

Вместо той уверенной Паркинсон, что велела положить ладони ниже, на него смотрела разбитая Панси, навсегда потерявшая надежду вернуть того, кого любила.

Мысли про Гермиону мгновенно стёрлись, уступили место тревоге и разочарованию. Свои чувства не особенно волновали, он уже давно утопил все горести в стакане, согласился на аферу только из-за ущемлённой гордости, передавленной расставанием.

— Извини, я действительно ерунду про пирог сморозил, — Рон опёрся плечом на косяк и развёл руками. — Совсем не знаю, что в таких ситуациях делать, Гермиону это всегда бесило. Ты можешь сама предложить что-нибудь, а я это устрою.

— Самой предложить, как себя успокоить? — Панси усмехнулась и вытерла мокрые глаза. — Абсолютно в твоём стиле, Уизли.

— Извини, я…хочешь, чтобы я навалял Малфою? — он прокашлялся и показно размял плечи.

— А ты сможешь?

— Если надо, то да, — бить Малфоя ему решительно не хотелось, но как иначе улучшить ситуацию, Рон придумать не смог.

Панси смерила его долгим взглядом, наклонила голову, словно прикидывала, как он будет смотреться во время драки, а затем звонко рассмеялась и поднялась.

От неожиданного изменения положения, перчатки свалились на пол, и Рон наклонился, чтобы их поднять.

Смех над его головой прекратился, повисло мучительно-неловкое молчание, из щели в двери долетала громкая музыка, играющая в зале.

Рон стоял на коленях перед Панси, касался виском татуировки змеи, что обвивала ногу. Слабое шипение доносилось до слуха, раздвоенный язык щекотал кожу.

От неё пахло сладковатыми духами, вином и дурманящим, глубинным желанием. В голове шумел алкоголь, пальцы дрожали, когда он скользнул к платью, осторожно огладил ладонью внутреннюю поверхность бедра.

Так интимно, стеснённо, извинения рвались наружу одновременно со стонами, член предательски напрягся.

— Не останавливайся, — прошептала Панси и шумно вздохнула.

Рон прикрыл глаза, коснулся губами тонкого шрама у колена. По телу бежала дрожь, руки тряслись от взволнованного возбуждения, происходящее казалось сном.

Гермиона стояла в зале, он целовал Панси, изменял своей любви и не чувствовал стыда.

— Пожалуйста, — дверь с тихим хлопком закрылась, отрезала их от мира, заперла в узкой кабинке. Каблуки стукнулись о плитку, на его волосы легла подрагивающая ладонь.

Она сама задрала платье до талии, покраснела, задевая чёрными ногтями тонкие трусики с серебряными снитчами. Рон смотрел снизу вверх на алые мокрые щёки, живот с проколотым пупком, смешные слипы и не понимал, как Малфой мог бросить это всё. Как мог отказаться от настолько прекрасной Панси.

У них с Гермионой всё оказалось просто и понятно: цели и мечты не сошлись, школьная влюблённость не смогла перейти во взрослую любовь.

Но Малфой…

— Это слишком? — Панси, очевидно, поняла его молчание иначе и попыталась прикрыться.

— Нет-нет, просто…не знаю, ты удивительно красивая, странно, что Хорёк этого не видел.

— Видел, просто не дальше, чем подругу, — она расстроенно пожала плечами. — Постоянно говорил, что не может смотреть на меня иначе.

— Я бы смотрел, — пробормотал Рон и принялся покрывать поцелуями гладко-выбритый лобок.

Панси постанывала под его губами, дрожала, чуть сильнее сжимала волосы и что-то шептала. Такая надменная снаружи и такая смущённая внутри. Возбуждала ещё сильнее.

Мир сжался до размеров узкой туалетной кабинки Министерства, втиснулся в трусы со снитчами и слился с горячей кожей. Язык скользнул к клитору, описал дугу, вызывая сдавленные стоны.

Гермиона и Малфой стёрлись, исчезли в водовороте прошлого так же внезапно, как и перестали быть «желаниями». Рон ускорил темп, сильнее стиснул змеиное бедро, на коже остались красные следы от пальцев. Ему стало плевать на всё, кроме запаха сладковатых духов, который заменил воздух.

Каблуки пошатнулись, Панси вся тряслась, зажимала себе рот ладонями, член разрывал ширинку. Очередная дуга стала роковой, она обмякла в его руках.

Как они выходили из кабинки и приводили себя в порядок, Рон плохо помнил. Память услужливо вычеркнула кадры преждевременного ухода с бала и извинений перед министром. Перед глазами мелькали картинки магловского такси, шёпота Панси и пьяных поцелуев в край губ.

В себя он пришёл уже дома, когда склонился над унитазом, выплёскивая всё то, что выпил на вечере. Романтика испарилась, уцелела лишь её малая часть нестираемым напоминанием на кончике языка. Рон сморщился и вытер рот ладонью.

— Я сейчас заварю чай, сразу станет полегче, — Панси в его растянутой футболке и домашних штанах босиком ходила по кухне, разливала чай по чашкам и разрезала пирог с почками. — Когда выпью, всегда жутко голодная. Ты не против?

Взлохмаченные волосы разметались по плечами, карие глаза лукаво блеснули из-под длинных ресниц. Месть осталась в серебряном платье и красной помаде, от фигуры в пижаме пахло домом и чем-то родным.

Возможно, их желание уже исполнилось, просто несколько иначе, нежели они задумывали. Так или иначе, Рон лишь кивнул и слабо улыбнулся. Пирог с почками — отличное средство от всех недомоганий.

22:30

@bonne:

Как я вас узнаю?

Элоиза:

По шёлковому платку.

@bonne:

А если кто-нибудь другой его тоже наденет?

Элоиза:

На такое место — нет.

@bonne:

Заинтриговали.

Панси убирает телефон в сторону, смотрит на своё отражение в зеркале, темнеющее во мраке комнаты. Знакомства на магловских сайтах обычно не ведут ни к чему продолжительному, но помогают сохранить в жизни хоть какую-то искорку.

В магическом мире её не жалуют, отказывают в работе, пишут грязные статьи в газетах. От Метки давно остались одни лишь шрамы и кошмары по ночам, но отношение общественности не изменилось. Совершил ошибку — расплачивайся за неё до самой смерти.

Умирать ей ещё рано: даже Драко выкарабкался и уехал — значит, и она справится. Наденет красивое платье, подведёт губы и повяжет шёлковый платок на бедре — как модели на магловских плакатах.

В конце концов, даже если кавалер окажется не самым приятным, то поесть в ресторане за его счёт лишним не будет.

* * *

Панси приезжает на несколько минут раньше нужного, заходит в здание и останавливается недалеко от прозрачных дверей. В далёком прошлом она с родителями регулярно посещала подобные заведения в магическом Лондоне, теперь же ходит лишь на свидания.

Зарплаты работницы маленького ювелирного магазинчика на окраине города с трудом хватает на оплату квартиры и продуктов, о развлечениях даже мыслей нет.

В ресторане царит приятный полумрак. Официанты снуют меж столов с подносами, на импровизированной сцене пианист нежно перебирает клавиши, нащупывает печальную мелодию.

Панси покрепче стискивает сумочку, поправляет волосы и мельком оглядывает толпу. Все гости куда старше и солиднее её, на плечах женщин лежат кружевные пелерины, у мужчин смокинги от популярных магловских брендов.

Она уверена в себе, но на мгновение губы изгибает испуг — вдруг ему не понравится?

Очередная машина тормозит у лестницы, шофёр выскакивает и открывает пассажирскую дверь. Наружу выходит мужчина с длинными светлыми волосами, опирается на трость с серебряным набалдашником. Красивый, статный, возраст почти незаметен.

Ей стоит искать своего кавалера, настраиваться на предстоящую встречу, но взгляд против воли скользит по кольцам на длинных пальцах и чёткой линии профиля. Он стоит спиной, расплачивается с водителем и кивает кому-то в толпе.

Панси нервно проверяет телефон — пусто, за последние два часа ни одного сообщения. Либо опаздывает, либо и вовсе не придёт; настроение медленно портится.

Мужчина достаёт из машины букет бордовых роз и направляется к ресторану. Он в бежевом костюме и белых туфлях, сильно выделяется на фоне одинаковых скучных фраков. Фигура кажется смутно знакомой, словно кто-то из прошлого возник на задворках сознания и отчаянно пытается пробиться. Она его не помнит. Или не хочет помнить.

Платок на ноге зудит, ладони предательски потеют. Панси никогда не волнуется на свиданиях, знает себе цену и смотрит на потенциальных возлюбленных свысока. Всё обращается в прах, когда мужчина оборачивается, разглядывает толпу, опираясь на трость. Память услужливо подкидывает нужно воспоминание, от которого по коже бежит прохладная дрожь.

Драко с матерью уехал во Францию, про развод и исчезновение Люциуса Малфоя «Ежедневный пророк» без устали писал несколько месяцев. Теперь шумиха стихла, жёлтые газетёнки боле не полощут его имя. Он стоит перед ней словно восставший из мёртвых.

— Мисс Элоиза, рад встрече, — мягкий хрипловатый голос совсем не постарел, серые глаза прищуриваются, но не разглядывают, сохраняют тактичность. — Потрясающе выглядите.

— Мсье Бонне, — у Панси подрагивают руки, губы отказываются улыбаться.

— Это вам. Не стесняйтесь, для потрясающей девушки потрясающий букет, — Малфой протягивает цветы и подаёт ладонь. — Прошу простить за мою трость, последняя конная прогулка закончилась повреждённым мениском.

У него тёплые пальцы, осторожные движения. Помогает подняться по крутым ступеням, вежливо уточняет, как доехала, но ни разу не смотрит на вырез платья — только в глаза. Панси не верит в происходящее.

— Столик на мистера Абраксаса Бонне, — Малфой улыбается хостес уголками губ, оглядывается на букет. — Могу я попросить у вас вазу? Хочу, чтобы цветы смогли порадовать леди подольше.

Слово «леди» перекатывается на языке, пахнет роскошью и глубинным восхищением, внизу живота закручивается тугой узел.

Она написала первому попавшемуся мужчине в секретном чате. Предложила встретиться, не зная ни его внешности, ни возраста — лишь имя и страну проживания из анкеты. Какая разница, с кем сходить на свидание, если после него они больше никогда не встретятся?

Сейчас хочется умолять Мерлина о возможности продолжения.

— Присаживайтесь, ваша официантка сейчас подойдёт. Приятного вечера, — хостес помогает поставить букет в вазу и удаляется.

— Смущены, потому что не ожидали меня увидеть? Или мероприятие не соответствует вашим пожеланиям? — он отодвигает стул, дожидается, пока она сядет.

— Вы знали, что приду я? — невпопад спрашивает Панси, теребит ногтями шёлковый платок; он уже не кажется тем писком моды, каким ощущался при выходе из дома.

— Можно и так сказать, — серые глаза смеются. — Узнал, куда ты перебралась после Войны, подумал, что столь юной мисс захочется чего-то подобного, и зарегистрировался в приложении. Нашёл вас по аватарке анкеты, но написать так и не решился.

— Мне двадцать пять, не столь и юна.

— Ты — возраста моего сына, — Малфой мягко усмехается, переходы с «ты» на «вы» звучат как флирт. — Для меня вы оба слишком молоды.

— Но прийти это вам не помешало, — Панси хмыкает, чуть наклоняет голову.

Она нервничала бы куда сильнее, если бы не поняла, что не одинока в своём состоянии. Не трудно догадаться, что беспокоит Малфоя — возраст. Потому и не написал сам, неосознанно назвал «столь юной» и извинился за трость.

— Я хотел вас увидеть, и это желание перевесило. Даже, если вы сейчас уйдёте, всё равно считаю вечер удачным, — он, как и Драко, почти незаметно растягивает гласные.

— Зачем мне уходить? — Панси пожимает плечами. — Я с красивым мужчиной в красивом месте, на столе стоят мои любимые цветы, продолжение обещает быть интересным.

Малфой молчит пару секунд, с любопытством смотрит ей в глаза, будто не верит услышанному и наконец кивает:

— Постараюсь не разочаровать.

Все их предыдущие встречи в сознании отображаются смазано. Панси плохо помнит родителей Драко, несмотря на близкую дружбу, она почти не ездила в Малфой-мэнор, предпочитала проводить лето в особняке Тео.

От Люциуса впечатления двоякие, а оттого ещё более неловкие. Отсидел два года в Азкабане, сотрудничал с Судом, но отказался давать показания против своей семьи и детей Пожирателей. Одна из причин, почему Панси отделалась условным сроком — его молчание.

Подходит официантка, принимает заказ. После Войны прошло семь лет, заключение не изменило привычек Малфоя: он по-прежнему любит роскошь, заказывает самое дорогое вино, предлагает десерт. Самый богатый человек магической Британии не растерял свой статус в мире маглов.

— Чем вы занимаетесь?

Панси вздрагивает, отвлекается от своих мыслей и прикусывает губу. Она не может сказать ему, кем работает. Пытается уверить себя, что дело не в стыде, но как раз-таки в нём. Наследница одной из древнейших магических семей работает уборщицей в магловском магазине. Проще выпустить Аваду в висок, чем сказать правду.

— Можете не говорить, если не хотите. Это не допрос, а беседа, — Малфой тонко улавливает перемену настроения, поднимает бокал. — Выпьем за повторное знакомство?

— Буду рада, — голос подводит и сипит, выдаёт искренние чувства.

Проблема не в возрасте, а в её положении и статусе. Они больше не равные аристократы, она где-то внизу, под полом, на одном уровне с домовиками.

— Вы катаетесь на лошадях?

— Не доводилось в последнее время, — нервная улыбка становится всё неестественнее.

— Надеюсь, не сочтёте меня бестактным, но я бы хотел вас пригласить в наш конный клуб. Можете рассматривать это как свидание или дружескую встречу, — Малфой неторопливо отпивает из бокала. — Разумеется, все траты возьму на себя и буду рад видеть вас на одной из прогулок.

Панси кивает, чувствует, как к горлу подбирается тошнотворный ком. Все предыдущие мужчины ничего не значили, потому что ничего о ней не знали. Пустые лица, одинаковые разговоры, они тащили её гулять по парку, пытались лапать в подворотнях и кормили дешёвой лапшой в забегаловках.

Малфой знает всё, каждую деталь прошлого: происхождение, отношения в семье, образование и характер. Он дружил с её отцом не один десяток лет, он видит, как она позорит всё то, чего столетиями добивались предки.

Род Паркинсонов закончится на Панси, оборвётся и оклеймит таким же срамом, которым клеймила Метка.

— Извините, я отлучусь, — ноги не гнутся, платок сползает с дрожащего колена, цепляется за каблук и остаётся на полу позади.

Она бежит так быстро, как позволяют неудобные туфли, влетает в туалет и плачет, больше не скрываясь. Происходящее выглядит жалко.

Как назло именно в эту секунду из кабинки выходит статная женщина и окидывает Панси удивлённо-надменным взглядом. Моет руки, несколько свысока смотрит на неё в отражение. Осуждает или сравнивает?

Впрочем, сравнивать здесь нечего. Макияж размазался, в хорошем свете ткань платья выглядит дешёвой и мятой. На фоне серебряной рамы зеркала особенно заметно, что цепочка на шее потускнела от времени.

— Всё в порядке? Свидание пошло не по плану? — вдруг спрашивает женщина и мягко улыбается. — Дать салфетки?

— Н-не стоит, — Панси дрожит, мотает головой и пытается вытереть так некстати потёкшую тушь. Она настолько привыкла к магловской жизни, что не носит с собой палочку, а магия бы сейчас не помешала.

Проблема не в свидании, оно идеальное, такое же безупречное, как и Малфой. Проблема в ней и её восприятии собственного унижения. Он пытается заинтересовать — она ощущает никчёмность.

— Позвать вашего спутника?

— Нет! Только не его! — Панси всхлипывает и опускается на корточки. Она не представляет, как объяснить свой срыв Малфою, да и не понимает, есть ли смысл.

Стоит ему узнать о её жизни, как и надобность во втором свидании пропадёт.

Женщина что-то приглушённо говорит, гладит Панси по плечу и уходит. Как только дверь за спиной хлопает, рыдания становятся громче.

Макияж и платье испорчены, по левой руке проходят длинные шрамы как вечное напоминание о чёрном черепе и ошибке, искалечившей судьбу. Дыхание замирает, сердце стучит в рёбра с такой силой, что так и норовит выскочить из груди.

Следует собраться с силами, извиниться и уехать домой, забыть о встрече, заблокировать его на сайте, но слабость одолевает всё тело. Семь лет она ежедневно вспоминала о Люциусе, думала о его словах на Суде, вздрагивала от пронизывающего из темноты комнаты взгляда.

У них не могло быть общего будущего, но мечтать об этом никто не запрещал; ровно до сегодняшнего дня.

— Панси, Панси, — негромкий стук в общую дверь возвращает её в реальность, заставляет вздрогнуть.

Сначала Панси думает, что ослышалась, неловко выпрямляется, но звук повторяется, имя звучит чуть громче.

Даже не вытирая мокрое от слёз лицо, она подходит к двери и резко дёргает ручку. Откажется сейчас и спокойно проплачет в кабинке хоть весь оставшийся вечер.

Малфой стоит у стены и взволнованно постукивает тростью о плитку. Напряжённые губы плотно сжаты, меж бровей проглядывается глубокая складка.

— Как себя чувствуешь? Тебе нехорошо? — он дёргается, делает шаг вперёд и тревожно смотрит на неё. Из голоса исчезают флиртующие нотки.

— Я поеду, — Панси шмыгает носом и позорно вспыхивает. — Извините, что испортила вечер.

— Ну что ты, если дело касается здоровья, и речи быть не может! Я тебя подвезу, пойдём, моя машина стоит у ф…

— Не стоит, я сама доеду, — всхлип так и норовит вырваться изо рта.

Малфой хмурится, осторожно касается её пальцев.

— Я тебя обидел? Сказал что-то лишнее?

— Да нет же, дело не в вас! — от прикосновения по коже бежит дрожь, она мотает головой и часто моргает, предательские слёзы капают с подбородка.

— А в чём тогда? Как я могу тебе помочь?

Он стоит слишком близко, смотрит заботливо, без тени надменности, и это становится последней каплей. Панси заливается слезами, всхлипывает, пытается сквозь истерику объяснить всё то, что мешает дальнейшим отношениям.

Говорит про работу, статус, деньги и шрамы, которые белеют на коже. Слова слипаются друг с другом, буквы размазываются, но Малфой продирается сквозь всю эту кашу, понимающе кивает и гладит её по плечу.

После мерзкой правды становится немного легче. Грудь вздымается тише, пальцы дрожат не так сильно.

Панси со страхом смотрит в серые глаза, уже готовится столкнуться с ледяным безмолвием и с удивлением понимает, что Малфой по-прежнему встревожен. Осторожно убирает ей от лица взлохмаченную прядь и хрипло откашливается:

— Ты не становишься мне противна от того, что работаешь на низкооплачиваемой работе. Ни работа, ни жильё, ни жизненная ситуация не делает тебя хуже или ниже по статусу. Да…в прошлом я позволял себе нелестные высказывания о некоторых слоях населения, но, поверь мне, Азкабан помог расставить приоритеты несколько иначе.

Он спокоен и тактичен, напряжённые прежде плечи расправляются.

— Драко работает официантом в кофейне на окраине Парижа, чтобы не брать мои «грязные» деньги, но от этого он не становится мне противен и остаётся Малфоем и моим сыном, — быстрая улыбка изгибает тонкие губы. — Я восхищаюсь тобой и твоей выдержкой, Панси. Не стоит сомневаться в этом.

— Я ничего не добилась, — шёпот звучит на грани слышимости.

— У меня есть деньги лишь потому, что мы с Нарциссой продали поместье. Не будь его — я наверняка бы просил милостыню где-то неподалёку, — Малфой хрипло смеётся, в его глазах скачут насмешливые искорки. — Ты слишком строга к себе, но от этого не менее прекрасна.

Панси хочет ответить, когда он вдруг подносит её предплечье к лицу и оставляет тёплый поцелуй прямо поверх шрамов. Всё внутри сковывает ледяным страхом, язык опухает от невозможности происходящего.

— Я влюблён в тебя сейчас и был влюблён семь лет назад. Прошлое не властно над тобой, оно не определяет нас.

Вместо ответа сердце падает прямиком в бездну, разлетается на миллионы осколков, потому что в следующую секунду он целует её в губы. Медленно, не напирая, позволяет отстраниться, если пожелает, но Панси не может себя пересилить.

От Малфоя пахнет винной сладостью и чем-то тяжёлым, дурманящим и притягательным.

Они стоят в самом роскошном ресторане Лондона и целуются у туалета. Панси думает о том, что несмотря на всю ситуацию, о лучшем поцелуе она и мечтать не могла.

Блюда остаются нетронутыми, Малфой оплачивает счёт, забирает вино и увозит её к себе в особняк. Через пару дней она уволится с работы, через несколько месяцев станет новой миссис Малфой. Шёлковый платок так и останется напоминанием о дурацком свидании, положившем начало новой жизни.

Панси стабильно приходит на каждый матч «Паддлмир Юнайтед», прячется на задних рядах, чтобы скрыться от рыжеволосой семейки, не пропускающей ни одну игру. Не хочет, чтобы её видели, чтобы раскрыли секрет.

Оливер Вуд завоевал себе толпу фанатов с самого первого выступления, его имя скандируют на трибунах, об автографе мечтает каждый второй.

Панси не интересуют подписи и колдографии, она не коллекционирует дома плакаты и не скупает с нездоровой маниакальностью значки, колдофигурки и вкладыши. В пустой квартире они живут с кошкой, там нет места хламу и лишней ерунде.

Иногда она не видит смысла даже в том, чтобы приходить, но всё равно покупает билет, садится на знакомое место и наблюдает за двукратным финтом Вронского, который Вуд исполняет на бис перед каждой игрой.

Талантливый в школе, талантливый на поле. Панси разглядывает взлохмаченные волосы и развевающуюся мантию, поправляет солнцезащитные очки, дабы никто не заметил её лица.

Это не привязанность и не влюблённость, что-то куда более масштабное и тяжёлое, поглощающее всё тело целиком. После Войны оно никуда не пропало, лишь сделалось массивнее, объёмнее и давит со всех сторон.

Нечто несёт в себе тягучую усталость, и Панси понимает, что, если перестанет видеть Вуда, то больше не будет стимула вставать с кровати. Депрессия сжирает её и не давится, чтобы не проиграть, приходится покупать билеты.

Очередной матч заканчивается победой «Паддлмир Юнайтед», Панси поднимается с места позже всех, ждёт, когда толпа схлынет, осторожно спускается с трибун и направляется к выходу по опустевшему полю.

Широкие каблуки стучат по помосту, платье развевается на осеннем ветерке. Сейчас купит себе кофе и просидит полчаса на остановке в ожидании нужного автобуса, будет смотреть, как листья облетают в огромного клёна у стадиона.

— Эй, подожди! — резкий окрик за спиной заставляет вздрогнуть, Панси останавливается, на автомате поправляет платок на шее.

Кто-то бежит к ней с другого конца поля, она не видит его лица, но моментально узнаёт по лёгкому ирландскому акценту. Долгожданная встреча кажется пыткой.

— Паркинсон? Привет, так неожиданно! — раскрасневшийся Вуд останавливается в паре ярдов от неё и смущённо улыбается. — Ты одна?

Его форма испачкана в блёстках с плакатов и меняющих цвет звёздочках, на щеке красуется гордый отпечаток губ, оставленный одной из фанаток.

Панси кивает.

— Не знал, что ты интересуешься квиддичем, тем более «Паддлмир», — он приглаживает волосы, будто нервничает, и пожимает плечами. — Так давно не виделись, кажется, что прошла вечность.

— С выпускного, — от долгого молчания голос звучит хрипло, она откашливается, снимает очки. Надо было уйти пораньше, чтобы избежать неловких встреч.

— Так и не общались после него. Может кофе выпьем?

— У меня дела дома, я пойду, — у неё нет дел, но разговаривать с ним мучительно тоскливо; усталость пожирает грудную клетку.

Вуд растягивает губы в улыбке и, когда Панси уже разворачивается к выходу, вдруг негромко произносит:

— Прости, что не поговорил с тобой после поцелуя, не хотел всё испортить.

Она стоит к нему спиной и молчит, стискивает челюсти с такой силой, что они начинают скрипеть. Хочется высказать всё, что горит на языке, рассказать и про нечто, что ежедневно грозит её раздавить, и про усталость, отгрызающую по кусочку.

Панси не привыкла жаловаться, настаивать или бегать за кем-то. Вуд — первый, кто поселил в ней неуверенность и страх, кто собственной рукой прикормил демона внутри и пошатнул устойчивую стену.

«Не сближаться, не влюбляться, не целовать тех, кто вызывает чувства». Три правила, которым она следует неукоснительно на протяжении всей жизни. Хочешь быть стервой? Не испытывай чувства.

Всё рушится, когда на выпускном пьяный Вуд целует кончики пальцев, прижимает к холодному камню ниши за статуей и шепчет бессвязные комплименты. Панси отворачивается, но не может противостоять соблазну. Поцелуи ощущаются падением в бездну, пробиваются сквозь плотные заросли, которые она вырастила вокруг сердца.

Лёд тает, снежная королева учится чувствовать. На следующий день Вуд уезжает из Хогвартса и больше никогда ей не пишет. Осколки врезаются в кожу.

— Я испугался. Флинт сказал, что ты ни в кого не влюбляешься, делаешь вид, что вовлекаешься в отношения, а затем бросаешь. Я уехал, но следил за тобой, посещал Суд и все твои показы, дома лежит стопка журналов со всеми твоими коллекциями и магловскими, и магическими.

Панси боится открыть рот, отчаянно пытается вспомнить, видела ли его на показах. Напрасно. Когда идёт по подиуму, то не смотрит в зал, никогда не остаётся на пресс-конференции и афтер пати.

— Номер от марта этого года. Ты стоишь в бордовом платье на скале у моря, у тебя чёлка и кудрявые длинные волосы, татуировка змеи на левом предплечье. В июле у тебя была фотосессия у Биг Бена в зелёном брючном костюме и чёрном платке, волосы короткие. Твой последний показ проходил во Франции за день до нашего матча с «Гарпиями», ты выходила первой и последней, я сидел в третьем ряду слева, — он говорит так чётко, словно наизусть заучил журналы, сомнения оплетают горло.

Помост скрипит, Вуд подходит ближе, осторожно касается её ладони и скользит большим пальцем к запястью.

— Прости меня, нельзя было сбегать. Если честно, надеялся, что на одном из показов ты заметишь, что я сижу в зале. Ну или хотя бы останешься для интервью.

— Я не даю интервью и не смотрю в зал. Флинт обиделся на то, что я ему не дала, — отрезает Панси, но отчего-то медлит и не убирает руку.

Переживать усталость становится проще, потому что он стоит рядом.

— Прости меня, правда, прости. Если бы я знал, что всё иначе, то сам бы пришёл, — Вуд заглядывает ей в глаза, напряжённо таращится, пытаясь уловить даже мельчайшую перемену эмоций. — У меня никого не было всё это время, честно.

— Планировал нести обет безбрачия до конца жизни? — Панси глупо хихикает и с облегчением замечает, что уголки его губ дёргаются.

— Надеялся, что добьюсь взаимности.

— Добьёшься? Ты мне даже не писал.

— Я присылал цветы. После каждого показа.

— Что? — Панси перестаёт улыбаться, вскидывает брови. — Какие цветы?

— Разные букеты, — Вуд пожимает плечами. — Ты их не получала?

— У нас с менеджером договорённость на отказ от подарков поклонников, их утилизируют. Пару раз присылали гадости, и я… — Панси подрагивает от внезапно накатившего холода и переступает с ноги на ногу. Она балансирует на грани, боится, что всё упущенное никогда не вернётся.

— Ничего страшного, я понимаю. Тоже стараюсь ограничить подарки от фанатов, кто знает, что они туда подсыпят. Если замёрзла, то можем сходить в кафе, согреться и…и наладить то, что я испортил, — Вуд осторожно убирает ей от лица выбившуюся прядку, мягко целует кончики пальцев. — Подождёшь в раздевалке? Ребята уже ушли, там тепло и скамейки есть.

От него пахнет потом, чьими-то сладкими духами и землёй, но впервые неприятные запахи не вызывают отторжения. Пусть пахнет чем хочет, пока касается кожи горячими губами.

Панси кивает, наклоняется к его уху и задевает виском вспыхнувшую скулу, шепчет так тихо, как только возможно:

— Только не забудь сходить в душ и оттереть чужие поцелуи с лица.

— Твою же мать.

Под возмущённо-извиняющиеся бормотания Вуда она направляется в сторону раздевалок и прячет очки в сумку. Они больше не понадобятся, пусть все знают о её секрете.

— Я могу выбрать любое? — Джинни перебирает шёлковую ткань платья. — Прям вообще какое захочу?

— Разумеется, я оплачу всё, что пожелаешь. Наша свадьба — наши правила.

— Тогда выбираю это. И те туфли.

— Уверена? Роковое, — он усмехается уголками губ.

— Какой муж, такое и платье, — в тон отвечает Джинни и шепчет на выдохе: — Готов выбирать под него бельё или нужен перерыв?

* * *

В день свадьбы Джинни почти не нервничает, спокойно пьёт утренний кофе, краем уха слушает наставления Гермионы и отвечает на вопросы Панси; Луна как обычно вещает о мозгошмыгах в диадеме невесты.

Мама точно спросит насчёт платья, ахнет и пол вечера будет обсуждать с отцом её выходку.

Так не-пра-виль-но.

У Джинни вообще всё неправильное: жених, наряд, свадебная речь, букет. Ей не нравится соответствовать чьим-то ожиданиям, прятать себя в рамки, которые ставит общество, и засовывать собственные желания поглубже.

Захотела бросить Академию Артефакторики и подать заявку на вступление в «Холихедские гарпии»? Сделано. В следующем сезоне она выходит ловцом.

Захотела выйти за Драко Малфоя? Сделано. Он стоит в соседней комнате и нервно распивает с Тео и Блейзом бутылку шампанского, повторяет слова клятвы.

Нет невыполнимых желаний, после Войны Джинни особенно чётко осознаёт, что боится упустить жизнь, бездарно потратить её на то, чего на самом деле совсем не хочется.

Поэтому через несколько минут она возьмёт чёрные розы и выйдет в зал в красном платье, обменяется кольцами с Драко и поцелует его прямо в губы на глазах у всех. Вместо свадебной речи она скажет всего несколько слов.

— Я люблю тебя. Сегодня, завтра и всегда.

— Я тоже, — Драко быстро кивает, чуть крепче сжимает её пальцы дрожащими руками. — Ты невероятно красивая, не могу поверить, что мы действительно делаем это.

Голос срывается на шёпот, в уголках серых глаз собираются влюблённые слёзы, за их спинами громко вздыхают и перешёптываются.

— Наденешь кольцо? — Джинни фыркает, смотрит, как он неловко достаёт из кармана бархатную коробочку. — Я ни секунду не жалею о своём выборе, можешь не переживать.

— Извини, впервые стою рядом с настолько прекрасной женщиной, боюсь, что не смогу соответствовать, — отшучивается Драко и нервно улыбается.

Вечно самовлюблённый и надменный преклоняет колено перед любовью всей своей жизни, Джинни протягивает руку, маленький камушек блестит в свете канделябров. Магия искрится, оплетает их пальцы и разбрызгивается сотней огоньков, церемония окончена.

Драко кладёт ей руку на талию и целует, всё ещё взволнованно дышит, словно не верит в происходящее. Чёрные розы никогда не завянут, красное платье останется в шкафу как память на долгие годы. Они никогда не расстанутся.

Тео молчит, чуть крепче сжимает руль дрожащими пальцами, но не произносит ни слова, не затушенные окурки дымятся в пепельнице на приборной панели. Проезжает светофор, поворачивает в сторону Косого переулка и тормозит у дома с зелёными окнами, щёлчок дверей кажется самым громким звуком на планете.

Гермиона сидит с идеально прямой спиной, боится сдвинуться с места, чтобы не спровоцировать разговор, который висит тяжёлым облаком в воздухе.

Они не справились, испортили то, что с самого начала казалось дурацкой затеей. Надо было никогда не встречаться, не здороваться на том злополучном вечере в Министерстве магии и не целоваться в туалете несколькими минутами позже.

Двойная измена спровоцировала двойной развод, на смену умопомрачительному сексу пришла разрушительная бытовуха. Общее непонимание обостряли противоположные характеры, ссоры заканчивались битой посудой и проломленными стенами.

Гермиона никогда не считала себя истеричкой, а Тео — агрессивным, просто потаённые качества так не вовремя всплыли наружу, приоткрыли несколько иные стороны личности.

Они кричали до хрипоты и так же громко мирились на упругом матрасе в пустой квартире. Поцелуи становились всё более рваными, ногти драли нежную кожу спины, оставляли красные, пухнущие на глазах, полосы.

Он сжимал её бёдра до синяков, она кусала его за шею до кровавых ссадин, общее безумие становилось притягательным и отторгающим одновременно.

Всё закончилось, когда цвет магии изменился, и магловский тест показал две чёткие полоски. Ребёнок не смог бы расти в подобных условиях, помешательство, за которое Гермиона отчаянно цеплялась, требовалось оставить позади.

И вот она сидит напротив новой квартиры. Смотрит сквозь мутное стекло на чужой дом, в котором никогда не будет счастлива, Тео барабанит по рулю и нервно курит десятую сигарету.

За последние два дня они ни разу не говорили.

— Спасибо, что подвёз, — собственный голос звучит совершенно иначе, интонация не искренняя.

Он дёрганно кивает и выходит на улицу, хлопает дверью так, что в ушах звенит. Гермиона боится заплакать, но убеждает себя, что так будет лучше. Нельзя, чтобы дети с детства слышали ссоры, нездоровые отношения уничтожают душу.

Тео доносит чемоданы до квартиры, хотя она просит оставить у лестницы, на прощание быстро взмахивает ладонью и слетает по ступеням вниз.

Из окна раздаётся резкий визг тормозов, машина срывается с места и скрывается за поворотом.

Всё кончено, их больше ничего не связывает.

В этой квартире есть мебель и отдельная комната под детскую; вместо матраса — полноценная кровать с четырьмя подушками; полки на кухне заставлены посудой — не то что их три стакана и одна на двоих тарелка.

Гермиона проходит в спальню, пытается улыбнуться своему отражению в зеркале, но вместо этого вздрагивает от подступающей истерики. Фантомные касания Тео отпечатываются на теле, прикипают к коже несмываемыми следами.

Он вновь грубо целует её в покрасневшие от укусов губы, подхватывает под ягодицы и сажает на столешницу.

— Ты была очень плохой девочкой, Грейнджер, — в карих глазах блестят золотые всполохи, лохматые кудри придают особый шарм бледному лицу. — Такие всегда получают наказание.

— А сил хватит? — она дразняще улыбается, рубашка сползает и оголяет плечо. — Не уверена, что ты справишься, Нотт.

— Я превратил излишне правильную Гермиону Грейнджер в свободную женщину, я со всем справлюсь, — крепкая рука подцепляет тонкую ткань стринг. — При Уизли ты такой разврат не носила, или я не прав?

Гермиона смеётся и краснеет против воли, Тео покрывает поцелуями её шею, скользит языком по ключицам, а она всё не может перестать смеяться. Кажется, что их счастье никогда не закончится.

Всё, что представлялось вечным, оказалось мимолётным. Впервые за последний год она одна в квартире. Мучительное одиночество ползёт по полу, сливается с босыми ступнями и лезет под кожу.

Слёзы солёные и горячие стекают по щекам, капают с подбородка на вырез платья и впитываются в мягкую ткань. Гермиона кричит и не слышит своего крика, отражение в зеркале недвижимо. Когда-нибудь должно стать лучше, обязательно.

— Ты нарциссичная стерва, ясно?! Мерлин, подрочите на мой охуенный интеллект, какая же я великолепная! — лицо Тео искажается в гневной гримасе, крылья носа раздуваются. — Меня тошнит от твоего лицемерия.

— О, уж точно не тебе говорить про лицемерие! Только и умеешь, что ныть о своей несчастной судьбе, но стоит мне открыть рот, как я уже нарциссичная стерва. Ты сам виноват, что испортил свою жизнь, сам выбрал такой путь! — голос скачет по верхним нотам, малочисленная посуда дребезжит в кухонном шкафчике. — Я лучше на улице буду ночевать, чем с тобой в одной квартире.

Они стоят напротив друг друга, орут колкости и ругаются таким отборным матом, за который Гермиона вечно стыдила Рона. Её рука сама хватает стакан и со всей силы швыряет на пол; осколки разлетаются по кухне.

— Чокнутая сука, вот ты кто! В следующий раз кинь сразу мне в лицо, чтобы я хоть в Мунго отдохнул! — слюна копится в уголках губ, Тео почти рычит от злости.

— Ты такой же чокнутый, Нотт! Чокнутый и больной, — Гермиона истерично смеётся и вдруг наступает босой ногой на стекло. Пятку пронзает острая боль, она вскрикивает и заливается усталыми слезами.

Настроение сразу меняется, Тео шепчет Репаро и осторожно обнимает её за плечи, заботливо укладывает на матрас.

— Прекрати дёргаться, ляг и покажи, — тёплые пальцы касаются ступни, глаза прищуриваются. — Ну, тише, малышка, сейчас соберёмся в Мунго — и всё пройдёт.

— Ты не виноват.

— Что?

— Ты не виноват в том, что произошло, — шепчет Гермиона и вытирает заплаканные глаза. — Не виноват.

— Ты не стерва, и я буду дрочить на твой интеллект до конца жизни, обещаю, — Тео улыбается уголками рта, целует её в лоб. — Я люблю тебя, очень-очень люблю.

* * *

Запеканка с сёмгой подгорает, но Гермиона не может заставить себя отойти от окна. Всё вглядывается в вечернюю темноту, будто выискивает что-то; или кого-то.

Нужно собраться с силами, поужинать, лечь спать и завтра поехать в Мунго на обследование. Она уже взрослая, справится со всем, что подкидывает жизнь, — всегда справлялась.

Редкие прохожие возвращаются домой, фонари мягко светят в полутьме, машина Тео не стоит у тротуара.

Гермиона вынимает запеканку из духовки, по привычке разрезает на три части: каждому по одной, и оставшуюся — пополам. Чай безнадёжно остывает, аппетит пропадает в ту секунду, когда приходит осознание, что сегодня есть придётся в одиночестве.

Когда трещание звонка разносится на всю квартиру, она с облегчением встаёт из-за стола: видимо, детскую мебель привезли — курьер предупредил, что опоздает.

Запахивает халат, прячет выпавшую из косы прядь за ухо и открывает дверь, не забывая натянуть на лицо приветливую улыбку. Сердце болезненно ударяется в рёбра, грудь сжимает острым спазмом. На площадке стоит не курьер, заказ сегодня не привезут.

Несколько мучительно долгих секунд Тео молчит, только смотрит на неё мутным взглядом и пьяно покачивается, ломает всё ещё дрожащими пальцами сигарету. Гермиона останавливается на пороге, убеждает себя, что должна закрыть дверь, но почему-то прячет руки в карманы.

— Ты очень красивая, — хриплый голос обдаёт ароматом перегара и сигарет. — Оч-очень красивая, Грейнджер.

Влажные следы блестят на веснушчатых щеках, мокрые глаза часто моргают. Он пьяный и заплаканный, смотрит на неё умоляющим взглядом и не решается сказать то, о чём они оба догадываются.

— Нетрезвый сел за руль? — слова с трудом покидают рот.

— Дошёл от бара пешком.

Гермиона глубоко вздыхает, облизывает пересохшие губы:

— Тебе лучше уйти. Проспись и приди в себя.

Она знает, что хочет услышать. Всего три слова, после которых дверь квартиры никогда не закроется, а у них появится ещё один шанс.

Вероятность, что он догадается, очень мала: у Тео всегда было плохо с загадками — в груди заранее копятся густые рыдания.

— Останься со мной, — выстрел в сердце с первой попытки.

— Что?

— Останься со мной, Грейнджер, пожалуйста. Дай нам ещё одну попытку, — он пошатывается и вдруг опускается на колени, вытирает брюками пол площадки. — Я буду стараться лучше, обещаю.

— Перестань, поднимись, я… — Гермиона дёргает его за плечи, с трудом ставит на ноги и сама не зная почему мотает головой.

— Пожалуйста, — Тео утыкается носом ей в висок, тёплое дыхание согревает кожу, горячие слёзы мочат волосы, — не бросай меня. Я люблю тебя, малышка, очень-очень люблю.

Гермиона молча плачет, потому что больше не может сдерживаться. Он обнимает её нежно, ненавязчиво, совсем иначе, нежели обычно, и тем удивительнее ощущаются эти касания.

Они стоят у квартиры, целуются так, словно до этого никогда не целовались, время послушно замирает, даёт им сделать выбор.

От волнения подкашиваются ноги, привкус огневиски ощущается на языке падением в бездну, из которой нет возврата. Тео шепчет извинения, запинается и мешает их с комплиментами, Гермиона почти не слушает, потому что давно его простила.

Сегодня в квартире останутся ночевать двое, завтра он перевезёт сюда свои вещи.

Ни единой ссоры больше не прозвучит в доме с зелёными окнами, синяки на бёдрах заживут, дорога в бар порастёт ядовитым кустарником. Через семь месяцев у Гермионы и Теодора Ноттов родится сын Теренс. Встреча в Министерстве Магии не была случайной.

— Гадалка-гадалка, сколько мне жить осталось? — Тео широко улыбается и выпускает тонкую струю дыма.

— О таком не говорят на первом свидании, — Панси мотает головой, раскладывает перед ним на столе карты, — выбери одну.

— Ммм, левая, — карие глаза смотрят влюблённо-заинтересованно, рука с сигаретой то и дело проскальзывает в опасной близости от волос.

— Шут, — Панси улыбается.

— Глупый и наглый? — Тео стряхивает пепел себе под ноги.

— Свободолюбивый и спонтанный, — карты вновь перемешиваются. — Твой вопрос?

Их первое свидание странное и необычное, Панси не переоделась после участия в магловской ярмарке, Тео не позвал её в ресторан.

Осенний ветерок треплет пряди, опавшие листья залетают в шатёр гадалки, тоскливо цепляются за тёмную ткань. Панси в длинном платье и с распущенными волосами сидит за столом, любовно поглаживает карты и смотрит на магический шар, подёрнутый серебристой дымкой.

Ей ужасно хочется заглянуть в него, посмотреть на их с Тео будущее хоть одним глазком, но нельзя. Она никогда не делает расклады на себя, не пытается вычитать пророчество своей судьбы, хоть желание и тянет внутри. Знает, что подобное до добра не доведёт.

— У нас с тобой сегодня будет первый поцелуй?

— У нас? — Панси поднимает взгляд от шара, щёки её розовеют. — Это решать не картам, а тебе.

— Ладно, тогда решаю, что будет, — Тео усмехается и тянется к её лицу.

Он целуется лениво, вальяжно, касается языком языка и передаёт привкус огневиски и сигарет. Они были друзьями несколько десятков лет, между ними много пьяных и не пьяных поцелуев, но этот всё равно становится особенным.

Первый в статусе пары.

— Подождёшь, пока переоденусь? — Панси отрывается и смущённо вытирает Тео испачканные в помаде губы.

— Постою тут, — он не отводит от неё влюблённого взгляда, опирается локтями на стол, — но в костюме гадалки ты мне очень нравишься.

Уголки рта дёргает улыбка, дым с сигареты поднимается к потолку шатра. Кто бы мог подумать, что всё так закрутится. Шли ли они с самого начала к этому моменту, или общее будущее образовалось недавно?

Панси прикрывает шар тканью и подходит к шкафу за сумкой. Она никогда не сделает расклад на них с Тео, судьбы свяжутся и без чужого влияния.

Панси вздрогнула от излишне громкого стука в дверь и бросила взгляд на часы. Для визитов время стояло уже позднее — почти перевалило за полночь, да и приходить к ней было некому.

Запахнув халат, она вышла в коридор и на пару секунд застыла перед дверью, прислушалась. На лестничной клетке кто-то шаркал и тихонько бормотал нечто нечленораздельное.

На всякий случай Панси прихватила с комода палочку, спрятала её в карман и повернула ручку.

Она ожидала увидеть кого угодно, но только не Невилла Лонгботтома, тревожно переминавшегося с ноги на ногу с четырьмя коробками пиццы. Из одежды на нём были только домашние штаны и обтягивающая торс майка, от школьного пухляша не осталось и намёка. Под тканью выступал рельеф, на острых скулах лежал очаровательный румянец.

— Эээ, Паркинсон, добрый вечер, — Невилл расправил плечи и растянул губы в неловкой улыбке. — Как дела?

— Ты, что, живёшь здесь? — Панси совершенно позабыла про вежливость и всё никак не могла оторвать взгляда от мускулистых рук.

И когда, драккл его дери, Лонгботтом успел так подкачаться?!

— Эээ, ну…ну да, переехал недавно, — впрочем, манера общения у него совершенно не изменилась, за красивой картинкой угадывался тот самый стеснительный любитель травологии, которого Панси запомнила только из-за странного кактуса, плюющегося гноем. — Можно зайти?

— Я тебя не приглашала.

— Ну да, но я…я принёс ужин, — Невилл кивнул на коробки. — Заказал случайно на четверых, а я один живу, представляешь?

Его неловкий смешок повис в тишине, Панси вскинула брови:

— Пицца на четверых? Как можно было заказать столько случайно?

Невилл промолчал и смущённо почесал нос. После школы он вытянулся, стал куда шире в плечах, отчего казался больше Панси раза в два, но всё ещё ощущался стеснительным ботаником.

Впрочем, последнее не являлось недочётом.

— Я уже ужинала, но можем попить чай, — Панси отодвинулась и пропустила его внутрь. — Кухня прямо по коридору, проходи.

— Спасибо…ммм…большое спасибо, — пробормотал Невилл себе под нос, аккуратно обогнул её и улыбнулся ещё шире.

Тонкий аромат зелени, мокрой после дождя земли и фиалок приятно задел ноздри, скользнул по языку. На кухне громыхнула об пол табуретка, тут же последовали шумные извинения и повторный грохот.

Панси покачала головой и закрыла дверь на щеколду. Вопросов было куда больше, нежели ответов; она не могла поверить в то, кто именно оказался незваным гостем, но выпроваживать его не хотелось. Видимо, именно сегодня — тот день, когда им следовало узнать друг друга получше.

Тем не менее сохранялась надежда, что бутылочка вина, припрятанная для особых случаев, поможет разъяснить все спорные моменты и раскрыть цель неожиданного визита. К тому же пиццы для четверых определённо хватит ещё на день-два, а кто помешает Невиллу Лонгботтому немного задержаться в гостях?

Панси сидит в коридоре Мунго, напротив рыжеволосой Уизли, и смотрит на свои туфли, разглядывает каждую мелкую царапинку, травинку, прилипшую к каблуку. Она так по-дурацки выглядит в вечернем платье, с потёкшим макияжем, на фоне идеально белых стен больницы — словно вырезанная из привычной картинки.

За стеной лежат Блейз, Тео и Драко, окровавленные, укрытые плотными одеялами, дышащие через дурацкие магловские трубки. Одна неудачная миссия — колдомедики не дают утешительных прогнозов.

Уизли без конца плачет, всхлипывает и смотрит на часы в ожидании приезда семьи.

К Панси никто не приедет, да ей никто и не нужен. Её муж и два лучших друга умирают в соседней комнате, она не знает, что делать дальше, если опасения целителей сбудутся.

Они выжили в Выручай-комнате, прошли сквозь ужасающие Суды, отсидели сроки в Азкабане и смогли пройти все этапы для поступления в Аврорат. Каждый день Панси целовала Блейза перед работой и знала, что он вернётся домой; сегодня он промазал мимо губ.

— Ты…ты уже говорила со Сметвиком? — еле слышно шепчет Уизли и придвигается ближе. — О-он тоже самое сказал? С Драко всё будет в порядке?

Панси кивает, даже не дослушав последнее предложение. Она не хочет ни с кем разговаривать, не хочет поддерживать и смотреть на чужие слёзы. Ей плевать на Уизли, плевать на всю рыжеволосую семейку, что стоит в конце коридора и не решается подойти.

Блейз, Драко и Тео — самые близкие люди, часть, которую нельзя оторвать. У них впереди должно быть счастливое и долговечное будущее, а не наполненные кровью лёгкие.

Над дверью палаты загорается красный огонёк, к ней бежит группа колдомедиков по болезненно-белому полу, раздаётся жуткий вой сирены. Уизли плачет и вновь что-то спрашивает, машет ладонью, пытается обратить её внимание на себя, но безуспешно.

Мунго расплывается перед глазами, пульсирует и замолкает. Панси снова целует Блейза перед работой, сидит в белом свадебном платье во главе стола и говорит «да» на предложение выйти замуж. Смерти не существует, Блейз заплетает ей волосы и целует ступни влажными от вина губами, смеётся с дурацких подколов, отдаёт свой пиджак в дождь.

Они танцуют на пляжах Греции и восхищаются картинами в Лувре, поцелуй под Гремучей Ивой становится первым в списке из десятков тысяч.

Панси никогда не приходила в больницу, Драко называет её «слизеринской стервочкой» и приглашает на Святочный бал. Их дружба пахнет слезами из-за неудавшихся отношений и пыльными учебниками по Зельеварению, бутылка сливочного пива кочует из рук в руки.

Волдеморт обещал, что она похоронит каждого из своих друзей. Он сам давно мёртв. Пророчество скоро сбудется.

Руки непроизвольно тянутся к пачке сигарет в сумочке, одинокий косяк от Тео до сих пор валяется в кармашке. Все его заверения "вечно быть рядом" ничего не стоят; сумасбродные идеи навсегда останутся шепотками слизеринской гостиной.

Панси не будет никого хоронить. Когда лампочка перестанет гореть, и Сметвик с печальным лицом обратится к Уизли, она спокойно цокнет каблуками и пойдёт в туалет Больницы. Два блистера магловского снотворного всегда лежат в косметичке, бутылочке вина не суждено доехать до ресторана.

Блейз обещал отвести её на свидание, но не сдержал своё слово, Панси обещала ему жить долго, но теперь имеет право не сдерживать своё.

Безумное ожидание встречи.

„Иногда, для того чтобы отпустить, нужно куда больше силы, чем чтобы сохранить или удержать.“

Экхарт Толле

Времени у Панси критически мало. Метка расцветает на предплечье ядовитым узором, горит и прикипает к коже, во рту набирается горькая слюна. Если она не закончит всё сейчас, то утянет его с собой на дно, похоронит под руинами и сломает судьбу.

Орден выиграет, Гарри победит Волдеморта и всех спасёт, вот только для неё в его жизни не должно быть места. Герою не по пути с предательницей, как бы больно ни было это признавать.

— Панс, что случилось? — он стоит на нижней ступеньке, хмурится, круглые очки поблёскивают в свете канделябров. — Ты в порядке?

— Я никогда не любила тебя, Поттер. Это всё — наша игра с Лордом…чтобы сбить тебя с истинного пути, — голос почти не дрожит — металлически-холодный, он не принадлежит ей..

— Чего? — Гарри бледнеет и заносит ногу над ступенькой, чтобы подняться, но так и остаётся стоять на месте.

— Никогда не любила, — повторяет Панси и стискивает челюсти. Она не плачет, потому что уже давно ничего не чувствует.

Пусть это всё наконец закончится, пусть он уйдёт.

— Что за дурацкая шутка, Панс? Давай нормально поговорим и обсуд…

— Не вынуждай меня, Поттер. Я сказала правду, но ничего не мешает мне убить тебя прямо здесь, — палочка подрагивает в холодных пальцах, с её кончика никогда не сорвётся Авада Кедавра.

— Собираешься лишить своего Хозяина удовольствия? — с губ Гарри сочится яд, в стёклах очках отражаются искры ненависти. Он меняется в одно мгновение, леденеет, движения становятся резче. — Да пошла ты! Я думал между нами действительно что-то серьёзное.

— Нет ничего серьёзнее превосходства чистой крови, Поттер, пора бы тебе уже это понять, — Панси разворачивается на каблуках и идёт в сторону гостиной Слизерина.

Её лицо спокойно, сердце не пробивает грудь насквозь, не грозится раскрошить рёбра. Отказавшись от Гарри, она его спасает, даёт шанс на по-настоящему счастливое будущее; с Пожирательницей такого не будет.

«Если любишь кого-то — отпусти», — всегда говорила мама. На могиле у особняка Паркинсонов давно растут цветы, но Панси не перестаёт следовать её советам.

Панси Паркинсон никогда не любила Гарри Поттера, она его отпускает.

Через несколько месяцев Гарри вместе с друзьями отправится на поиски крестражей, он вернётся в Хогвартс лишь весной и уничтожит Волдеморта на последней Битве. После Войны станет аврором и женится на Джинни Уизли.

Панси будет любить его всю оставшуюся жизнь и никогда не выйдет замуж.

— Доброе утро, Гермиона Грейнджер, меня зовут Теодор Нотт, твой любящий муж и отец нашей пятилетней дочери Роуз, — мужчина с каштановыми кудрями приветливо улыбается и взмахивает ладонью. — Мы волшебники, проживающие в особняке в пригороде Лондона. Я — работник Отдела Тайн, ты — домохозяйка и писательница, работаешь над своей книгой о правах Фантастических тварей.

— Доброе утро, — медленно повторяет Гермиона, склоняет голову вбок и разглядывает мужчину. Не узнает ни его, ни спальню, в которой находится.

Сколько ей лет? Где Рон и Гарри? Почему она проснулась не в школе?

— У тебя прогрессирующая деменция, появившаяся вследствие травмы головы четыре года назад. Целители из Мунго разводят руками и советуют мне начинать каждое утро с подобной лекции, чтобы тебе было проще привыкнуть к реальности, — у мужчины красивые карие глаза и россыпь слабо заметных веснушек на носу.

— Я…я тебя помню. Ты — мальчик со Слизерина, наш однокурсник, — Гермиона смотрит свои бледные пальцы с проступающими голубыми венками, особое внимание уделяет серебряному кольцу с чёрным камнем. Она действительно замужем.

Вчера они с Роном поцеловались в Тайной комнате, Гарри победил Волдеморта и сломал Бузинную палочку. Сегодня Теодор Нотт заявляет, что он её муж.

Сколько лет прошло со вчерашнего дня?

— А мне…

— Тебе двадцать четыре года, мне двадцать пять. Мы поженились шесть лет назад, через пару месяцев ты забеременела и родила Роуз. Четыре года назад ты поскользнулась на лестнице, упала и получила травму головы. Ты теряешь память каждые двенадцать часов, — мужчина кладёт руку на одеяло и гладит Гермиону по колену. — Я люблю тебя, Миона, и верю, что когда-нибудь всё наладится, и ты вернёшься ко мне!

Миона? В школе она одёргивала друзей, когда они так коверкали её имя…

— Спасибо вам…тебе, я…мне стоит сходить почистить зубы и умыться, — Гермионе хочется поскорее остаться в одиночестве, спрятаться от пронзительного взгляда и пугающей улыбки.

Она помнит Нотта: тощего подпевалу Малфоевской компашки, молчаливого отличника, ни разу при ней не вымолвившего и слова. Как они могли пожениться? Как встретились, если она всё время была с Роном?

Поженились в восемнадцать лет — почти сразу после Битвы, тут же беременность, хотя всю жизнь на первом месте была карьера. Происходящее кажется дурным сном.

— Ванная вон за той дверью, я пока разбужу Розу, она будет очень рада видеть маму, — мужчина откашливается и встаёт, разглаживает складки на костюме. Выхолощенный и идеальный, так не похож на расхлябанного Рона.

Гермиона опускает ноги на холодный пол, осторожно поднимается. Интерьер спальни дорогой, минималистичный, абсолютно не похожий на то, что ей нравится.

Как она могла выбрать такую громоздкую изумрудную кровать? Как могла выйти замуж за Теодора Нотта?

Вопросы шумят в голове настойчивым роем, грудную клетку оплетает страх, перемешанный с недоверием. Реальность ощущается неправильной и чужой, Гермиона не верит в неё и пропускает мимо ушей слова «мужа».

В ванной она долго смотрит на себя в зеркало, изучает каждую черточку, лишнюю морщинку или незнакомый шрамик.

Гермиона Грейнджер в отражении испуганная и худая. У неё короткие прямые волосы, бледные губы и острые скулы, тонкий шрам проходит через нос до подбородка.

Дрожащими пальцами она скользит по коже, трогает брови и концы прядей без привычных завитушек, не узнаёт саму себя.

Воспоминания в голове упорядочены и разложены по полочкам: школа, поцелуй с Роном, Битва, объятия с Гарри, Победа. Нет ни единого пробела между игрой с отцом в куклы в три года и утешением миссис Уизли над трупом Фреда. А после идёт темнота, сплошное густое пятно, поглотившее разум.

Гермиона умывается, чистит зубы и высушивает руки заклинанием. Она всё ещё помнит невербальные, однако палочки ни на тумбочке, ни в кармане нет; в сердце закрадываются очередные подозрения.

Нечто расплывчатое плавает на самой границе сознания, словно пытается сообщить о чём-то важном, выцепляет подсказки из реальности, но пазл никак не складывается.

За стеной слышится детский смех, маленькие ножки шлёпают по полу.

— Рози соскучилась по мамочке? — вопрошает мужской голос и останавливается за дверью, давит на ручку. — Миона, ты в порядке?

— Да, — Гермиона вздрагивает и отскакивает от раковины, дыхание сбивается.

Она не готова к детям, никогда не была готова. Даже, когда Рон как-то выразил своё желание иметь большую семью, они поссорились. Может быть поэтому и расстались?

— Миона, идёшь? — повторный вопрос звучит несколько резче, дверная ручка дёргается. — Зачем ты закрылась, милая?

В слове «милая» не слышно ни грамма заботы, скорее скрытая угроза, припорошённая налётом мнимой любви.

Гермиона застывает у зеркала, снова смотрит на своё отражение и повторяет одними губами:

— Меня зовут Гермиона Грейнджер, у меня есть муж Теодор Нотт и дочь Роуз, которых я не помню.

В произнесённое веры нет, страх облепляет грудную клетку ледяными лапами, противно дышит в ухо.

Она поворачивается к двери и стискивает зубы покрепче. Через двенадцать часов круг начнётся заново, времени, чтобы выяснить правду, остаётся всё меньше. Дабы не вызывать подозрений, надо играть по правилам, установленным Ноттом.

Гермиона Грейнджер — примерная мать и жена, пусть она этого и не помнит.

— Доброе утро, малышка, мама по тебе тоже соскучилась, — дверь распахивается, и Гермиона переступает порог спальни.

Все квартиры, кроме одной, на двадцатом этаже пустуют уже достаточно давно: на балконе собираются голуби, сидит на парапете Джинни Уизли, болтая ногами, и разглядывает засыпающий Лондон.

Вечерний ветер треплет лохматые волосы, хватается за подол лёгкого платья и задирает его почти до бёдер. По бледной коже разбегаются волны мурашек, в тонких пальцах подрагивает потухающая сигарета, пепел с неё кружится в воздухе.

Каждый день Джинни похож на предыдущий, размазанная череда одинаковых недель сочится между пальцев дымом и кровавыми каплями магловского вина, пустые бутылки которого стоят стройными рядами на подоконнике.

Она не выходит дальше балкона и местного супермаркета во дворе, почти не пользуется магией — лишь для сна без сновидений и быстрой уборки — и ни с кем не общается. Целые дни занимают колдографии в пухлом семейном альбоме и бесчисленные пересчёты бутылок.

Фред улыбается на вокзале Кингс-Кросс, Фред летает на метле в Хогвартсе, Фред поджигает фейерверк вместе с Джорджем.

Фред, Фред, Фред, Фред. Порванное колдофото и зияющая дыра в сердце идут рука об руку.

Раз в месяц приезжает Рон, оплачивает квартиру и в тысячный раз осторожно спрашивает, не хочет ли она погулять или вернуться в Нору. Джинни молчаливо мотает головой и послушно улыбается, когда брат вынуждает её дойти до магазина; смотрит на пакеты с продуктами, но не может себя заставить произнести и слова.

Час тишины заканчивается, он оставляет на столе пару купюр на ближайший месяц и аппарирует из гостиной. Когда рыжая макушка окончательно исчезает в вихре, Джинни опускается на колени на ковёр и плачет, спрятав лицо в трясущихся ладонях.

Всё повторяется по новой: колдографии, бокал с красными подтёками, бесчисленные сигареты на пустом балконе, ветер, развевающий платье.

Сегодня ничего не меняется, Джинни садится на парапет и болтает ногами. Под подошвами старых кроссовок бегают маленькие муравьишки-люди, закатное солнце мягко скользит по покатым крышам домов. На самом деле жить в магловском районе не так уж и плохо, даже можно привыкнуть.

— Перегрелась на летнем солнышке, Уизли, и решила сигануть с двадцатого этажа? — хриплый голос за спиной раздаётся так резко, что Джинни почти соскальзывает вниз.

Рука нервно дёргается, пальцы стискивают выступающий камень, и сигарета летит в пустоту двора.

Рон приезжал позавчера; кроме него, никто из знакомых не знает, где она живёт, — соответственно, это кто-то иной. Подсознание нервно нашёптывает нужное имя, но Джинни мотает головой, отказывается от неприятных подсказок.

Они с Малфоем не виделись несколько лет и не увидятся ещё столько же, если не больше. Вероятность того, что он арендовал квартиру в её доме, спрятанном в глубине магловского Лондона, ничтожно мала.

— Вероятность купить квартиру в одном доме ничтожно мала, конечно, но всё же присутствует, — гласные тянутся так, словно вот-вот норовят порваться. — Слезешь? Или хочешь, чтобы твой брат сломал мне шею раньше, чем я нормально обживусь?

Джинни осторожно поворачивается и спрыгивает с парапета. Малфой стоит в дверях, смотрит на неё, чуть прищурившись: поначалу кажется, что надменно, но тревога на краю радужки выдаёт истинные намерения.

За два года он почти не изменился: стал чуть шире в плечах, отрастил волосы и сменил мантии на магловскую одежду — видимо, после приговора.

— Уизел сказал, что ты здесь живёшь в одиночестве. Наверняка разучилась общаться с реальными людьми?

— Шпионишь, как в школе? — Джинни хмуро складывает руки на груди, отступает назад и касается спиной холодной кирпичной стены.

Неожиданная встреча застаёт врасплох и выбивает из-под ног остатки твёрдой почвы. После выпускного она думала, что навсегда оставила Малфоя в прошлом, но сейчас понимает, что в глубине души осталось что-то болезненно слабое, отчаянно тянущееся к нему сквозь внешнюю броню.

— Не шпионю, случайно встретил Уизела и узнал, — Малфой нервно улыбается и пожимает плечами. — Извини, не хотел напугать.

— Он Уизли, а не «Уизел», — предателям не доверяют и не любезничают с ними в ответ. — До скорой встречи.

Джинни боится остаться с ним наедине, потому что сейчас вообще не время. Она — в своём тягучем сером, из которого не хочет и не может выбраться, Малфой тут лишний.

— Извини, — толкает его плечом, когда проходит мимо, и идёт к себе. — Извини, Джинни, я не хотел.

— С новосельем, — она вынуждает себя слабо улыбнуться, уже стоя у квартиры, и поскорее дёргает дверь, чтобы не слышать ответа.

Привычная рутина нарушена, и пальцы предостерегающе дрожат.

* * *

Громкий стрекот звонка разлетается по всей квартире, струйка вина стекает по дрожащим пальцам и остаётся на подоле голубого платья кроваво-алым пятном. Джинни с трудом разлепляет отяжелевшие веки и, шатаясь, поднимается; вместо слов изо рта вырывается лишь хриплое, неразборчивое мычание.

От неловких движений бокал опасно качается, так и норовит пролить ещё немного и залить альбом. Фред открывает рождественские подарки, машет рукой; крупная капля расплывается по его улыбчивому лицу.

— Что надо? — Джинни с трудом доползает до двери, дёргает защёлку и опирается на косяк, чтобы не упасть.

— Привет, я принёс бутылочку в честь новоселья, думал, что…а, вижу, ты уже отметила, — на одном дыхании произносит Малфой и перебивает сам себя. — Всё в порядке?

— Говорю же, что ты шпионишь, — Джинни глупо хихикает, прикусывает нижнюю губу.

Она плохо понимает, что происходит, видит лишь расплывчатые очертания силуэта и белое пятно рубашки с подвёрнутыми до локтя рукавами. Щурится и снова смеётся.

— Тебе помочь? — Малфой осторожно касается мокрого пятна на подоле. — Пролила что-то или это…ммм…ну…

— Вино, — его замешательство вызывает новый взрыв хохота.

Джинни замолкает так же резко, как начинает. Несколько секунд она пристально смотрит на Малфоя, а затем разворачивается и возвращается обратно в комнату, где на полу лежит перевёрнутый на альбом бокал.

— Могу зайти? — раздаётся из коридора, но она молчит.

В такие моменты жизнь кажется нереальной: череда картинок прыгает перед глазами мутными образами, сливается друг с другом и превращается в одно сплошное пульсирующее нечто.

Джинни отпивает из открытой бутылки и опускается на колени, осторожно вытирает колдофото Фреда, разглядывает его лицо так, словно видит впервые. Никто не догадывается, но в ту ночь под развалинами все Уизли оставили значимую частичку себя, вырванную из самого сердца.

— Я зашёл, — негромко сообщает Малфой и останавливается на пороге комнаты. — Красивый вид из окна.

— Что ты чувствовал, когда мы переспали на выпускном? — невпопад спрашивает Джинни, наблюдает за ним в полутьме спальни. Холодный поток воздуха действует отрезвляюще, буквы успешно складываются в слова.

Лунный свет проникает сквозь плохо задёрнутые шторы и скользит по бледной коже и светлым волосам, делая их ещё белее. Малфой пугается вопроса и искажает губы в подобие усмешки, больше напоминающей оскал; боится, что жизнь Джинни такая из-за него.

— Восхищение и самодовольную гордость.

— Наконец-то обогнал Поттера? — пятно на голубом платье становится шире.

— Наконец-то добился руки девушки, в которую влюблён, — аккуратно поправляет Малфой и садится рядом.

— Ты ушёл с утра, — она балансирует на грани реальности, отчаянно сосредотачивается на том, что он говорит.

— Не захотел портить тебе жизнь. У меня после школы были только суды и заключения, поэтому я написал записку с извинениями, — принесённая бутылка шампанского откупоривается с тихим шипением.

— Выкинула её, такое унизительно читать, — Джинни скользит пальцем по переплёту.

Ей хочется заставить Малфоя чувствовать вину, упиваться его стыдом, потому что сама она уже давно ничего не чувствует. Плевать на восьмой курс, выпускной и горячие поцелуи на ключицах — они давно растворились в памяти.

— Прости меня, я думал, что таким образом сделаю всё аккуратно и причиню меньше боли, чем вживую, — он шумно дышит и кашляет. — Сегодня, когда приехал с вещами, увидел твоего брата, и он любезно рассказал, что ты здесь живёшь. Сказал, чтобы я не смел к тебе подходить и разговаривать с тобой, если встречу.

— И ты нарушил его просьбу через несколько минут? — Джинни поднимает голову и улыбается самыми уголками губ.

Ей не смешно: рот сам помнит привычно-вымученные движения.

— Ты сидела на самом краю, я испугался, — Малфой делает очередной глоток. — Прости меня, Джин, надо было всё объяснить и решить вживую. Я не хотел, чтобы ты моталась по судам, чтобы сидела в зале и нервничала, портила свою жизнь ради будущего, которое могло и не наступить.

«Оно в любом случае не наступило», — вертится на языке, но Джинни молчит и лишь кивает, опустив взгляд.

На выпускном в крови бурлили возбуждение и похоть, пахнущие смородиновым ромом; она на несколько часов забыла о раздирающих душу слезах и целовала Малфоя, ощущая себя победительницей.

На следующее утро всё испарилось: похмелье забрало с собой радостные ожидания и оставило лишь очередной маленький шрамик, приютившийся на краю души.

— Ты больше меня не любишь? — осторожно спрашивает Малфой, и голос его заметно дрожит.

Джинни пожимает плечами и неспешно шепчет:

— Я никого не люблю.

— Даже себя?

— Даже себя, — вместо вина на платье капают слёзы, губы трясутся, все слова застревают в горле.

— Тебе не обязательно отвечать взаимностью, я думаю, что моей любви хватит на нас обоих, — Малфой привлекает её к себе, гладит по волосам и целует кончики пальцев. — А ты отдыхай и не думай об этом.

Джинни послушно закрывает глаза и, тихонько всхлипывая, прижимается к Малфою покрепче. От него пахнет сладковатым шампанским, табачным дымом и знакомыми кислыми шипучками из «Сладкого Королевства», как и в их последнюю встречу.

Сегодня он не уйдёт к себе домой.

* * *

Все квартиры, кроме двух, на двадцатом этаже пустуют уже достаточно давно, на балконе собираются голуби, сидит на парапете Джинни Уизли, болтая ногами, и разглядывает засыпающий Лондон. Драко Малфой обязательно сидит рядом и крепко обнимает её за плечи.

Что бы ни случилось, он никогда не позволит Джинни упасть. Никогда.